Истории, опутанные паутиной

Я говорю с тобой голосами птиц беззаботных, счастливых, свободных. Я смотрю на тебя глазами канареек, грачей, киви, журавликов – оригами. Я обнимаю тебя огнём, ветром, снегом. Я желаю тебе засыпать в объятиях любимого человека. Поверь мне один только раз и сделай выбор. Пожалуйста, выбери радость, лёгкость и смех. Выбери стать солнцем. Для себя и для всех.

Облака, а можно мне с вами? От края до края, где давно не бывала. А можно с мечтою навстречу умчаться? Напрасно в окошки дождик будет стучаться. Ветер будет тревожно заглядывать за занавеску, в замочную скважину, в чьей-то опустевшей душе завывать отважно.

А можно мне на свободу? С ветром и снегом, солнцем и небом. Можно мне выше, где голоса родные всё тише и тише? Можно мне к горизонту, и вон на ту гору, где неуместны праздные разговоры?

Слышу гулкий и громкий, ясный и звонкий ответ на вопрос: "А можно?" Небо насупилось недовольно. Откашлялось. И отвечает спокойно: "Можно, милая, можно. Было. Пока ты меня не спросила".

Однажды мы прекратим повторяться. Прекратим притворяться, будто мы любим, вроде живём. В череде серых будней, плотно взгляд свой зашторив, чуда какого-то ждём.

Однажды, проснувшись в три тридцать три, ты обнаружишь, что смотришь одни и те же, день ото дня, скучные, звучные, однообразные сны. Что слова, интонации, мимика, жесты заучены до последнего вздоха. Инновациям в жизни по кругу нет ни минутки, свободной, ни места. Суета, суматоха.

Однажды, на одних только лишь морально-волевых, ты посмеешь поглубже вдохнуть, выдохнуть шумно. И снова заметишь: три тридцать три. Удивляешься? Думаешь, только в книгах и фантастических фильмах есть место магии?

Думаешь, это случайно, что последняя булочка с вишнёвой начинкой каждый вечер ждёт тебя на витрине любимого магазина? Что лифт совершенно внезапно всегда на твоём этаже?

Думаешь, источника магии не хватает? Посмотри, одуванчики! Ты же любишь цветы. Совпадение снова? Создатель чудес в любом мире, случайно ли, с умыслом сотворённом, только лишь ты.

История первая, или Как Вселенная избавилась от Страха

В одной большой-большой стране, в одном маленьком-маленьком городе жила одна большая вселенная. Она была простой девчонкой, поэтому и звали её просто – Вселенная. Жила она в прекрасном дворце, который на самом деле был самой обычной однокомнатной квартиркой. И семья у неё была самая обычная: мама Страх, папа Страх и сестра Страшилка. Вселенную все очень любили и берегли от злобного мира. Мама провожала в школу, папа на танцы, сестрёнка встречала после уроков. И никогда, никогда девчонка не ходила одна и в темноте, потому что злые павуканы только и поджидают одиноких маленьких девочек, чтобы захватить их своими огромными мохнатыми лапищами, облепить своей паутиной паучьей, да утащить в тёмный-тёмный подвал. Для чего? Ясно для чего! Высосать душу через глаз, разлить по фонарям, поджечь и осветить этот тёмный городишко. А откуда, вы думали, свет на улицах берётся? Энергосети давно не справляются. А за пределами города и вовсе мрак царит, поэтому кроме своего квартала, Вселенная и не бывал нигде в своей семилетней жизни. Такие страшилки Мама Страх рассказывала дочери.

Так и росла девочка наша, да на родительскую беду, стали ей сниться красочные сны. Где большая вода, берега крутые, птицы громкие-громкие и белые-белые. И летит девочка на спине этой птицы белой, а под ними мир огромный, разноцветный, и тёмный, и светлый. И ходят по земле ногами не злые павуканы, а обычные люди-человеки. Вот птица приближается к земле, а Вселенная оказывается в своей маленькой комнатке и просыпается. И только ночник – лохматый паук подмигивает ей зелёным глазом.

Стала Вселенная у мамы с папой спрашивать, а Страхи пуще прежнего испугались за дочь и вовсе запретили из дому выходить. Тем и занималась Вселенная, что шила куколок шестиглазых, ела, да спала. Видела один и тот же сон. И вот однажды сестра Страшилка принесла тревожные известия: ходят павуканы по домам, стучатся в двери, вешают лапшу на уши, да и выманивают души наивные. Велели Вселенной сидеть тихо и никому дверь не открывать.

