Шанс на жизнь

ГЛАВА 1

Веки, какие тяжелые веки. И голова словно камень, тяжелая, не поднять, не повернуть. Что со мной? Почему так сложно открыть глаза?

Я силилась разомкнуть веки, но получилось только приоткрыть их на мгновение, и этого оказалось достаточно, чтобы увидеть полоску света. Значит, сейчас день, значит, я могу видеть. Это радует. Мысли путаются и так сложно понять, кто я и что со мной произошло. Нужно попытаться вспомнить. Так, меня зовут Анна, мне уже за сорок и у меня муж и маленькая, чудесная девочка шести лет, с хитрыми карими глазками и смешным чубчиком на голове. Я из России, но с семьей живу в Торонто, в самой северной части этого большого и неуютного канадского города. Хорошо, что еще я помню? Авария. Возвращаться с работы в переполненном метро – удовольствие сомнительное, и сегодня я решила, что вызову такси. Водитель молодой, машина побитая, но так хотелось быстрей добраться домой, чтобы маленькие ручки обняли шею, и хитрые глазки засверкали, увидев меня. Не сбылось… Удалось доехать только до перекрестка улиц Батхерст и Вилсон, а там…грохот, скрежет, дым, крик, боль, потом люди как в полусне… и все.

Получается, я в больнице в Торонто, жива. Уже хорошо. Кто же теперь с моей малышкой? Нас в Торонто трое: я, муж и ребенок. Ни родных, ни друзей детства, но, что поделать – семья иммигрантов. Следом пришла здравая мысль: муж, наверное, остался дома, с дочкой, а я в больнице одна. Возможно, что я в реанимации, а туда, как известно, не пускают посторонних. Я попыталась пошевелиться, но голову тут же стянуло стальным обручем, и подкатила дурнота. Обожгла и забилась тревожно в голове мысль, что меня парализовало.

Внезапно я почувствовала, что кто-то прикоснулся к моей щеке, и женский, чуть с хрипотцой, голос произнес на английском языке:

– Девочка моя, родная моя, очнись.

Отчаяние на мгновение отступило перед необходимостью осмыслить происходящее. Кто это? Кто-то с работы? Но почему «девочка моя»? Какая девочка? Все, кто мог мне такое сказать, во-первых, далеко в России и, во-вторых, не говорят на английском языке.

Я пыталась не провалиться в забытье, но голова заболела со страшной силой. Я почувствовала, что у меня нет больше сил сопротивляться накатывающему волнами, утягивающему за собой сну, и темнота накрыла меня…

Пить, как же хочется пить. Нужно попросить, чтобы хотя бы смочили губы. Сейчас постараюсь произнести хоть что-то. Я с трудом разлепила сухие прилипшие друг к другу губы и просипела: «Водыыыыы» и тут же поняла, что все усилия напрасны – русский язык вряд ли поймут в канадской больнице.

И вдруг, словно издалека, до меня донесся уже знакомый голос с хрипотцой:

– Посмотри, она, кажется, очнулась! Но я не пойму, чего она хочет. Малышка, ты меня слышишь?

И следом мужской голос, довольно низкий и какой-то холодный, в ответ:

– Очнулась? Я позову доктора Саймона.

Сознание просыпалось, с трудом собирая осколки реальности в одну картину. Кто эти люди? Почему они здесь, и где мой муж? Почему они зовут меня малышкой? Вернее, она зовет, а он ушел, кажется, звать доктора. И еще, похоже, он и не рад тому, что я очнулась. Где моя семья? Мой ребенок?

Еще один мужской голос, молодой и слишком бодрый заставил меня остановить поток скачущих мыслей и прислушаться:

– Элизабет, ты слышишь нас?

Я попыталась заставить язык работать. Мне нужно было сказать, что я не Элизабет, тут какая-то ошибка. Я – Анна, позовите моего мужа. Однако из горла вырвался лишь хрип. Я решила, что попробую открыть глаза, и мне удалось слегка разлепить веки. Поначалу все вокруг расплывалось пятнами, но постепенно картинка начала приобретать четкость и фокус.

На меня смотрят внимательные и очень голубые глаза за стеклами очков, модных, тонких, почти воздушных. И очень дорогих. Уж я-то знаю. Как мне когда-то хотелось такие же! Но я очень близорука, и поэтому мне не каждая оправа подойдет. К тому же и цена на такие оправы всегда мне казалась невероятной. Я быстро прикидывала, что можно купить на такие деньги и сразу же отказывалась от не столь нужных трат на оптику. Я поняла, что это и есть доктор Саймон, за которым ушел обладатель низкого и холодного мужского голоса.

