- -
- 100%
- +
Пролог. Июль (Александр).
Восемь лет назад.
У скорости всегда один запах — смесь бензина и страха. Только приправляют его по-разному. В Формуле-1, куда мы все метим, это, говорят, дорогой одеколон спонсоров, перегретая телеметрия и озон от высоковольтных проводов гибридных двигателей. В нашей же Формуле-2, где мы грызём асфальт, приправа попроще: пот, въевшийся в огнеупорное бельё, жжёная резина и кофе. Кофе из пластиковых стаканчиков, который пахнет дешевизной, но без него никак.
Воздух над паддоком сегодня особенный. Июльское солнце лупит по бетонным плитам, и над боксами дрожит мутное марево. Оно плавит очертания машин, превращая наши «тачки» в хищные миражи. Пахнет перегретым моторным маслом, оно с тихим шипением капает с картера на раскаленный коллектор. И ещё пахнет надеждой. Дешёвой, липкой, как пролитая кола под сиденьем, но от этого не менее обжигающей.
Формула-2 — это не глянцевые яхты Монако, куда мы все стремимся. Это грязь под ногтями, живой драйв и вечный поиск спонсоров. Это видавшие виды болиды, которым уже не один год, моторы, которые трудятся, и синяки от пятиточечных ремней безопасности, расцветающие на ключицах после каждой жёсткой шиканы. Но для нас, двадцатилетних идиотов, это — всё. Это наш трамплин в большую жизнь. Наш личный космодром.
Мне двадцать, и я, мать его, бессмертный. Это я так думаю…
Александр Михеев. Для друзей и для тех, кто хочет залезть ко мне в душу — Саня. Для соперников на трассе — головная боль с вечно включенным режимом «атака». В иностранные форумы русским всегда было тяжело пробиваться, но я так просто не отдам своё место. Про таких, как я, говорят: «талантливый, но горячий». Я же говорю проще: у меня просто педаль газа всегда в полу, а веры в свою удачу больше, чем мозгов в черепной коробке. И именно поэтому у меня есть Даня.
Мой гоночный инженер — Даниэль Морган Спирс, или же Дэн. Хотя по привычке могу назвать его Даней. В ответ он зовёт меня чаще не Саней или Сашей, а Алексом. Звучит так, будто я американский подросток… Через пару месяцев ему будет двадцать лет, как и мне, но по внутренним ощущениям — все тридцать пять. Он — мой якорь в этом безумном мире ревущих моторов.
Познакомились мы год назад на каких-то гонках. Мой гоночный инженер тогда не выучил телеметрию и «устал со мной работать». Но Дэн, хоть и был просто зрителем не побоялся подойти и заговорить. Я тогда поржал: «Медик? Будешь бинты на переломы накладывать или пульс щупать?». А он в ответ начал разбирать мой же круг, который я выкладывал на YouTube пару недель назад. Там были такие цифры по точкам торможения и разгона, что у меня глаза на лоб полезли. Я понял: этот «медик» видит трассу так, как я не вижу даже из кокпита…
В тот раз мне удалось забрать первое место. Я уговорил директора и с тех пор мы неразлучны. Он — мозг, хладный, расчётливый, как процессор в этих его дурацких очках. Я — руки, сердце и педаль газа. И вместе мы, чёрт возьми, хорошая команда.
Сегодня квалификация перед гонкой. Дэн сидит в боксе на пит-уолле, низкая бетонная стена отделяет его от ревущей трассы. На нём рубашка-поло, поверх накинута ветровка команды, а на голове — наушники с микрофоном. Мониторы перед ним светятся графиками телеметрии. Он поправляет очки в тонкой металлической оправе. Жест, который я знаю наизусть — он так делает, когда волнуется или когда я творю какую-то дичь на треке. Взгляд у него цепкий, сканирует цифры быстрее, чем я прохожу поворот. В руках планшет с данными, в ушах — прямая связь со мной. Моя «персональная линия жизни».
— Третий сектор проседает, Алекс. — Голос в моих наушниках звучит спокойно, без паники, будто мы на лекции в аудитории, а не на скорости 240 километров в час. — На выходе из шиканы газ открываешь на доли секунд раньше, чем нужно. Задние колеса буксуют. Теряешь две десятые. А для поула нам нужны полторы.
Я сжимаю руль так, что костяшки пальцев белеют под перчатками. Пот проступает на лбу, солнце бьет в щель шлема.