Однажды наша девочка вышивала третий глаз на лице двадцать седьмой куклы, как в дверь постучали. Скучала малышка по общению, и так обрадовалась, что забыла все предостережения и открыла дверь не спрося.

– Здравствуй, девочка, а дома ли взрослые? – молвила приятная дама в красном пальто, больше похожая на учительницу, чем на злобного павукана.

– Нет, я одна совсем.

– А в школу ходишь ли ты, милое дитя?

– Хожу, только мне сейчас мама никуда не разрешает. Ой, – испугалась Вселенная, – и с вами мне говорить нельзя.

– Не волнуйся, моя хорошая, я и не думала тебя обижать. Я просто покажу тебе мир.

И обернулась милая дама белой птицей, и понесла Вселенную над широкой рекой, над большими городами, лесами да полями. И захватило дух у Вселенной, и такая радость наполнила сердце, что захотелось обнять всех этих красивых людей, тёплые деревья, пушистые облака. Рассмотреть каждый листик и цветное платьице, и птицу захотелось рассмотреть. И стало у Вселенной восемь мохнатых лап, шесть любопытных глаз. И потянулась она к людям. И согрела души их, опутав паутиной любви, и осветили души весь этот город, каждый дом, каждый мир. И семья Страхов перестали быть страхами, а стали мамой, папой и сестрицей. И тепло стало кругом, и радостно. Только трёхглазая куколка в красном пальто грустила немного, ведь никто её уже не дошьёт. Может быть, оно и к лучшему?

История вторая. Сказка о Буканушках, или как Мама и Папа общий язык находили

Жила в лесу глухом Буканушка. Сосны да ели её воспитали: давали тепло, кров, пищу, защиту. Только одна беда: если и слышали, то в ответ молчали.

Дожила Буканушка до восемнадцати годков, поклонившись в пояс соснам да елям, отправилась в путь, счастья искать.

Долго ли, коротко ли бродила Буканушка по топям, оврагам, буеракам, заросшим тропам, пока не повстречала такого же Буку, в чистом поле взращённого.

Подумали Бука с Буканушкой подумали, да и стали жить вместе, добра наживать. Свадьбу сыграли, детей народили, умных да разумных. И всё бы хорошо, только кричать Буки не переставали. Привыкли, что их не слышат во поле да в глухом лесу.

Стали буканята куксится, ушки свои буканячьи лапищами закрывать. А потом и вовсе залепили уши воском тягучим, чтоб воплей не слышать.

Закручинилась Буканушка, что детки её глухи стали да немы. По лекарям да знахарям всё таскала глухих буканят, и всё кричала, кричала, пока голос не потеряла.

И приснился в немом беспамятстве сон расчудесный, будто нужно кричать не в уши, а говорить сердцу с сердцем. Тогда и ответ получишь, и доверие, и нежность. Поутру Буканушка сердце своё слезами раскаяния умывала, да детушек своих, буканятушек, тепло обнимала. И Буку, суженого своего, к нежности приучать стала.

И исцелились буканятки, а с ними и Бука с Буканушкой. Не нужен больше воск в ушки, любимый голос ровный да шёпот сердечный так приятно слышать да слушать.

Не история о Доме

Кажется, дом облегчённо вздыхает, освобождаясь вместе с хламом от тяжести прошлых лет.

Кажется, дом помнит и знает, сколько душ вместе с Мамой готовили этот обед.

Кажется, эти стены хранят в порах старых газет и извёстки крики, ссоры, тихие разговоры давно ушедших за тысячу звёзд.

Кажется, Мама с домом согласна. Вот бы помочь несчастному. Вымыть всю память раствором хлора, выскоблить записи чужих разговоров. Отодрать плинтуса чужой нелюбви. Открыть окна настежь, впустить свежие звуки робкой весны. Живи, милый дом! На радость робкой семьи.

Не история о Владе и Алоэ

Главный Герой волком смотрит, печален Главный Герой. Растрёпан, худ и сердит в окно, с прошлого года немытое, нахохлившись хмуро глядит.