Руки доктора быстро и профессионально проводили какие-то манипуляции с моим телом, но я почти не обращала на них внимания. В голове одна за другой возникали мысли: я все вижу вполне четко, значит, контактные линзы, которые я обычно ношу днем, все еще на глазах, что, в свою очередь, значит, что я пролежала в бессознательном состоянии совсем недолго. Может, ничего серьезного у меня нет, просто ушиблась во время аварии, отключилась со страха, а обмороки бывают и затяжные, но сейчас я отлежусь, и, даст Бог, меня даже домой отпустят.

– Элизабет, ты нас напугала, наша спящая красавица! – Доктор Саймон улыбнулся. – Мы стали терять надежду, что ты скоро очнешься. Думали, где же нам искать принца, который тебя разбудит?

Доктор разговаривал со мной, не переставая что-то проверять на мониторах возле моей кровати, отдавать распоряжения медсестрам, суетившимся рядом, и осматривать меня. Я лежала в полусне и даже не пыталась понять, что происходит. В голове шумело, мысли путались, и к горлу то и дело подкатывал ком.

– Элизабет, как ты, моя дорогая?

Мои глаза с трудом сфокусировались на лице молодой девушки, белокурой, с приятными классическими чертами лица. Она стояла теперь возле моей кровати, улыбаясь, и её улыбка была теплая, но большие, красивой формы глаза, были безмерно печальными. Я напрягла все силы, стараясь вспомнить, кто она, и почему ОНА здесь, а мой муж-нет, но это вызывало тошноту и желание спать. Пронеслась мысль: ну, зачем я проснулась? Так было хорошо лежать, спать, ни тошноты, ни боли. Я снова закрыла глаза. В памяти возникло маленькое бледное личико и широко раскрытые карие глаза:

– Мама, а микробы такие мааааленькие и в белых халатиках?

– Почему в белых халатиках, родная?

– Не знаю, но я так думаю.

Девочка моя маленькая, моя кроха. Моя Лизонька. Стоп, почему Лизонька? Мою дочь зовут совсем не Лизонька. И тут в голове настойчиво отозвалось: «Лиз, Лиз, Элизабет, ты нас слышишь?»

Ну вот, снова эта Элизабет. Да что ей от меня нужно, и кто она вообще? И тут в мозг влетело воспоминание-песня: «А что это за девочка, и где она живет? А вдруг она не курит, а вдруг она не пьет?» Песня была такой давней, и так не к месту, что губы мои стали растягиваться в улыбке, ну, или как мне показалось в улыбке, потому что я снова услышала уже теперь привычный женский голос c хрипотцой, который в тревоге спросил:

– Стивен, что с ней? Ей хуже?

Ну вот, теперь еще и Стивен какой-то. Низкий голос произнес с досадой:

– Не знаю, позови доктора.

Значит мужчину с холодным, неприятным голосом зовут Стивен. А он что здесь делает? Я его знаю? Как много вопросов. Как не хочется в этом разбираться: кто они, зачем они здесь, но я должна узнать, где моя кроха и что с моим мужем, почему их нет рядом со мной. Этих же двоих как-то пропустили в палату.

Я снова открыла глаза и попыталась сфокусировать их на окружающем меня интерьере: светлая стена, какие-то шкафы, кажется, раковина. А это что за черное пятно? Ах да, телевизор. Я как могла скосила глаза вправо. Стеклянные двери, штора, рядом мягкое голубое кресло и множество розеток и проводов возле меня. Еще один телевизор? Нет, монитор от какого-то прибора. У меня отдельная палата? Невероятно! Во сколько же обходится содержание меня в этом больничном раю? Ох, о чем я думаю? Какое мне дело? В Канаде общее медицинское страхование, а какой счет выставит сия больничка государству, меня не касается – мое дело выжить.

Хорошо, а что там слева? С трудом перекатив голову набок, я заметила еще одну дверь, на этот раз без стекла. Наверняка, туалет. А рядом что? Шторы, плотные, на всю стену. За ними, похоже, окно. Рядом диван, красивый, на вид кожаный, со столиком посредине. Тут же пронеслась глупая мысль, что от такого я не отказалась бы и дома. Наверняка на нем было бы удобно всей семьей смотреть телевизор, а столик пригодился бы для тарелки с попкорном и стаканов с соком.

