Царский крест. Правда о благочестивой жизни и мученической кончине Императора Николая II и его семьи

Глава

Оглавление

I. «Не желаем делать из них оранжерейных цветов…»

Детство и юность Государя Николая II

II. «Мы связаны узами на всю жизнь…»

Бракосочетание Цесаревича Николая

III. «Обручение с Россией».

Восшествие на престол Императора Николая II

IV. «Душа у него, что хрусталь...»

Государь как высоконравственный человек

V. «Царица-мученица Александра…»

Нравственный облик Императрицы

VI. «У России два союзника – армия и флот».

Забота Императора об армии

VII. «Им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия!»

Русско-японская война и революционное движение 1905–1907 годов

VIII.«Сокровенная драма жизни».

Рождение наследника – Цесаревича Алексея

IX. «Точно солнышко ясное прокатило...»

Царские дети

X. «Я обречен на страшные испытания…»

Предсказания Крестного пути

XI. «Дайте государству 20 лет покоя, и вы не узнаете России…»

Россия между двумя войнами

XII. «Царствуй на страх врагам, Царь православный!»

Начало Первой мировой войны

XIII. «Страшно трудное и утомительное время…»

Царская Семья во время войны

XIV. «Не посрамим Земли Русской!..»

Государь во главе армии

XV. «С Царем посчитаемся как следует…»

Подготовка Февральского переворота

XVI. «Кругом измена и трусость, и обман…»

Падение самодержавия в России

XVII. «“Везде измена – царь в плену!”

И Русь спасать его не встанет…»

Арест Николая II и заключение в Царском Селе

XVIII. «Император чист, как кристалл…»

Деятельность Чрезвычайной Следственной Комиссии

XIX. «Я всего лишь экс…»

Не царская жизнь в Царском Селе

XX. «Не стало Родины великой…»

Отправка в Тобольск. Большевистский переворот

XXI. «Боже, Царя сохрани

В ссылке, в изгнанье, вдали…»

Переезд в Екатеринбург

XXII. «Кровь Его на нас и на детях наших…»

Злодейское убийство Царской Семьи

Слово Господне учит нас тому, что в Божием мире все устроено премудро, нет ничего случайного и бессмысленного, нет простых совпадений. Поэтому для верующих людей глубоко символичен тот факт, что Император-страстотерпец Николай II родился в день памяти ветхозаветного праведника Иова Многострадального, в самых тяжких бедствиях и страданиях явившего глубочайшее терпение и непоколебимую верность Богу. Эта столь значимая духовная параллель проходила через всю жизнь последнего российского Царя и для него самого была образом, по которому выстраивалась его судьба. Самодержавный правитель огромной страны, глава замечательной, истинно христианской семьи, счастливый муж и отец насильственно был отрешен от власти, вынужденно передал престол своему брату с горькими словами: «Кругом измена и трусость, и обман!» С этого начался последний скорбный путь Царской Семьи – путь мучительных испытаний, тяжких страданий, нравственных переживаний, унижений и гибели от рук их кровавых палачей.

Сколько грязи, злобы, клеветы было излито на царственных страстотерпцев! Но ничто не смогло запятнать чистоты их мученического подвига, величия их жертвы во имя своей страны, своего народа, ничто не воспрепятствовало прославлению их в лике святых. И теперь множество верующих людей, чувствуя особую силу их заступничества за Россию, может с верой, надеждой и любовью взывать к ним: «Святые царственные страстотерпцы, молите Бога о нас!»

«Не желаем делать из них оранжерейных цветов…»Детство и юность Государя Николая II

Император Николай II родился в Царском Селе 6 (19) мая 1868 г. Он был первенцем в семье Царя-миротворца Александра III и Марии Феодоровны, дочери датского короля Христиана IX, и воспитывался как Наследник престола в строгости под бдительным наблюдением своего августейшего отца. Требования Александра III к наставникам его сыновей были весьма суровыми. «Ни я, ни Великая Княгиня не желаем делать из них оранжерейных цветов. Они должны хорошо молиться Богу, учиться, играть, шалить в меру. /…/ Учите хорошенько, повадки не давайте, спрашивайте по всей строгости законов, не поощряйте лени в особенности. Если что, то адресуйтесь прямо ко мне, а я знаю, что нужно делать. Повторяю, что мне фарфора не нужно. Мне нужны нормальные, здоровые русские дети. Подерутся – пожалуйста. Но доказчику – первый кнут. Это – мое самое первое требование» (из инструкций, данных Александром III первой учительнице его сыновей Александре Олленгрэн).

