Фаза медленного сна

Пролог

Громче прежнего кричали декламаторы: зверь должен быть убит. На разный лад это повторялось в магазинах и мастерских, в аптеках, парках, гостиных, залах. Прохожие хватали листовки с призывом и, гордые, шли записываться в полк, но Лингард смотрел на них свысока. Он-то сделал это одним из первых, как только король Арамин объявил войну!

Его отрядили в дивизию, которая отбывала на защиту Карда. Однако подготовка провизии и снаряжения заняла слишком много времени — ждать было невыносимо. Хотелось быстрее уехать, чтобы быстрее вернуться и показать всем, чего он стоит на самом деле.

Он Лингард, Лингард! Не Лин, как называла мать, и, тем более, не Лин-Лин, как дразнили в школе. А когда он сказал, что вместе с солдатами уйдет воевать с дикарями-ленгернийцами, это превратилось в «Лин-Лин — врун-врун».

Думали, лжет? А вот и нет! Ну и что, что в приказе призыв с шестнадцати. Он отдал офицеру отцовские часы, и тот вошел в положение — это ведь ошибка в документах, ему не четырнадцать. Да и рост у него, как у шестнадцатилетнего, даже выше!

В Кард дивизия Лингарда прибыла через десять дней после формирования. Город стоял у границы, но старшие офицеры считали, что сражение не коснется его. Ойвел подготовил наступление, и вот-вот в воздух должны были подняться самолеты с заложенными в них бомбами.

Хотя от Кийрана, который уже встречался с ленгернийцами, Лингард слышал, что зря офицеры радуются. Старый солдат считал, что новые модели самолетов не идут в сравнение с теми, что были изобретены на родине людей. Ленгернийцы же использовали магию. Да и сами они были опасны: Кийран все твердил про афеноров, которые умирают и возрождаются из пепла, про дружащих с духами эйлов, про сурреев, превращающихся в зверей.

Зверей, ха! Картечь остановит любого!

Однако ни один из самолетов не вернулся. А затем пришли Они.

Они явились тихо: с их приходом не пали стены, не громыхнули городские ворота, и даже сирены смолчали.

— Зверь должен быть убит, — шептал Лингард, покрепче сжимая ружье.

Но, наверное, он все же был трусливым Лин-Лином, как говорили в школе, ведь выстрелить он не смог.

Они не были армией, их набралось меньше, чем солдат в роте или бригаде. Они не взяли ни снарядов, ни ружей. Даже ножей при них не было. Только клыки и когти. Оскаленные морды, рычащие и воющие. Стремительные лапы. Вихрем Они пронеслись по улицам. Не разрушая, нет, но валя на землю, кусая и несясь дальше. Они оказались подобны чуме, и болезнь эта передавалась легко, а лечения от нее не было вовсе.

— Если укусят, лучше застрелись, парень, — шепнул Кийран.

После укуса суррея человек сам превращался в зверя. Нельзя этого было допустить. Они — люди, они заслужили место под солнцем! Не это зверье, дикое, не знающее ничего человеческого. Всех пристрелить, зверь должен быть убит!

Но почему-то не осталось ни громких лозунгов, ни грозных взглядов. Только огонь, пожирающий улицы. Перевернутые машины. И толпы, дикие толпы мечущихся людей. Даже солдаты, позабыв о долге, вместе со всеми искали спасения от клыков и когтей.

Лингард забывать не хотел. Только почему-то руки никак не могли взять ружье как следует, выставить вперед. Он цеплялся за него, как за спасительный плот, и крепко прижимал к груди. Надо держать, главное, держать, до последнего! Он же Лингард, Лингард!

Среди отблесков пламени метнулась тень. Зверь бесшумно скользнул за спину. Лингард обернулся — того уже не было. Суррей дразнил, играя, как кошка с мышкой. Парень выставил ружье. Проклятые руки затряслись, палец никак не мог нащупать курок.

Запнувшись о собственную ногу, Лингард растянулся на земле. Всего секунду виднелось небо, фиолетовое из-за отблесков огня, а затем его закрыл тигр. Лингард видел такого в зоопарке, только тот напомнил упитанную кошку, этот же был огромен и скалился, а из пасти пахло мясом и кровью.

Утробно рыкнув, он вцепился в плечо солдата, сжал посильнее, а затем запрокинул морду. Секунду в пасти виднелся кусок: покрасневшие лоскуты кожи да плоть, кровь капнула зверю на грудь — тигр сглотнул и кинулся дальше. Взгляду снова открылось фиолетовое небо.