— Так резина хреново прогрета, Дэн! — говорю я в ответ, перекрикивая рев мотора и свист ветра. — Сцепления ноль, поэтому она и плывёт!
— Не ной. Сцепление есть, просто ты торопишься. Хочешь выиграть время там, где его нет. Сбавь обороты на входе в шикану. Как на симуляторе полночи вчера делали. Помнишь траекторию?
Я закатываю глаза. Симулятор, твою мать… Я до сих пор вижу эти чёртовы зелёные линии, когда закрываю глаза. Тысячу часов мы проторчали на тренажёре команды за этой виртуальной байдой. Но, чёрт возьми, это работает. Потому что он знает мой мозг лучше меня самого.
— Понял… Ещё круг попробую.
— Давай. И помни: точка торможения та же, что и на разминке. Не раньше. Доверься данным, а не своему инстинкту самоубийцы: он у тебя бракованный.
Последний круг квалификации. Тот самый, где решается всё: где ты будешь завтра на стартовой решётке — впереди всех или в заднице. Я вхожу в злосчастную шикану. Внутри всё кричит: «Тормози! Стена близко!». Но я вспоминаю его слова: «Ты просто торопишься». Я заставляю себя нажать на тормозную педаль в той точке, что мы обсуждали, ни раньше. Машину дико кидает, корму срывает в занос, резина визжит так, будто её режут. Я чувствую, как вибрация отходит в руль, как позвоночник вжимается в сиденье. Я сбрасываю газ ровно настолько, насколько нужно, чтобы поймать этот скользящий баланс. Даю машине время подумать. И только потом — резко, до упора, педаль в пол.
Мотор взрывается ревом.
— Идеально! — кричит Дэн мне в уши так, что я на секунду глохну. В его голосе, всегда таком ровном, сейчас звенит мальчишеский восторг. — Ты прошёл её чище, чем Феттель в прошлом году! Отжиг давай на прямой! Алекс, жми, у нас третий сектор зелёный!
Я жму, уже не думая. Я сливаюсь с машиной в одно целое. Мотор ревёт на пределе семи тысяч оборотов. Мелькают отбойники, трибуны, размытое пятно неба. Клетчатый флаг проносится над головой, и я забираю второе место на стартовой решётке. Наш лучший результат в сезоне. Я ору что-то нечленораздельное в эфир и машу кулаком.
Остановившись у бокса, я вылезаю из кокпита, будто меня катапультировали. Ноги ватные, мышцы дрожат от перенапряжения. Комбинезон мокрый, хоть выжимай, но улыбка разрезает лицо пополам, до самых ушей. Я пьян адреналином и счастьем.
Дэн уже идёт ко мне, снимая наушники и кладя планшет на стул. Мы сталкиваемся на нейтральной полосе между боксами. Я со всей дури хлопаю его по плечу, так, что очки, которые он носит на кончике носа, окончательно слетают с его носа и болтаются на шнурке.
— Ты видел этот выход?! Я думал, вылечу к чертям собачьим, а она, сука, легла как влитая! Я чувствовал её!
— Видел, — Дэн поправляет очки, водружая их обратно на переносицу. Прядь русых волос прилипла к его вспотевшему лбу. Но в глазах за стеклами, обычно таких серьёзных, сейчас пляшет огонёк. Довольный блеск. — Данные не врут. Твой пульс был под сто восемьдесят, но траектория идеальная. Слушай меня всегда — и мы уедем отсюда на лимузине, а не на эвакуаторе.
— Ты, как всегда, гениален, Дэн! — Я ору, потому что в ушах ещё звенит. — Откуда ты знаешь, где именно нужно тормозить? Ты что, провидец?
Дэн пожимает плечами. Он вообще редко проявляет эмоции, но я-то вижу — ему приятно. Он снимает очки и начинает протирать стёкла краем поло.
— Я уже говорил: это всё математика, физика и нейробиология. Расчёт траектории, инерция, скорость реакции на визуальный стимул. Ты пилот, а я инженер. Мы команда. И в этой команде у каждого своя работа. Твоя — крутить руль и давить на газ. Моя — сказать тебе, когда именно это делать.
— С такими мозгами, Дэн, мы в следующих годах до Формулы-1 доедем! Вот увидишь! — хохочу я, чувствуя небывалый подъём. Весь мир сейчас кажется пластилиновым, податливым. — Монако, тоннель, поворот «Лёвс», бассейн — всё наше будет! Я тебе обещаю. Мы там ещё чай попьём.