Героиня, не самая главная, казалось, не помнит о нём совсем. Не поит чаем и кофе, не кормит. Казалось бы, нет проблем: сидишь на законном месте, в твоём поле зрения рассвет и закат. Вот только вместо тепла снова и снова получаешь от Героини взгляд, полный брезгливости и презрения. Кто виноват, скажи, кто в этом виноват?

Смиренен и тих. Сутулый, к стене прислонился. Только шёпот невнятный слышишь ты по ночам, просыпаешься весь в слезах. Кто же тебе приснился?

Чахнешь, вянешь, лысеешь. Рад новому другу Владу, что пришёл год назад. Он, унылый пленник горшка, тоже редко от Героини получает дающую силы влагу. Считает ли он, как и ты, что дом этот шумный на самом деле подобен аду? Что горшки с засохшей землёй – котлы над кострами, давно потухшими. А в огненном небе не хватает только метлы, заметающей след уходящего дня, свистящей едкие колыбельные смело на сон идущим?

"Что с твоими цветами? – спросит Неглавную Героиню совсем уж Неглавный Герой. – Давно их не поливала?". А в ответ только: "Ой!".

Ой, вот и всё. Алоэ без имени, Главный Герой, и кактус Влад в кои-то веки политы. Рад Алоэ, рад Влад. Не сломлены. Живы. Пока не забыты.

История третья, или Как Мама всё сломала

Жил-был Мир. Самый обычный. Местами с морщинками, чуточку пыльный. И в общем и целом довольно тёплый и даже милый. Там жили какие-то люди, возможно, и дети. И любовь там тоже была. И солнце на нитке, и даже замученный ветер. Так казалось жиличке одной. Одержимость идеей о том, что всё – рукотворно, вонзалось в мысли тупой цыганской иглой.

Вместо крепкого сна она занимала себя тем, что ломала шкафчики в щепки, развязывала узелки у ковра, резала листья герани на крохотные кусочки. Всё это в поисках клея, признаков спайки. И тихо всё, тихо, чтобы не слышали дети. Дочка и дочка.

Утром кашу сварить – нехитрое дело. Суп, макароны, котлеты, пюре, клей для обоев, обои и шторы, и снова ковры. Весна скоро всё. Лето, а значит – мошки и комары. Жужжат за москитной сеткой. Для них сетка – стена, а для дамочки – душная клетка.

Сетку прочь, глупая рифма про "Здравствуй, ночь". Из чего создана оболочка этого мира? Лопнуть иглой мыльный пузырь хрупкой Вселенной. Что ты наделала, глупая баба? Вот теперь ты довольна? Ты же вообще всё уронила!

Извозила в пылище любовь, ветер упал, ослеплённый. А эта стоит и моргает. Что стоишь, давай сочиняй, как всё создавать будешь вновь!

Глупая баба плетёт паутину. Ветер отмыла, солнце на ветке. Вроде неплохо вышло. Любовь пригвоздила к стене. Кашу свари, дурища. Глядишь, не заметят детки.

Был такой мир. Не самый обычный. С морщинками, правда. Но ничего, так как-то живее, привычней.

История четвёртая, или Монолог Мамы

Я так любила плотные нити, точно из света лунного сотканные! Я так любила слушать их звон безмолвный, щедро дарила свои творения десятками, сотнями. А иногда миллионами крошечных капель бывали покрыты мои кружева, тогда охапки бесцветных радуг пронзали пространство прозрачной тьмы. И каждая клетка в восторге пела: "Ах, жизнь прекрасна! Жива я, жива!"

Только вот утро моё начиналось с уборки планеты, внезапно грязной. Здесь кипарисы, там баобабы, прополка которых любого счастливца вмиг сделает совершенно несчастным. Вот ты закончишь с сорной травой, а на кружево мухи нагадили, и только боль мне напомнит, что я когда-то была живой.

Всё больше мух утверждали, что это я им расставила сети, что это собратья пчёлы разносят пыльцу, опыляя баобабы грешные эти. И я поверила, что я злодей, лютый разбойник и птицеед. Что не слыхать мне смеха детей, что ничего во мне доброго нет.

И я забилась в тёмный подвал, брат мой на чердаке свой век доживает. Зыркаю злобно на всех этих тварей, мечтаю всех их поймать, высушить, выхлопать, высосать и даже сожрать! Чтобы не смели нас, безобидных когда-то ткачей-пауков, убивать.