Парень со стоном сел. Все внутри сковало льдом, в плечо будто впрыснули холодный сок, который растекался по венам и заменял собой кровь. Не сдерживая крика, Лингард упал на землю и распростер руки.

Когда стих огонь, из фиолетового небо сделалось густо-синим, проступили звезды, а затем на горизонте задребезжала оранжевая полоска рассвета. Над Лингардом вырос офицер в зеленой шинели.

— Мы прогнали их? — встать не получилось.

«Не по уставу обращаюсь», — с отчаянием подумал он. Накажут за такое! Еще и вопросы первым задает, сидя, к тому же!

— Они ушли, — коротко ответил мужчина, наставляя на грудь Лингарда ружье.

«Человек сам превращался в зверя...»

— Это он напал, я защищался, правда! Я не превращаюсь! — взмолился парень.

— Зверь должен быть убит, — процедил солдат и нажал на курок.

«Я же Лин...»

1. Кость, застрявшая в горле

Два шага вперед, два шага назад — на этом камера заканчивалась. Расчеты были сделаны на глаз: ходить Марк не мог с первого дня взаперти.

Наверное, прошло около месяца. Может, больше. Или меньше. В камере не было ни часов, ни календарей, и только боль нитью связывала прошедшие дни.

Марк гнил заживо, сутками лежа на соломенном матрасе, окруженный вонью отходов и вшами. Или блохами? Они появлялись чаще охраны и, тем более, чаще Эрмана Коля. Собственно, это была неплохая компания: они молчали. И не делали больно.

Каждое утро заходили один или двое из охраны. Оставляли миску с кашей — на завтрак, слишком густую из-за крахмала похлебку — на обед и банку с водой — на ужин, наверное. Эрман появлялся раз в неделю. Извинялся, осматривая камеру, отдавал приказ прибраться, принести горячую еду, привести врача. Не исполняли ни первое, ни второе, а вот врач приходил. Ковырялся в ногах. В руках. А потом Марка относили к Эрману, и все начиналось по новой.

Наверное, Коль заходил бы чаще, но поводов для встреч — идей для новых опытов у него было немного. А может, ему не хватало времени: война началась. Это обсуждала охрана, проходя мимо камеры, и Марк хорошо запомнил их злобные, оскорбляющие «ленгернийских зверей» голоса.

В какой-то момент он поймал себя на том, что мечтает, чтобы война сожгла всех. И Ойвел, и Ленгерн, и его самого, конечно. Однако этого не происходило, и круг оставался прежним: двойная боль, когда он тянется к мискам, тройная — во время экспериментов Коля и просто боль — в часы лежания на вшивом матрасе.

В замке повернулся ключ. Марк шевельнулся, забиваясь в угол. Это отдалось болью в спине, переходящей в плечи и шею, но движение уже было сродни инстинкту. Он появился так быстро, за несколько первых дней, пока Эрман думал, что Марк не рассказал всего, и к нему приходили часто, слишком часто. Конечно, уберечь такое движение не могло, но на какую-то дурацкую секунду в это удавалось поверить.

На пороге остановился один, за ним выросли еще двое — все в простых рабочих комбинезонах. «Зверь должен быть убит», — эхом отдалось в голове. Наверное, в городе узнали, что он бывал в Ленгерне, и пришли за ним.

Марк пошевелил пальцами — ни черта! По-прежнему через камеру тянулись золотые нити, но магия теперь была бессильна. Коль позаботился об этом.

Первый шагнул вперед и чертыхнулся, наступив на склизкие остатки каши, расплескавшейся, когда охранник даже не зашел, а просто швырнул на пол миску, как кусачей псине. Марк еще сильнее вжался в стену. Колени сковала боль, хотя вместо них остались осколки костей да лоскуты кожи. Об этом Коль тоже позаботился.

— Ты в порядке? — в голове первого совсем не было красок.

Ловушка Эрмана! Наверное, хочет проверить, как работает его лекарство, действительно ли магия больше не поддается. Или ждет, что Марк расскажет «спасателям», что не рассказал ему.

— Конечно, он не в порядке, черт возьми! — рявкнул второй, выходя у него из-за плеча.

Тембр показался знаком. Выкрашенные в красный волосы и долговязая фигура — тоже. Марк бешено вращал глазами, разглядывая чужаков. Ловушка, точно, ловушка.