Воспитывался будущий Царь в классической английской традиции – на спартанский манер. Отец приучал его спать на простой солдатской кровати с жесткой подушкой, по утрам обливаться холодной водой, на завтрак есть простую кашу. Большое внимание уделялось спорту, танцам, верховой езде, иностранным языкам. С раннего детства его приучали к строгому порядку и дисциплине, день был расписан по минутам. Он мог позволить себе немногое из того, что было доступно сверстникам – нельзя было вести себя шумно, привлекать к себе внимание играми и детской возней, не допускались неразрешенные прогулки, бесконтрольные забавы, кругом постоянно были придворные, слуги и наставники, необходимо было подчиняться придворному этикету. Но в то же время царивший в семье дух был подлинно демократичным. Сын учительницы царских детей полковник Владимир Олленгрэн, который рос вместе с Николаем и его братом Георгием, вспоминал такие характерные эпизоды из своего детства:

«Однажды в зимний день я что-то делал в саду и вижу: прямо на меня, в одном сюртуке, идет действительно Великий и благоговейно уважаемый Князь Александр Александрович, подходит ко мне и спрашивает:

– Володя! А где же Ники?

Я ответил:

– Его Высочество за горой чистит снег.

Великий Князь, подумав немного, сказал:

– Слушай, Володя. Для тебя Великий Князь здесь – только я один. А Ники и Жоржик – твои друзья, и ты должен звать их Ники и Жоржик. Понял?

– А мне мама велела…

– Правильно. Маму слушаться необходимо, но это я тебе разрешаю и сам с мамой поговорю. Понял?

/…/ Большую радость и удовольствие доставлял нам приезд во дворец четырех нянек-кормилиц, пестовавших и самого отца (Александра III. – Примеч. авт.), и его детей. …Все Романовы, у которых были русские мамки, говорили по-русски с простонародным налетом. Так говорил и Александр Третий. Если он не следил за собой, то в его интонациях, как я понял впоследствии, было что-то от варламовской раскатистости. И я сам не раз слышал его «чивой-то». Выбирались мамки из истовых крестьянских семей и по окончании своей миссии отправлялись обратно в свои деревни, но имели право приезда во дворец, во-первых, в день Ангела своего питомца, а во-вторых, к празднику Пасхи и на елку, в день Рождества. …Александр Третий твердо знал, что его мамка любит мамуровую пастилу, и специально заказывал ее на фабрике Блигкена и Робинсона. На Рождестве мамки обязаны были разыскивать свои подарки. И так как мамка Александра была старенькая и дряхленькая, то под дерево лез сам Александр с сигарой и раз чуть не устроил пожара. Эта нянька всегда старалась говорить на “вы”, но скоро съезжала на “ты”. У нее с ним были свои “секреты”, и для них они усаживались на красный диван, разговаривали шепотом и иногда явно переругивались. …Всех этих нянек поставляла ко двору деревня, находившаяся около Ропши. Каждой кормилице полагалось: постройка избы в деревне, отличное жалованье и единовременное пособие по окончании службы.

Приезд этих нянек, повторяю, доставлял нам большое удовольствие, ибо как-то нарушал тот однообразный устав, которым была ограничена наша маленькая жизнь.

/…/ Вспоминаю, как иногда, выезжая, например, в театр, родители заходили к нам прощаться. В те времена была мода на длинные шлейфы, и Мария Федоровна обязана была покатать нас всех на шлейфе и всегда начинала с меня. Я теперь понимаю, какая это была огромная деликатность – и как все вообще было невероятно деликатно в этой очаровательной и простой семье. И потому я горько плакал, когда прочитал, что Николай Второй записал в своем предсмертном дневнике: “Кругом – трусость и измена”. Но… этого нужно было ожидать.

Мы малодушны, мы коварны,

Бесстыдны, злы, неблагодарны;

Мы сердцем хладные скопцы,

Клеветники, рабы, глупцы…»

По отзывам, Ники, как его называли в семье, рос кротким, ласковым, сострадательным мальчиком, был не заносчив, скромен, уступчив, вежлив и искренне благочестив. Его глубоко трогало всякое человеческое горе. Близкие отмечали: «У Николая душа чистая, как хрусталь, и горячо всех любящая». О его детских годах сохранилось множество трогательных воспоминаний близких ему людей.