На «семейном» диване сидел человек. Просто сидел и смотрел вперед, погруженный в свои мысли, не замечая ничего и не двигаясь.

– Стивен! – В комнату ворвалась та самая девушка-красавица с приятным голосом. – Стивен, доктор Саймон сейчас придет.

На девушке было светло горчичное платье с широким поясом на тонкой талии, волосы красиво уложены, на руках что-то блестит. Наверное, браслеты или часы.

– Прекрати истерить, Рашель – голос Стивена был резким и неприятным.

А девушку, видимо, зовут Рашель. Красивое имя, с французским звучанием. Может, она из Квебека? У меня на работе была Рашель, но брюнетка и не такая красивая. Но почему была? Она и сейчас есть, и работа есть, и я есть. Только вот выяснить бы, что со мной, и кто эти люди.

Я размышляла, а Рашель и Стивен перешли на драматический шепот и, как я могла понять, пытались выяснять отношения, не нарушая приличий. Ну что ж, не буду мешать.

– Элизабет, ты снова с нами!

Тааак, это притворно-бодрый голос доктора Саймона. Ну, надо же, уже узнаю моих посетителей по голосам. Дальше что? Привыкать к ним начну? Все, нужно приходить в себя и начинать прояснять ситуацию. Понятно, что они все говорят на английском. Что ж, этот язык я знаю прекрасно, так что проблем не будет. Я собралась с силами и спросила:

– Кто вы и почему называете меня Элизабет?

Повисла тишина. Первым заговорил врач:

– Элизабет, вы узнаете этих людей? – И он показал на Рашель и Стивена.

Я постаралась отрицательно помотать головой, но получилось плохо:

– Я их не знаю.

Рашель вскрикнула. Доктор Саймон внимательно посмотрел мне в глаза.

– Вы не узнаете своих родителей?

Мое сердце заколотилось, и я почувствовала дурноту, подкатывавшую к самому горлу. Родителей? Да этой девочке от силы двадцать пять! Стива я видела плохо, он ни разу не подходил ко мне так, чтобы я могла рассмотреть его лицо. Он вообще старался не смотреть в мою сторону. И он мой отец? Какой бред. Мои родители далеко в заснеженной Сибири сейчас спят в своей уютной квартире и даже не подозревают, что их дочь в беде. Я ответила, постаравшись, чтобы мой голос звучал как можно твёрже:

– Нет, это не мои родители.

– Элизабет!

Рашель подбежала ко мне и схватила за руку. Затем она склонилась надо мной, как будто пытаясь заслонить от надвигающейся беды, и я смогла рассмотреть ее лучше. Это была не девушка, а очень хорошо сохранившаяся женщина. Только маленькие морщинки-сеточки в уголках глаз и чуть дрябловатая кожа на шее выдавали ее возраст. За сорок точно, но как далеко за сорок сейчас и не понять. Зрение еще не восстановилось полностью, и иногда картинка плыла и двоилась. Рашель повернулась к Стивену:

– Ну что ты стоишь там, Стив? – В ее голосе послышались нотки истерики. -Подойди, пусть наша дочь на тебя посмотрит. Родная, – обратилась она ко мне, – ты узнаешь своего папу?

Я посмотрела на Стивена, который, после секундной паузы, как будто сделав над собой усилие, подошел к кровати. Седые волосы, серые, стальные глаза, широкие брови, прямой нос. Во взгляде неприязнь, разочарование. Наверное, он понял, что я не Элизабет. Наконец-то сейчас все прояснится!

– Оставь ее, Рашель. Видишь, Элизабет нужно отдохнуть.

От слов Стивена меня бросило в озноб. Нет, это невозможно. Я так устала, мне сложно говорить, я пытаюсь, но никто даже и не слушает. Я НЕ ЭЛИЗАБЕТ и я понятия не имею, кто она. Я закрыла глаза, и Рашель тотчас запричитала:

– Элизабет, малышка, не переживай, папа не имел ввиду ничего плохого, он просто о тебе беспокоится.

– Хватит говорить за меня, Рашель. Ты же видишь, к чему это привело, – резко оборвал ее Стивен.

– Не смей! – взвилась Рашель.

– Мистер и Миссис Трэвор, давайте успокоимся и решим все вопросы позже. Сейчас Элизабет нужен отдых, – доктор Саймон говорил успокаивающе, но твердо.