— Поживешь как зверь, еще не так на людей будешь смотреть, — закончил он и, нависнув над Марком, стянул с него одеяло. Тот прижал руки, молясь, чтобы было куда сдвинуться, но спиной он уже упирался в стену.

— Это что за головоломку вы мне даете, тут же не колени, а месиво какое-то, — красноволосый цокнул языком и достал из кармана тубус размером с ладонь, а из него — шприц.

Марк даже не стал вырывать руку — в этом просто не было смысла. Раз Эрмана нет рядом, то и нет того, кто запретит учить, чего стоит непослушание.

— У нас сорок минут до обхода. — Третий брезгливо озирался по сторонам. — Как несет, — буркнул он.

— Не гони коней, успеем. Птичка уже у нас в руках, — красноволосый ухмыльнулся.

Прежде чем навалилась тьма, Марк подумал, что скоро боли станет еще больше.

***

В палате стояла кровать. Большая, с мягким матрасом и посеревшим, но все-таки чистым постельным бельем. На тумбе — заботливо оставленный кем-то стакан воды. Уже привыкнув не шевелить ногами, Марк поелозил по кровати, подбираясь к нему, и залпом выпил. Чистая, приятно прохладная, хоть и с нотами горечи. От нее снова захотелось спать, однако сон не был спокойным: Марк постоянно вздрагивал от хлопанья двери, думая, что за ним идут, и за ним действительно приходили, что-то делали с телом, однако стряхнуть сон не получалось.

Окон в палате не было, но по ощущениям прошло не меньше недели. Марк просыпался, ел и снова проваливался в сон. Боль медленно отступала, становясь все более глухой, однако колени не переставая ныли, особенно по утрам. Вместе с этим Марк чувствовал, как к рукам снова льнут нити, как отзываются на прикосновения. Жизнь сделалась почти сносной, но от этого сильнее захотелось бежать. Покой не мог быть настоящим, это не помощь — еще одна ловушка. Просто другая сторона чертовой монеты.

Марк медленно поднялся. Ответов у него тоже не было. Все, что он знал, это что Арон, хирург из гетто, почти по кусочкам собирал ему раздробленные коленные чашечки, сшивал мышцы на руках, рассеченные Колем ради изучения взаимодействия с нитями. Не меньше потрудилась Каира, маг-целитель.

Держась за стену, Марк доковылял до двери. Он понимал, что делает еще одну глупость — нужно лежать, ждать. Вместо этого хотелось разнести что-нибудь на чертовы молекулы да уйти куда подальше.

Марк вышел. Его встретил обычный больничный коридор: беленые стены, ряд простых деревянных дверей, запах спирта, мочи и старости. Хорошо, его оставили в больнице — зачем? Вернее, зачем его спасли? Хотя что за вопросы! Правильный спрашивать так: кому и ради чего его магия понадобилась на этот раз?

Задрожали ноги, подогнулось колено. Марк упал, челюстью ударившись о пол. Было больно, однако предательский голосок внутри просил лежать, лежать целую вечность, не двигаясь, но наслаждаясь отсутствием людей, вшей и чужих шагов. Марк приподнялся на локоть. Колени нещадно крутило, встать он не смог — тот голосок только рад был, празднуя секунды покоя.

Послышалось веселое насвистывание, затем — шаги. Марк перевернулся набок и прижался к дверному косяку. За ним опять идут!

Нет. Не идут. Уже нет. Выдохнув, Марк сел. От боли в ногах затряслись руки, на теле выступила испарина. Продолжая насвистывать, Арон, одетый во врачебный халат, показался из-за поворота и направился к Марку с самым беззаботным видом.

— Уже утро, а ты все лежишь? — Он подставил плечо, помогая встать. — Я приговариваю тебя к ежедневной встрече со мной и Каирой. Хватит валяться, как мешок дерьма. Мы превратим тебя в человека прямоходящего.

— Спасибо, — буркнул Марк, садясь на кровать и облокачиваясь. Стыд за то, что он даже встать не смог без чужой помощи, отзывался противным зудом в ладонях.

— Так. — Арон подтащил стул к кровати и взял серьезный тон. — Необходимо проверить, чтобы не началось воспаление, хотя Каира знает дело, а про свой скромный вклад я вообще молчу. Если все в порядке, я принесу трость, и приступим к тренировкам. Время поджимает, тебе надо успеть до возвращения Джая.