К нам уже подтягиваются люди из паддока. Механики хлопают по спине, кто-то из соперников с завистью косится на наш, не самый мощный, но быстрый бокс. Журналисты с диктофонами ждут комментариев. И тут, сквозь пёструю толпу, я замечаю её.
Девчонка лет пятнадцати. Худая, взгляд острый, колючий, как репей, который вцепился в штанину и не оторвёшь. Тёмные, почти чёрные волосы торчат из-под выцветшей красной бейсболки. Одета в гоночный комбинезон, который наполовину расстёгнут, как часто носят гонщики после заездов. На ногах — кроссовки. Я бы прошёл мимо, не заметив, если бы не глаза. Она смотрит на меня исподлобья, волком, но при этом в её взгляде оливковых глаз плещется такое отчаянное, почти религиозное обожание, что мне становится неловко. И ещё там что-то такое… упёртое. Как будто она не просит автограф, а требует: «Ты мне должен».
В руках у неё был блокнот и чёрный маркер. Я уже собираюсь идти к журналистам, как она срывается с места и подлетает ко мне, пока я говорю с Дэном. Голос у неё звонкий, но с хрипотцой, совсем не девчачий. Да, кроме этого, в её английской речи слышится непривычный для слуха немецкий акцент. Хоть я хорошо знаю английский и свободно на нём говорю, но мне приходиться напрягаться.
— Александр, распишитесь! — Она не спрашивает, а констатирует, в это же время протягивая блокнот. — Я Регина Пегги Кейган. Я тоже буду гонщицей. Лучшей!
Я фыркаю и скашиваю взгляд на Дэна, пытаясь найти поддержку своему скепсису. Девчонка в автогонках? В этом мире пота, мата, огня и железа? У неё кукольное, почти детское личико с россыпью бледных веснушек на переносице. Тонкие руки, острые локти. Такими руками руль на перегрузках в 3G не вывернуть, тут бицепсы нужны, а не спички. И этот её комбинезон женской Формулы-Академик, который выглядит так, будто в нём до неё гоняли ещё в прошлом веке.
Я снисходительно улыбаюсь: «Ну-ну… Мы все в семнадцать Наполеоны».
— Ага, давай сюда, — говорю я тоном старшего товарища, который видел жизнь. — Сперва вырасти, водить научись так, чтобы механики не плевались, а потом уже в Формулу. Поняла, звезда?
Я беру маркер и ставлю размашистый автограф на первой странице блокнота, даже не глядя на имя, которое она там вывела. Я уже отворачиваюсь, высматривая в толпе механика с бутылкой воды: горло пересохло адски.
И вдруг я слышу голос Дэна. Он звучит иначе… Я хорошо знаю этот его тон. Так он говорит, когда в больнице видит интересный клинический случай. Не с сочувствием, а с холодным профессиональным любопытством.
Он не смеялся надо мной, когда я ставил автограф. Он вообще не издал ни звука. Просто стоял, сложив руки на груди, и смотрел на эту мелкую Регину. Смотрел серьёзно, пристально, как на свои медицинские схемы в анатомичке, изучая редкий экземпляр под микроскопом. Его взгляд скользнул по её напряжённой позе, по сбитым костяшкам пальцев (видимо, работала с механиками), по тому, как она стоит — твёрдо, врастая ногами в асфальт, несмотря на ветер и толкотню вокруг.
— Знаешь, что главное в гонках? — спросил он её негромко. В его голосе не было ни капли моего снисхождения.
Регина замерла. Её пальцы сжали блокнот с моим автографом так, будто это была не бумага, а титановая пластина. Она перевела взгляд с меня на Дэна. Я видел, как в её глазах мелькнуло замешательство, смешанное с любопытством. Обычно фанатки смотрели на меня, а не на тихого парня в очках.
— Талант? — неуверенно предположила она. — Или… быстрая машина? …Мотор поновее?
Дэн медленно покачал головой. Солнце блеснуло на стёклах его дурацких очков, на секунду превратив их в два непроницаемых зеркала. Он смотрел ей прямо в глаза, и я вдруг почувствовал себя лишним. Как будто между ними происходил какой-то свой, отдельный разговор.
— Скорость — это иллюзия. Она обманывает всех: и тебя, и машину, и время… — сказал он медленно, словно вбивая каждое слово в её сознание. — Главное — уметь вовремя нажать на тормоз. Почувствовать тот самый момент, когда ещё секунда — и ты потеряешь всё.