История пятая. Соседи

Откровенно и нагло пройдём по дуге, по кривой, по косой, спешим к маме, домой. Известен маршрут, где наградой еда, что покорно несём в общий котёл. И с пути не свернём никогда, никогда.

Раз за разом в поход, впереди только рыжее тело другого, такого, как я, товарища боевого. В спину дышит собрат. Нельзя тормозить. Дружно строем шагает отряд послушных рыжих солдат.

Грязь для тебя, человек, это пища для нас: рассыпаны крошки печенья, слова и хлеба ржаного, что ты приготовил на квас, хотел написать рассказ. Спасибо, о нерадивый, что кормишь семью рыжую, трудолюбивую.

И вновь прохожу в привычных местах, меня не пугают липкие капли. Я не уверена, что мне известна такая штука, как страх. Сладки твои речи, ты смотришь, как погибает колония: мёд и бор на лапах у нас, в гнезде, на устах. О нас не напишут поэм, не будет мемориалов, мы не приснимся во снах.

Я просто рыжий солдат маленькой армии муравьиной, чья матка, однажды крылами взмахнув, поселилась с семьёй в твоей, человек, квартире. И сегодня я исчезаю. Ты в своём праве, от заразы спасаешь детей. Но разве от этого легче? Смотри, человек: умер один рыжий домашний беззлобный до сладкого жадный муравей.

История шестая. Соседская. Синий слон

Спаси слона, чтоб потом убить. На ремни пустить. Полосуй своим скальпелем псевдолюбви мою синюю кожу на ремни, на ремни. Плети канаты тугие из криков слоновьих. Крест ажурный резной гвоздями прибей к изголовью. В изголовье кровати моей немало гвоздей и щербин от ударов кожаной плети и бивней. "Кто говорит, слон? Никогда больше ты не звони мне!"

Я знаю, ты лжёшь. Ты не любишь слонов. И собак, и котов, и мышей, и ежей. Черепаху под пепел от припрятанных сигарет, советских газет. Скотчем вывеску закрепи на двери изнутри, сообщи мне, что входа здесь нет. И выхода тоже, и меня не бывало, похоже. Заснуть я сегодня скорее бы рада. Слон избитый, хромой, истекающий кровью ждёт свой синеющий сон где-то на улицах Сан-Кортадо.

Не история, а плач

Вот бы стать мне синеньким слоником и шляться по улицам Сан-Кортадо. Уши мои станут домиком, палаткой, фигвамом – назови, как понравится, как тебе надо. Ты в моей обшарпанной комнате наведи все порядки мира, чтоб обои в цветочек, герань на окошко. И выброси Влада. В окно. Ты его всё равно не любила. Пусть примчится синяя птица, настойчиво гадит на мой подоконник. Это всё совершенно бессмысленно ныне. Я теперь одинокий синенький слоник.

Соскользнувший брелочек со связки ключей, я иду надышаться Парижем, ЛондОном и немножечко Волгоградом. Ты мне вслед эсэмэски строчишь, и звонишь, и даже едешь за мной… Стой, тебе говорю! Хватит! Не надо!

Ничего мы не смыслим в чужих мирах, и что делать с ними тоже не знаем. Мы зачем-то стараемся их полюбить, крепко в ладони сжимаем. Душим и убиваем.

Тем временем слоник ушёл далеко в себя, в свой большеухий домик. С головой под одеяло ушёл. Сладко спит грустный слон, видит он синий сон, устало бредущий по пыльным улицам Сан-Кортадо. Мне бы стать этим слоником. Мне так в Сан-Кортадо надо!

История седьмая, или Как смерть не дождалась вообще никого

Собирайся, кому говорю! Что ты тянешь, чего ещё ждёшь? Я долго стоять на пороге должна? У меня расписание, график. А завтра вообще выходной! Никакого желания сидеть здесь сейчас с тобой. И не надейся, я не буду сопли мотать на кулак. Просто работа.

Не от безделья пришла я к тебе, молодой и красивой, местами любимой, местами счастливой. Ты звала – и оформлен заказ. Не прячь своих глаз. Не думала, что так скоро? Извини, полнолуние, я сегодня весьма продуктивна. Ой, что за концерты? Смотреть, понимаешь, противно.