На лице медленно, почти карикатурно появилась ухмылка. А ему вообще много чего надо было сделать. Результаты вот: Асур с Эликой, Кэй. Может быть, и Бэлл? Люди в клетках. Война. Со всем, где звучало чертово «надо», он не справился.

— Кто это? — Марк выпрямился и откинул пятерней упавшие на лицо волосы. «Подстричься тоже надо», — лениво, даже с ноткой пренебрежения скользнула мысль.

— Как бы так ответить, — Арон потер подбородок. — чтобы ты не проводил параллелей с дядюшкой Кристоге или Колями. Но ты все равно это сделаешь, да? Наш лидер. Ты ведь уже все понял?

— Ни черта я не понял. — Марк еще сильнее выпрямился и спустил ноги на пол, не желая беспомощно валяться в кровати, хотя боль в коленях не унималась. — Зачем вы спасли меня?

Арон с громким хлопком прижал руку к лицу и покачал головой.

— Хоть бы раз «спасибо» сказал. Ну что ты за человек, а? Между прочим, нам пришлось даже поработать мастерами, ремонтирующими другой корпус, а не просто надеть их форму. Считай, что «Райзап» — это благотворительная организация, и тебя забрали у Коля и вылечили из чистого человеколюбия.

— А из каких мотивов меня оставят, а не вернут?

— Хороший вопрос. Джай объяснит. Он тут у нас автор, думающий над сюжетом.

Нити потихоньку натягивались, ладони жгло. Желание разнести кого-нибудь на молекулы уже становилось навязчивым, и казалось, только это и разобьет тугой комок в груди, собравшийся за последние месяцы.

— О, такого молчания со мной никогда не было, какие уж тут параллели с Кристоге и Колем.

— Научился язвить? Мне нравится, но надо потренироваться. Подождешь, не страшно. Считай это частью платы за спасение.

— Где я, хоть скажешь?

— В Ордвеле. В гетто. В больнице. И под землей, я бы добавил. — Арон встал. — Ладно, надо подготовиться к осмотру. Да и вообще работы много, — он устало потер глаза и уже без всякой улыбки, без своего наигранного веселья вздохнул: — Война ведь.

Следующие несколько недель превратились в какой-то чертов круг встреч. Приходил Арон, Каира, другие врачи, медсестры. Из раза в раз открывающаяся дверь вызывала дрожь и желание забиться в угол, но вырвать страх не получалось, что бы Марк ни говорил себе. Это стало главным инстинктом, и он перестал закрывать палату вовсе.

Арон помогал с восстановлением. Опираясь на трость, Марк уже выходил из комнаты, а затем из дома, но вместо солнца и неба видел там только мрачные своды да камень. Численность людей оказалась выше, чем значилось в официальных переписях, и большинство прятались в подземном городе, выстроенном еще ленгернийцами.

Через несколько дней явился Эйвель. Плотно закрыв дверь, он осмелился снять маску и так ослабил ворот плаща, что стал виден участок, где шерсть становилась щетиной, а затем переходила в кожу, как у нормального афенора. Несмотря на внушительный рост и видневшиеся клыки, взглядом он походил на побитого щенка — наверное, в нем было сочувствие или даже сострадание.

Нехотя откладывая газету, Марк поднялся на подушках повыше.

— Как ты себя чувствуешь? — Эйвель сел на самый край стула, в голосе слышалась непривычная робость.

— Ерунда, всего пара шрамов осталась, — появившаяся улыбка больше напоминала судорогу.

— Мне жаль, что понадобилось так много времени. Тебя хорошо охраняли, мы не могли открыто напасть.

— Спасибо, — произнес Марк, глядя куда угодно, но только не на собеседника.

Прежде чем начать, Эйвель сделал паузу — достаточно длинную, чтобы счесть, что не заговорит вовсе. За это время Марк подумал: тот, наверное, догадывался, что чем-то подобным и закончится дело, поэтому тогда, в доме Коля, так аккуратно заговорил о третьей стороне и показал жизнь в гетто.

— Думаю, я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, и скажу одно: время лечит. Каждый имеет право на ошибку и...

— Это уже больше одного.

Эйвель вытянул морду, уставившись на Марка.

— Что-то не так? — тот ухмыльнулся, еще выше приподнимаясь на подушках. — Пожалуй, да. Каким-то удивительным образом травмы меняют меня, и ждать и выискивать правду не осталось никакого желания. Что вам от меня нужно?