Он сделал паузу. Я видел, как Регина сглотнула. Даже у меня по спине пробежал холодок от его тона…
— И главное, — продолжил Дэн, чуть наклонившись к ней, чтобы быть с ней на одном уровне, — слушать того, кто говорит тебе, когда это сделать. Пилот без инженера — просто лихач на дороге. Если захочешь дальше побеждать в гонках, то запомни это… Крепко-накрепко.
Он развернулся и пошёл к нашим боксам, даже не взглянув на меня. Просто засунул руки в карманы ветровки и растворился в толпе механиков. А я стоял как дурак с открытым ртом.
«Ну, философ хренов… Студент-медик, будущий невролог, что с него взять. Сейчас начнёт мне рассказывать про нейронные связи и дофаминовые ловушки.» — подумал я.
Я пожал плечами и, улыбнувшись в камеру, пошёл давать интервью.
Девчонка с блокнотом так и осталась стоять на месте. Я был уверен, что она забудет эти странные, пафосные слова через минуту, как только мы скроемся из вида. Побежит просить автограф у гонщиков из топ-команды или пойдёт смотреть на свою старую машинку в боксе женской серии.
Я ошибался. Чертовски сильно ошибался… И эта ошибка, как и многие другие мои ошибки, будет стоить дорого. Но не ей… Ей эти слова засели в подкорку. Как шип, который не вытащить.
А пока… Пока я бессмертный, мне двадцать, и я еду в Монако за своей судьбой.
Глава 1. Золотая клетка (Регина).
Настоящее время. Гран-При Венгрии.
Перед стартом сердце стучит где-то в горле. Не в груди — именно в горле, у самого кадыка. Я чувствую пульсацию в кончиках пальцев, сжимающих руль, обтянутый алькантарой. Это мой личный метроном. Так было всегда, с самого первого картинга, когда отец запихнул меня, десятилетнюю, в кокпит и сказал: «Газуй, дочка. Или бойся, но тогда вылезай».
Я не вылезла. И сейчас не вылезу.
Если сердце перестанет биться — я умру от страха. Это аксиома. Если забьётся слишком ровно, убаюкивающе — я умру от скуки, потеряю концентрацию, пропущу точку торможения. Сейчас оно колотится, как пойманная птица в клетке рёбер. Как дикий зверь, который рвётся наружу, царапая когтями лёгкие. И это правильно. Этот ритм, этот адский, животный пульс в висках значит только одно: я всё ещё жива. Я не превратилась в функцию, в красивую картинку для спонсоров. Я — Регина Пегги Кейган. Гонщица. Пока ещё человек…
Красные огни на стартовой решётке загораются один за другим. Я не смотрю на них — я смотрю сквозь них, туда, где через 300 метров первый поворот. Но периферийным зрением фиксирую этот отсчёт.
Пять.
Воздух в лёгких становится густым. Я делаю вдох через нос. Запах химии огнеупорного подшлемника, ударяет в мозг, обостряя восприятие.
Четыре.
Мышцы бёдер напряжены, левая нога стоит на педали сцепления. Я чувствую вибрацию мотора всем телом — он передаётся через кресло-ковш прямо в позвоночник, в самый мозг.
Три.
Фред в наушнике молчит. И правильно. Сейчас не время для его холодных инструкций. Сейчас — моё время. Время инстинкта…
Два.
Я мельком смотрю на руль. На дисплее горят зелёным цифры температуры шин. Восемьдесят два градуса. Рабочая зона. Мальчики в боксах постарались, выкатали меня идеально.
Один…
Мир сужается до размерного прямоугольника лобового стекла. Три километра асфальта впереди — моя вселенная на ближайшие полтора часа. Трибуны, небо, люди, флаги — всё это исчезает, превращается в серый шум на периферии. Есть только асфальт. И мотор.
Зелёный!
Я срываюсь с места раньше, чем мозг успевает отдать команду ноге. Это рефлекс, вбитый сотней стартов. Перегрузка в 2G вдавливает меня в кресло, шея уходит глубоко в подголовник, внутренности сплющивает, прижимает к позвоночнику. На мгновение становится трудно дышать, диафрагма проседает, но это привычно. Это даже приятно…
Стартовая прямая проносится за три секунды. Мимо летят смазанные пятна зрителей на трибунах — жёлтые, красные, синие куртки. Рекламные щиты отражаются в визоре шлема. Цифры на руле колеблются в красной зоне — 7000 оборотов, 7200, 7500… Переключаюсь, даже не глядя на тахометр. Звук мотора говорит мне больше, чем любая электроника. Я слышу каждую ноту, каждое изменение.