Каждый вот раз, каждый раз вы заводите один разговор: никого я не звал, не желал, заявок не оставлял. Затеваете глупый спор. А Вселенная, она знаешь какая? Да не то говоришь: умная и большая. Это понятно. А ещё чуткая и не понимает намёков. От тебя поступил сигнал: не хочу больше жить, приходи забирай. Ну вот, я пришла. Встречай, привечай, чайку наливай.

Села, руки устало сложила. Посмотри, покажу тебе кое-что. Да, это тот самый билетик, ходила с друзьями в кино. А это та зажигалка, помнишь, скурила две пачки в ту ночь. Больно и страшно было. А сейчас будто и глупость, будто и не с тобой.

Ты нема много дней, но душа не молчит. Душа криком надрывным кричит, а Вселенная слышит. Дай понянчу душу твою, прибоем спою колыбельную. Покажу красоту облаков, на радуге покатаю. Чуть-чуть на луне вздремнёт… Как быстро закончилось всё, а мы так мало где побывали! Эй, Вселенная, что значит заказ отменён? Если у смерти бывают страшные сны, то неустойка – мой страшный сон. Ой, да не больно то и хотелось, заберите сиротку свою. Да любите покрепче, теплей одевайте. И, да, заплатите за ложный вызов. Долго к вам не приду, завтра же выходной. Прощайте.

История восьмая, или Как быстро растут дети

Больше, больше дыр на теле одной неприметной вселенной. Пусть вытекают прочь невезения, злость, обиды, усталость. Что, скажи, там осталось? Может быть, пустота? Или надежда жива, что остаётся на месте суть, любовь, вдохновение, умение наслаждаться мгновением?

Знаешь, а память тоже ведь утекла. И вселенная та осталась без памяти. Без памяти и понимания кто она, где она, почему она есть. Нужно ли пить, стоит ли есть. Есть надежда, что, позволяя дождям себя обмывать, раны лечить, дыры латать, она начнёт себя принимать. Бросит глаголы между собой рифмовать. Может, будет со звёздами дружбу водить, слушать прибоя шум, включит сердце, позволит ему звучать громче, чем самый мятежный ум.

А пока обнимает себя сама одна из миллионов – вселенная. Плачет, бьётся о хрупкий пузырь мироздания, истерично хохочет, познать себя хочет. И добьётся своего, это точно. Выдохнет страхи, сомнения, лопнет пузырь искусственных ограничений. И засияет вселенная сотней миров, улыбаясь обрывками новых чувств, умываясь потоками снов.

История девятая. О любви

«…любовь – вовсе не состояние души, но знак Зодиака».

Г. Г. Маркес

Ты рождён до начала времён у самых истоков Вселенной. Сотни братьев и сестёр вместе с тобой появились на свет без муки рождения. Продираясь из черноты наугад, разрывая зубами покровы, рвался ты к свету, тьмы воплощение.

Взращён только самим собой, выкормлен липким экстрактом, остался пуглив, при малейших опасностях с головой покрываясь пеплом, землёй, любым доступным субстратом.

Креп и взрослел. Повинуясь инстинктам, ты ушёл в ту дождливую ночь, даже не представляя, куда заведёт тропинка.

Ни роду, ни племени. Лишь имя в спину, чтоб не спутать с другими: «Эа!».

Я родилась у самых истоков Вселенной, до начала времён. Без муки рождения я появилась и знала: ты уже был для меня рождён. Пока дождалась нашей встречи, трижды шкуру сменила, сотни ярдов сияющих нитей сплела, чтоб встретить тебя.

Луна освещала ничто. И никто ещё не был возлюблен, и не умер ещё никто.

В тишине абсолюта слышны токи соков по венам. Я не слышу, но чую дыхание листов твоих книжных пока ещё чистых.

И тихий шёпот: «Напишем эту историю вместе?»

История десятая. Бытовая

Ты привёл меня в дом. Поселил меня в нём. Кровать там поставил, большую, широкую. Утопаю в волнах перин, словно в море синем, глубоком. Плед из шерсти, ковёр у ног. Ты творил мой уют так, как мог.

Вазу какую-то странную с резким запахом розмарина поставил на шаткий стол. А в вазе цветочки пластиковые из ближайшего магазина. Обустроил мне быт. Одел в рубище. И ушёл.