— Марк, я все понимаю, — мелькнули едва заметные рычащие нотки, но Эйвель умело прикрыл их приторной заботой в голосе. — Я не тот, кто может дать надежду пережившему боль, и ничего, кроме времени, не успокоит тебя, но прошу, дай нам возможность объясниться. Когда Джай вернется...

— Иди к черту, Эйвель, — Марк говорил ровно, даже с долей ленцы. — Недавно меня научили честности, и со всей этой честностью я заявляю: да, я хочу знать, ради чего все это, но какими бы ни были ваши причины, плевать мне на них. У меня было достаточно долгов, и ни один я не выплатил, даже те, которые хотел закрыть — какой во всем этом смысл теперь?

— Хорошо, Марк. — Эйвель поднялся и надел маску. — Я все же скажу: когда идет война, у тех, кто способен остановить ее, нет выбора. У тебя его нет. Внутри каждого из нас лабиринт, и некоторые хотят блуждать в нем, а не искать дорогу. Я знаю, тебе под силу отыскать верное направление. Сделай это, пока не вернулся Джай, если же ты не сможешь, он сделает это за тебя, но тебе не понравится. Извини.

Из горла Марка вырвался рык: протяжный, громкий и перемешанный со стоном. Да пусть все идет к черту: все эти лабиринты, дороги и выборы, советчики, помощники, спасатели!

Эйвель вышел, но и легчайшего касания двери к косяку хватило, чтобы в голове зазвучали резкие голоса охраны и их хохот, приторный тон Эрмана, звон раскладываемых инструментов и собственный крик.

***

Марк все чаще выходил на улицу, уже начал гулять, и хоть трость оставалась при нем, из необходимости она превратилась в удобный аксессуар.

Прежде чем вернуться в больницу, он всегда присаживался на лавку и смотрел на прохожих. В них не было ровным счетом ничего интересного: люди как люди, торопятся, ругаются, спорят, смеются.

Только четверть людей третьего мира имела документы и числилась в переписях жителей гетто, остальные родились и выросли в подземном городе, а на поверхность выбирались украдкой. Арон говорил, это не жизнь, и они понимают это: если появится шанс, они ухватятся за него, не жалея себя. Для них «Райзап» стал синонимом свободы, а о помощи подполью мечтал едва ли не каждый. Однако в него входили не только люди третьего мира, но и ленгернийцы, ойвелцы — Арон лишь слегка тронул тему, продолжая отвечать туманным обещанием: все расскажет Джай.

Тот появился, когда со дня спасения миновал месяц. Джай молча сел на лавку рядом с Марком, не сразу назвавшись и не сразу начав, но что-то в его облике ясно дало понять, что так и выглядит лидер райзаповцев.

Ничего от Кристоге с Эрманом в нем не было: он не походил на ученого или на аристократа и больше напоминал выслеживающего дичь охотника. Коротко стриженные светлые волосы, щетина, средний рост — все в нем было достаточно обычным, за исключением глаз. Такого жесткого взгляда Марк, пожалуй, не встречал ни у кого, и хоть начал Джай с улыбки, глаза его так и не улыбнулись. Кроме того, вокруг него собралось множество нитей — гораздо больше, чем у всех, кого видел Марк, и больше, чем у него самого.

— Я давно хотел поговорить с тобой.

Марк продолжал вглядываться в прохожих. Стоило увидеть сидящих, они замедляли шаг, почтительно кивали, а некоторые так по-детски таращили глаза и едва не кланялись Джаю, точно считали его своим королем. У короля этого, наверное, любви к подданным не было вовсе — смотрел он на них точно так же, как мог бы смотреть на опавшую листву или стылое небо, будь они на поверхности.

Паузу на знакомство или оценку Джай не взял, а сразу начал, скупо и деловито:

— Я расскажу о положении дел. Два месяца назад в Ойвеле был объявлен призыв. Ленгерну войну не объявляли, однако он узнал о намерениях и решил действовать первым. Сурреи напали на Кард. Он не был стратегически важным городом, так Ленгерн заявлял о себе, говоря: «Смотрите, как мы можем». Сурреи даже не вооружились, они только кусали. Командование приняло решение убить укушенных, чтобы они не превратились. За день до этого ойвелские самолеты вылетели в сторону Арьента и были уничтожены. Затем Ленгерн разбомбил Врос — еще один маленький, ничего незначащий город. Начались сражения, Ленгерн захватил несколько пограничных городов. Сейчас Ойвел восстановил позиции, однако война приобретает затяжной характер.

«Как по учебнику», — хотелось поморщиться, но все с тем же равнодушным видом Марк просто наблюдал за прохожими.