— Третий поворот скользкий, — голос Фреда врезается в уши сквозь шум. Мой гоночный инженер. Холодный, чёткий, безупречный, как скальпель. — После утреннего дождя вода стоит на внешнем радиусе. Машину будет тащить наружу. Аккуратнее на входе.
Знаю. Я чувствую это спиной раньше, чем он открывает рот. За несколько лет в кокпите я научилась читать асфальт кожей, каждой косточкой, каждым нервом. Машина для меня — не просто кусок карбона на колесах. Это продолжение моего тела, мой экзоскелет. Руль — это мои руки, чувствующие каждую неровность, каждую песчинку. Педали — мои ноги, сросшиеся с гидравликой тормозов. Подвеска — мой позвоночник, который принимает на себя каждый стык, каждый удар бордюра, каждую вибрацию асфальта.
Я вхожу в связку. Третий поворот — быстрый левый. Машина на скорости 140 километров в час клюёт носом, центр тяжести смещается вперёд. Я вижу влажную полосу на асфальте. Она лежит вдоль внешнего круга. Блестит матовым, опасным блеском.
Интуиция орёт в голове истеричным голосом: «Сбрось! Сбрось раньше! Не рискуй, дура!» Я слышу этот голос. Он всегда орёт. Это голос моего отца, голос всех тех, кто говорил, что девушке не место в Формуле. Но интуиция — для слабаков. Для тех, кто не знает скорость.
Я бью по тормозам. Не раньше, не позже. Ровно в ту долю секунды, когда машина уже клюёт носом, перенося вес на переднюю ось. Десять метров торможения до скорости 60 километров в час. Давление в системе — 120 бар. Я чувствую, как колодки вгрызаются в карбоновые диски, как резина сжимается, цепляясь за асфальт.
Ювелирная работа. Как скальпелем по руке — одно неверное движение, и ты труп…
Отпускаю педаль. Докручиваю руль на семнадцать градусов. Машина послушно вкручивается в поворот, вгрызаясь шинами в мокрую полосу. Заднюю ось чуть сносит, я чувствую это ягодицами, мышцами спины, и мгновенно компенсирую лёгким нажатием на газ. Баланс. Равновесие на лезвии ножа.
Контроль. Полный. Абсолютный. Наркотический контроль…
Вот ради чего я живу. Не ради кубков, не ради шампанского на подиуме, не ради фотографий в глянцевых журналах. Ради этих секунд, когда мир исчезает, и остаёмся только я и машина. И мы танцуем на скорости 240 километров в час.
Я не вижу зрителей. Честно… Для меня их сейчас нет. Трибуны — просто серая полоса по краям периферийного зрения, фоновый шум, который не проходит сквозь шлем и гарнитуру. Я слышу только мотор — его ритм, его дыхание, его рокот на пределе семи с половиной тысяч оборотов. И голос Фреда в ухе, но сейчас он молчит, потому что я делаю всё идеально. Я вижу только траекторию — идеальную линию, которую вычерчиваю миллиметр к миллиметру, круг за кругом.
До финиша ещё 16 кругов, но вижу жёлтый флаг — что-то произошло и выезжает машина безопасности. Фред советует ехать на пит-стоп, менять резину. Я согласна, так что через полминуты подъезжаю к боксам. Механики уже стоят наготове. Они у нашей команды молодцы: колёса быстро меняют. Я выезжаю с пит-стопа удачно, так что мне удаётся обогнать двух гонщиков. Сейчас я лидирую, так что это не может не радовать.
Уже через четыре круга всё устраняют, и я возвращаюсь к привычной скорости, продолжая лидировать. Но Линда, моя соперница в хорошем смысле этого слова, висит у меня на хвосте. Разница в 1,8 секунд — не мало, но нужно быть осторожной.
За поворотами показывается финишная прямая. Кто-то из приглашённых гостей машет одним из флагов.
Я пересекаю линию первой.
— Регина Кейган побеждает на Гран-При Венгрии! — голос комментатора звучит в наушниках. — Это её пятая победа в сезоне! Прекрасный результат! Браво!
Я сбрасываю скорость. Мотор постепенно замолкает. Тишина в ушах вдруг звенит громче, чем ревел двигатель. Проехав круг, я выключаю зажигание, и мир вокруг становится ватным, приглушённым. Я выдыхаю. Впервые за последние полтора часа.