И принёс мне корзинку пряжи. Что с ней делать, никто не скажет? И метлу хлипкую, жуткую. Не метла, а метёлка. Почти из ниток, шутка ли.

Ты оставил меня в идеальных, казалось, условиях. Тишина и покой, печки треск ввечеру. Гаснет солнечный свет. И огонь с тенями и мыслями на шершавой стене начинает игру.

Здравствуй, милый мой край, где цветут апельсины на улицах узких. Где солнце жаром рвёт землю на пазлы, кусочки. Вижу всё, чувствую. Но нет точки в нескончаемой серии этих историй. Лишь полный мешок многоточий.

А потом всё пропало, исчезло, растворилось. Брежу, ты скажешь. Или просто снова приснилось.

Окна трещат от мороза. И на них паутина. На стенах, в душе, в голове – все миры, где живу лишь во сне, тесно связаны наяву.

Только делать с этим мне что? Я в игре твоего безумия – кто? Паук, муха, липкая паутина, в океане трёх звёзд угловатая, колкая льдина?

Я сегодня решительна, милый. Нарисую тебя на своей стене, на своей картине. Отныне ты герой моих выдумок, а не я твоя героиня.

Я заметил, что ты тоскуешь. Тебя не радуют серьги, кулоны и кружева. Благодаришь, натянуто улыбаешься. И в сундук свой прячешь, стараешься.

Я заметил припрятанными и радость от встречи нового дня, и созерцание заката, и смех твой, и слёзы. Да, ты даже не плачешь! Все свои чувства надёжно прячешь.

Я заметил, ты ничего не просишь: ни стихов, ни мороженого, ни просто окно открыть. Что, ничего не хочешь? Я не верю тебе, этого просто не может быть.

А сходи-ка ты туда, куда сам не знаю. Прогуляйся, послушай ветер. Я пока сундук твой сломаю. По ветру, да-да, этому самому, страхи твои раскидаю. Ты, верно, от обиды своей расплачешься. Ну и чудно. Хорошо, что больше не прячешься.

Не история о свободе

Плети древесных ветвей мне как рёбра невольничей клети. Но я не тоскую, о нет. В моих волосах только ветер, любовь. Недопетый куплет оборву полусловом, тебя награжу полувзором ещё одной пары глаз. Ещё одна пара фраз станет тебе укором за моё заточенье. Но я не тоскую, о нет. Спасибо, что даришь мне солнце, возрождаешь забытый сюжет.

История одиннадцатая. Об одиночестве

И вот ты стоишь на перекрёстке миров, продуваемая всеми ветрами насквозь. И снуют по дорогам ночных сновидений путники и беглецы, господа и рабы.

Каждый кидает монетку в протянутую ладонь, а взамен получает тепло, огонь.

Из этих монеток-смыслов, чужих образов, мыслей ты, нищенка, без устали ткёшь свою парусину. Волны ткани у ног трепещут, всё ждут, когда же в море, на корабль попадут.

А ты полотнищем укроешь замёрзшего, обнимешь скорбящего, выстелишь домовище. Благодарен всяк за твой ласковый взгляд, за тепло и уют. Всяк уверен, что здесь его ждут.

Особо пытливый выспросить хочет, что же тебя, безымянную, ночью бессонной тревожит, морочит.

Что ответить, ты и не знаешь. Суть в том, что ты ничего своего не даёшь, только лишь отражаешь.

История двенадцатая. О дружбе

Ты снова ведёшь меня за руку, или я тебя, непонятно. На вдох и выдох не делая паузы, ты пишешь на небе закатном. Крупные буквы, ровный почерк, но не разобрать мне текста сквозь дымку реальности, не оставляющей для иллюзий места.

Картины на небе сменяют одна другую, ты всё крепче меня обнимаешь. Меня, пока что живую. Прижимаешь сильнее ладони к моим глазам и окажется, что закат – это свет сквозь пальцы твои и мои. Шрам на мизинце, как у меня. Что происходит? Что за немыслимый бред?

Как всегда, ты молчишь, не скажешь и слова. На ладонях покажешь мне склейку случайных кадров из жизней, друг с другом не связанных. Да где же взяла ты их? Каждый миг иголочкой в сердце: здесь досада, там изумление, счастье и радость. А вот тут ничего не осталось. Странный период. Целый год ни туда ни сюда. Ни назад, ни вперёд. Что же, история закольцевалась.