Под землей существовал свой мирок и точно так же, как наверху, здесь кипела жизнь. Кончился рабочий день, и пока одни спешили домой, другие разбредались, заходя в лавки, аптеки, мастерские. Было в этой жизни что-то притягательное, и хотел бы Марк точно так же идти по улицам, чтобы вернуться домой, а не слушать о войне, о бомбах, о смерти.

— Что ты думаешь насчет этого?

— Ничего, — флегматично откликнулся Марк, поставив трость перед собой и обе руки положив на набалдашник.

О происходящем он уже знал из газет, а листовки, которые печатали в гетто, отличались остротой, в них без прикрас описывали потери обеих сторон и вместе с этим обличали правителей. За каждой строчкой Марк видел напоминание: война, которую призвал ты.

Джай неожиданно улыбнулся: по-прежнему улыбка была только на губах, взгляд не утратил жесткости.

— Знаешь, кто ты?

Марк равнодушно пожал плечами.

— Кость, застрявшая в горле у Криансы и Коля. Они должны подавиться ею.

«Ясно», — на лице проступила широкая ухмылка. Совсем, совсем ничего нового. Научить своим командам да заставить исполнять их мечтали двое — а вот уже и третий.

— Чего вы хотите от меня?

— Всему нужен символ, особенно когда речь идет о смене порядка. Ты подходишь на эту роль. Я или любой другой райзаповец — никто для обеих сторон. Да, правильные действия покажут, кто мы, но с тобой это произойдет быстрее. Считай, что ты станешь нашим голосом.

— Стану? — Марк не сдержал смешка. — Это уже решенный вопрос, да? Ну и что я должен сделать?

— Есть три стороны: Ойвел, Ленгерн и люди твоего мира. Примирить их может только общий враг, и это будем мы. Ты должен стать наживкой, на которую клюнут Крианса и Коль, чтобы встретиться, когда мы заявим о себе.

— Отлично. Спасибо, что спасли, но участвовать в ваших играх я не собираюсь. Я уйду завтра.

Говорить так было по меньшей мере глупо — Марк знал об этом, но ко всему проросло глубокое равнодушие, которое не оставляло места ничему, кроме желания разнести все, весь чертов Ойвел и Ленгерн вместе с ним.

— Ты даже не выслушаешь, что я предлагаю?

— Мне уже хватило.

— Ты хотел помочь людям своего мира.

— Вы о них знаете и ничего не сделали — вы явно не меня ждали для этого, вам все равно. Так что изменится для них, если я присоединюсь к вам? А я, если и хочу чего-то сейчас, так это разложить кого-нибудь до состояния молекул, а затем уйти подальше от всех.

Марк поднялся, опираясь на трость, и пошел нарочито медленно. Пусть видит, что такой «костью» не подавиться.

***

Вечером в комнату ворвался Джай — он вошел без стука, открыв дверь едва ли не с ноги. На нем была длинная куртка с заплатами на рукавах, на кофте под ней виднелись грязные разводы.

— Сегодня был уничтожен целый ленгернийский полк. Ты готов выслушать меня?

Марк откинулся на стуле и закатил глаза:

— Да, готов, но не сейчас, прошу. Голова раскалывается, а ноги совсем не сгибаются.

— Не надо врать, — отчеканил Джай, рубанув рукой по воздуху. — Если после того, как с тобой обращались как с животными, ты решил стать им, меня это не устраивает. Я приведу тебя в чувство, хочешь ты этого или нет.

Джай схватил Марка за руку, их рвануло вверх, мир стал серым, и эта серость навалилась со всех сторон, лишая возможность дышать — через пять секунд он уже стоял на ногах, поддерживаемый райзаповцем.

Воздух сделался плотным, с привкусом копоти и пыли. Освещенная тусклыми лампами площадка пустовала. Рядом двумя линиями высились дома — настоящие бараки с потемневшими стенами, кособокие, без окон. Дальше, сколько хватало глаз, шли руины: обгоревшие камни, разрушенные стены, обвалившиеся крыши и всюду — пепел. Похожие на бесцветные тени люди грузили камень на тележки и увозили, скрываясь в сумерках.

Джай выпустил Марка и ударил кулаком по уху. Голова наполнилась шумом, тот отступил. Райзаповец тоже сделал шаг назад, но только для того, чтобы оттолкнуться, развернуть корпус и грязным ботинком ударить в живот. Марк упал.