Из воспоминаний полковника В.К. Олленгрэна:

«Занятия сперва захватили Великого Князя. Мир тетрадок, которые ему казались сокровищами, которые жалко пачкать чернилами, сначала мир очаровательных и таких, в сущности, простых книг, как “Родное слово”, с картинками, от которых нельзя оторваться. В особенности занимала его картинка “Вместе тесно, а врозь скучно”… Совершенно очаровало его стихотворение “Румяной зарею”. Не знаю, то ли уютный ритм этих строф, то ли самые картины утра, выраженные в стихе, но он все просил маму, чтобы она читала, и, когда она читала, он благоговейно шевелил губенками, повторяя слова. И опять его больше всего завораживала фраза: “Гусей караваны несутся к лугам”. Я, признаться, не понимал этого, но чувствовал, что это – интересно, как-то возвышенно, что это – какой-то другой склад, …и вот по этой линии я инстинктивно чувствовал его какое-то превосходство надо мной. Мне было смешно, когда он думал, что эта книга – только одна на свете и только у него, что у других не может быть таких прекрасных книг, а я знал, что таких книг хоть завались и стоят они по двадцать пять копеек, а он не верил и совсем не знал, что такое двадцать пять копеек. Я ему иногда показывал деньги и говорил, что вот на этот медный кружок можно купить великолепную свинчатку, и он не понимал, что такое купить, а променять свинчатку на скучный медный кружок считал безумием. Он только тогда согласился писать в тетрадке, когда мама показала их целую гору в запасе. У него было необыкновенное уважение к бумаге: писал он палочки страшно старательно, пыхтя и сопя, и всегда подкладывал под ладонь промокательную бумагу.

/…/Однажды нам таинственно объявили, что родился братец. Мы знали только то, что наверх нас давно уже не пускали, и катанье на шлейфе кончилось, и маму никак нельзя видеть. Начиналась полная заброшенность. Великие Князья приуныли, осиротели, и Ники часто спрашивал:

– Мамочка больна?

Ему отвечали, что нет, не больна, но ее нельзя сейчас видеть, ей некогда, дедушка (Император Александр II. – Примеч. авт.) задерживает, уезжает рано и приезжает поздно. Дети как-то осунулись, потускнели, стали плохо есть, плохо спать. Жоржик плакал по ночам, и Ники, подбежав к кровати голыми ножками, трогательно успокаивал его, утешал и говорил:

– Гусей караваны несутся к лугам…

Ложился с ним в кроватку и вместе засыпал. Вообще, Ники не мог съесть конфетки, не поделившись.

…А то вот мы встали, все трое, кто хватил того, кто – другого, все спешат, глотают не жуя, несмотря на все запреты и замечания, и у всех – одна только мысль: поскорее в сад, на вольный воздух, поноситься друг за другом в погоне, устроить борьбу и, по возможности, чехарду, которую Ники обожал. Другое, что он обожал, это – следить за полетом птиц. Через многие десятки лет я и теперь не могу забыть его совершенно очаровательного личика, задумчивого и как-то… тревожного, когда он поднимал кверху свои нежные, невинные и какие-то святые глаза и смотрел, как ласточки или какие-нибудь другие птицы вычерчивают в небе свой полет.

/…/ В Ники было что-то от ученика духовного училища: он любил зажигать и расставлять свечи перед иконами и тщательно следил за их сгоранием… Заветным его желанием было облачиться в золотой стихарик, стоять около священника посредине церкви и во время елеопомазания держать священный стаканчик. Ники недурно знал чин служб, был музыкален и умел тактично и корректно подтягивать хору. У него была музыкальная память, и в спальной очень часто мы повторяли и “Хвалите” с басовыми раскатами, и “Аллилуия”, и особенно – “Ангельские силы на гробе Твоем”. Если я начинал врать в своей вторе, Ники с регентской суровостью, не покидая тона, всегда сурово говорил: “Не туда едешь!” /…/ Он так любил изображение Божией Матери, эту нежность руки, объявшей Младенца, и всегда завидовал брату, что его зовут Георгием, потому что у него такой красивый святой, убивающий змея и спасающий царскую дочь.

/…/ В [Великую] Пятницу был вынос Плащаницы, на котором мы обязательно присутствовали. Чин выноса, торжественный и скорбный, поражал воображение Ники, он на весь день делался скорбным и подавленным и все просил маму рассказывать, как злые первосвященники замучили доброго Спасителя. Глазенки его наливались слезами, и он часто говаривал, сжимая кулаки: “Эх, не было меня тогда там, я бы показал им!” И ночью, оставшись втроем в опочивальне, мы разрабатывали планы спасения Христа. Особенно Ники ненавидел Пилата, который мог спасти Его и не спас. Помню, я уже задремал, когда к моей постельке подошел Ники и, плача, скорбно сказал:

– Мне жалко, жалко Боженьку. За что они Его так больно?