Воздух выходит из лёгких с хрипом, со стоном. Руки на руле дрожат мелкой противной дрожью — адреналин стремительно уходит из крови, уступая место эндорфиновой пустоте. В висках стучит, но уже не от страха. От опустошения.
Победа! Очередная победа!
Я отстегиваю ремни и выбираюсь из кокпита. Не спеша подхожу к механикам, они хлопают меня по плечам, спине и шлему, что-то кричат. Я улыбаюсь им, но улыбка приклеена к лицу, как маска.
Подиум. Шампанское ледяное, брызжет в глаза, щиплет, смешивается с потом на лбу. Пахнет виноградом и алкоголем: тошнотворно сладко. Я улыбаюсь. Улыбаюсь так, что болят скулы. Фотографы щёлкают затворами, выкрикивают моё имя, просят повернуться, посмотреть туда-сюда, улыбнуться.
— Регина, сюда! Регина, поднимите кубок выше!
Я поднимаю. Я делаю, что они просят. Я — идеальная картинка. «Швейцарская ракета». Лицо спонсоров и мечта маркетологов.
Классическое интервью… Камера смотрит мне в лицо своим холодным стеклянным глазом. Красный огонёк горит, высасывая из меня остатки жизни. Микрофон с логотипом спонсора подносят к губам. Ведущий — молодой паренек с уложенными волосами и отбеленными зубами. Смотрит на меня с обожанием щенка, которого погладили по голове.
— Регина, это просто невероятно! — его голос сочится фальшивым восхищением. — Вы просто феноменально прошли тот момент, когда начался дождь! Все поехали в боксы за промежуточными шинами, а вы остались на медиуме! Как вам удаётся сохранять такое хладнокровие?
Вопросы одинаковые каждый раз, как под копирку… И ответы у меня тоже заготовлены. Красивые, пафосные, цитируемые. Я могу произнести их во сне, под дулом пистолета, в любом состоянии.
Я смотрю прямо в объектив. Улыбаюсь той самой улыбкой, за которую меня любят спонсоры. Уверенной, немного дерзкой, с лёгким прищуром, но достаточно женственной, чтобы не распугать рекламщиков брендов.
— У страха есть только одно топливо — бездействие. — Мой голос звучит ровно, в нём нет дрожи. Я иногда сама поражаюсь, как убедительно вру. — Я сжигаю его в моторе. Жму на педали — и страх сгорает в пламени. Всё, что остаётся: это пепел и свобода впереди.
— Вау! — ведущий округляет глаза, играя на публику. — Это поэзия! Регина, вы не только гонщица, вы — философ скорости! Настоящий поэт!
Толпа за его спиной ревёт. Скандирует моё имя. Кто-то размахивает плакатом с надписью: «Регина, выйди за меня!». Кто-то протягивает фотографии для автографа. Группа девчонок лет четырнадцати в бейсболках с моим номером плачут от счастья, прижимая к груди программки.
Я машу рукой, улыбаюсь. И внутри меня — пустота. Звенящая, ледяная пустота…
Мне двадцать три года. Я лучшая в молодёжной программе команды «Crimton Ignection Motorsports Group». Первая в личном зачёте Формулы-2. Дочь человека, который когда-то привёл меня в картинг, где и началась моя карьера. Девушка, которая не боится смерти и смотрит ей в лицо каждый раз, садясь в кокпит.
Вот только смерть, кажется, боится меня. И это почему-то больше не радует. Это пугает… Потому что, когда смерть боится тебя — ты перестаешь чувствовать жизнь.
---Восемь лет назад. Паддок Формулы-2.
Мне уже шестнадцать. Я ещё никто. Подающая надежды, но всё ещё никто.
Я стою на пит-лейне после чужой гонки. Не моей — я тогда только пробивалась, смотрела, училась, впитывала каждую деталь, как губка. Но этот день я запомнила навсегда. Не из-за результатов, не из-за погоды, не из-за аварии, которой, слава богу, не случилось. Из-за одного короткого разговора.
Высокий парень в очках выходит из боксов. Я узнаю его сразу, хотя прошло чуть больше года. Та же худощавая фигура, те же очки в тонкой металлической оправе, та же манера смотреть на мир так, будто он рассматривает его под микроскопом. Дэн, тот инженер Михеева, который сказал мне слова, засевшие в подкорке как осколок стекла — не вытащить, не забыть.
Он идёт к выходу из паддока, и я срываюсь с места. Ноги несут сами. Набираю воздуха в лёгкие и подбегаю к нему, как идиотка.