И до сих пор я не могу забыть его больших, возбужденных глаз.

Время до Воскресения дети переживали необычайно остро. Все время они приставали к моей маме с вопросами:

– Боженька уже живой, Диди? Ну скажите, Диди, что Он уже живой…

– Нет, нет. Он еще мертвый, Боженька.

И Ники начинал капризно тянуть:

– Диди… Не хочу, чтобы мертвый. Хочу, чтобы живой…

– А вот подожди. Батюшка отвалит крышку гроба, запоет: “Христос воскресе”, – тогда и воскреснет Боженька…

– Я хочу, чтобы батюшка сейчас сказал: “Христос воскресе”… Вы думаете, хорошо Ему там во гробе? Хочу, чтобы батюшка сейчас сказал… – тянул Ники, надувая губы.

– А этого нельзя. Батюшка тебя не послушается.

– А если папа скажет? Он – Великий Князь.

– И Великого Князя не послушает.

Ники задумывался и, сделав глубокую паузу, робко спрашивал:

– А дедушку послушается?

– Во-первых, дедушка этого не прикажет.

– А если я его попрошу?

– И тебя дедушка не послушается.

– Но ведь я же его любимый внук? Он сам говорил.

– Нет, я – его любимый внук, – вдруг, надувшись, басом говорил Жоржик. – Он мне тоже говорил.

Ники моментально смирялся: он никогда и ни в чем не противоречил Жоржику. И только много спустя говорил в задумчивости:

– Приедет дедушка, спросим».

Флигель-адъютант А.А. Мордвинов в своих воспоминаниях «Из пережитого» приводит рассказ своего тестя Карла Иосифовича Хиса, воспитателя Цесаревича Николая:

«“Бывало, во время крупной ссоры с братьями или товарищами детских игр, – рассказывал Карл Иосифович, – Николай Александрович, чтобы удержаться от резкого слова или движения, молча уходил в другую комнату, брался за книгу и, только успокоившись, возвращался к обидчикам и снова принимался за игру, как будто ничего не было. Он был очень любознателен и прилежен, вызывая даже этим добродушные насмешки других, и чрезвычайно увлекался чтением, проводя большую часть свободного времени за книгой. Любил также, чтобы ему читали, и сам отлично читал вслух. Однажды мы читали вместе с маленьким Николаем Александровичем один из эпизодов английской истории, где описывался въезд короля, любившего простонародье; толпа восторженно кричала: “Да здравствует король народа”. Глаза у мальчика так заблистали, он весь покраснел от волнения и воскликнул: “Ах, вот я хотел бы быть таким”, но я сейчас же ему заметил: “Вы не должны быть Государем одного лишь простого народа, для Вас все классы населения должны быть равны, одинаково дороги и любимы”.

Это интимное желание быть любимым “многими”, “всеми”, по преимуществу простыми людьми, и притом только русскими, хотя и было запрятано у Николая Александровича очень глубоко, все же чувствовалось во многих случаях и впоследствии, когда он достиг зрелого возраста и стал Императором. Его простую, незлобивую, беспритязательную, глубоко верующую, застенчивую натуру тянуло более к бесхитростным людям, с душой простого русского человека. Во внутреннем мире крестьянства, составлявшем три четверти его подданных, Государь, видимо, искал все те черты, которые были ему дороги и которые он так редко встречал в окружавшей его среде. Это любовное чувство к простому народу мне приходилось неоднократно наблюдать во время многочисленных разговоров Государя с крестьянами. Оно всегда проявлялось в особой, легко уловимой, задушевной интонации его голоса, в чутком выборе задаваемых вопросов, в высказывающихся затем по окончании разговора впечатлениях – неизменно доверчивых, добродушно-ласкательных и заботливых».

Фрейлина баронесса С.К. Буксгевден вспоминала, как Николай II рассказывал своим дочерям во время прогулки поразительный эпизод из своего детства:

«Когда я был маленьким, меня ежедневно посылали навещать моего деда (Александра II. – Примеч. авт.). Я помню то, что на меня произвело в раннем детстве большое впечатление. Мои родители отсутствовали, а я был на всенощной с моим дедом в маленькой церкви в Александрии. Во время службы разразилась сильная гроза. Молнии блистали одна за другой. Раскаты грома, казалось, потрясали и церковь, и весь мир до основания. Вдруг стало совсем темно. Порыв ветра из открытой двери задул пламя свечей, зажженных перед иконостасом. Раздался продолжительный раскат грома, более громкий, чем раньше, и вдруг я увидел огненный шар, летевший из окна прямо по направлению к голове Императора. Шар (это была молния) закружился по полу, потом обогнул паникадило и вылетел через дверь в парк. Мое сердце замерло. Я взглянул на моего деда. Его лицо было совершенно спокойным. Он перекрестился, так же спокойно, как и тогда, когда огненный шар пролетал около нас. Я почувствовал, что это и немужественно, и недостойно так пугаться, как я, я почувствовал, что нужно просто смотреть на то, что произойдет, и верить в Господню милость так, как он, мой дед, это сделал. После того как шар обогнул всю церковь и вдруг вышел в дверь, я опять посмотрел на деда. Легкая улыбка была на его лице, и он кивнул мне головой. Мой испуг прошел. И с тех пор я больше никогда не боялся грозы. Я решил всегда поступать как мой дед, давший мне пример исключительного хладнокровия».

С 1877 г. началось систематическое обучение Цесаревича под общим руководством генерал-адъютанта Данилевича. Первые 8 лет были посвящены курсу гимназии с заменой древних языков основами минералогии, ботаники, зоологии, анатомии и физиологии, введено преподавание английского языка и расширено изучение французского и немецкого, политической истории и русской литературы. (В десятилетнем возрасте Наследник имел еженедельно 24 урока, к 15 годам их стало более 30). В следующие 5 лет прекрасно одаренный природными способностями Цесаревич получил высшее юридическое, военное и экономическое образование, его педагогами были выдающиеся преподаватели, профессора высших учебных заведений. Религиозное образование ему давал духовник Царской Семьи протоиерей Иоанн Янышев. Все преподаватели отмечали усидчивость и аккуратность своего высокородного ученика. Обладая прекрасной памятью, раз прочитанное или услышанное он запоминал навсегда. То же касалось и людей, их имен, должностей, обстоятельств жизни (впоследствии многие из общавшихся с Государем поражались, что он мог в разговоре вспомнить эпизод многолетней давности из служебной биографии собеседника, безошибочно называл имя и звание человека, виденного мельком). Особенно основательно будущий Император Всероссийский изучал военные науки, курс которых включал военную географию и историю военного искусства, боевую подготовку войск, стратегию, тактику и фортификацию, артиллерию, военную администрацию, геодезию и картографию и др. С практикой военного дела Наследник ознакомился, состоя в рядах лейб-гвардии Гусарского и Преображенского полков и лейб-гвардии Конной Артиллерии, будучи образцовым офицером, не пользующимся никакими привилегиями. Уже находясь на троне, он остался в чине полковника, присвоенном ему отцом в 1892 г., считая неудобным в его положении получение новых званий, и даже предпочитал, чтобы к нему так и обращались.

С 1889 г. Николай Александрович начал приобщаться к государственным делам, председательствуя в комитетах, заседая в Государственном Совете и Комитете Министров, сопровождая своего отца в его многочисленных поездках по России. В 1890–91 гг. молодой Цесаревич с образовательной целью совершил 9-месячное путешествие через Австрию, Грецию и Египет в Индию, Китай и Японию, вернувшись в Петербург через Сибирь. В Японии, в городе Отсу, он получил сабельное ранение головы от руки фанатика-полицейского, покушавшегося на жизнь Наследника русского престола.

«29 апреля 1891 г. при посещении г. Отсу на Николая Александровича было совершено покушение. Второй раз в жизни он оказался буквально на волосок от смерти. Первый раз это случилось еще осенью 1888 г. Тогда Царская Семья в полном составе возвращалась после посещения Кавказа. Царский поезд тянули два локомотива. …До Харькова оставалось ехать менее часа. /…/ Все вдруг куда-то исчезло… Императрица Мария Феодоровна помнила, что все вокруг как-то сразу закачалось, раздался страшный треск, и она пришла в себя под грудой обломков. …Выбралась на свет и оказалась перед грудой щепок и исковерканного металла – это все, что осталось от вагона-ресторана императорского поезда. И ни одной живой души… Ужас объял ее. И вдруг откуда-то перед ней появилась дочь Ксения. “Мы бросились друг другу в объятия и заплакали, – вспоминала Императрица. – Тогда с крыши разбитого вагона послышался голос сына Георгия, который кричал мне, что он цел и невредим, точно так же, как брат его Михаил. После них удалось наконец Государю и Цесаревичу выкарабкаться. Все мы были покрыты грязью и облиты кровью людей, убитых и раненых возле нас. Во всем этом была видна рука Провидения, нас спасшего”. …До конца своих дней Николай Александрович будет вспоминать тот трагический случай, рассматривая спасение как милость Господа». (Из книги А.Боханова «Император Николай II»)