Все вышли из палаты, а я отчаянно пыталась понять, что происходит, у кого спросить, к кому обратиться? В палату вошла медсестра, молодая девочка-азиатка в синей медицинской робе.

– Здравствуйте, Элизабет. Меня зовут Айлин. Доктор Саймон попросил меня побыть с вами.

Айлин подошла к окну.

– Вы не возражаете, если я открою штору?

– Кто я?

– Что вы сказали? – Айлин остановилась, так и не дотянувшись до шторы.

– Кто я?

Айлин, казалось, не удивилась вопросу, или сделала вид, что не удивилась. Во всяком случае, она спокойно ответила:

– Вы-Элизабет Трэвор, дочь Мистера и Миссис Трэвор из Ньюпорт Бич. Вы впали в кому три недели назад после… – Айлин осеклась, – после несчастного случая.

Говоря все это, Айлин расправляла штору, которая зацепилась крючком за карниз и не хотела двигаться с места. Наконец, справившись с непослушным крючком, Айлин рывком оттянула штору в сторону, и я вскрикнула. За окном показались зеленые ветви пальм. Нет, не может быть. Сейчас середина января в Торонто, мы только что отпраздновали Новый год и Рождество. Муж подарил мне настольную лампу из тибетского камня в виде сердца. Лампа-ночник была очень красивая, нежно-розовая, вся из мелких кристалликов и, судя по рекламе, должна была ионизировать воздух. На самом же деле безбожно его сушила, но муж, не желая признавать поражение, все равно включал лампу, но теперь в сочетании с увлажнителем. А малышке мы подарили электронное пианино. Долго выбирали, сравнивали цены и, наконец, купили. Очень боялись, что не доставят вовремя, но продавцы не подвели. Как она радовалась, как хлопала в ладоши, а потом позвонила всем родным и похвасталась, что скоро станет великой пианисткой. Я не сошла с ума. Мне это не приснилось. Это было!!! Была лампа, пианино и маленькая пианистка в теплой уютной пижамке с рисунком из ярких бабочек на выпирающем детском животике. Я не могла этого придумать, не могла! Но сейчас зима, и в Торонто сыплет снег вперемежку с дождем, листьев на деревьях уже несколько месяцев не было и уж тем более пальмовых!

– Что случилось? – Айлин не на шутку встревожилась. – Мне позвать доктора?

– Нет. Сейчас зима? Январь?

Айлин улыбнулась:

– Нет, начало февраля. Вам действительно стало плохо в середине января, но вы три недели пролежали в коме.

– Откуда же здесь пальмы?

Айлин посмотрела в окно и пожала плечами.

– Так они здесь давно. Больничные корпуса строили среди пальм. Какие то, конечно, пришлось убрать, но многие остались, вот и растут. У нас этого добра навалом, – Айлин успокаивающе улыбнулась.

Я окончательно перестала что-либо понимать.

– Где я?

– В Ньюпорт Дженерал Хоспитал, в реанимации, – сообщила Айлин все так же терпеливо.

– В Торонто?

Я еще надеялась, что сейчас все прояснится, должно же быть какое-то объяснение происходящему. Но Айлин остановилась, посмотрела на меня внимательно и сказала:

– Элизабет, вы в Больнице города Ньюпорт Бич, штат Калифорния. Вы этого не помните?

Я закрыла глаза. Нет, что же происходит? Нет. Нет. НЕТ!!!

– Элизабет, вам плохо?

– Здесь есть зеркало?

– Я могу найти, но вы сейчас не в лучшей форме, – Айлин стала явно нервничать.

– Принесите! – я невежливо оборвала медсестру, но желание все наконец-то прояснить не оставляло места этикету.

Айлин вышла из палаты и вернулась, неся довольно большое зеркало в руках.

– Не расстраивайтесь от того, что увидите. Это только пока вы приходите в себя. Скоро отеки спадут, бледность уйдет, и вы вновь станете прежней красавицей, – она повернула зеркало в мою сторону.

Меня затрясло. Из зеркала на меня смотрело незнакомое лицо. Красивое, хоть и бледное до синевы, лицо. Серые, как у Стивена, глаза, правильные черты Рашель, великолепные белокурые волосы. И, самое невероятное, это было лицо совсем юной девушки, вряд ли старше двадцати лет.

Нет, это сон, главное сейчас не паниковать, а сосредоточиться и проснуться. Я так сто раз поступала, когда видела кошмар и понимала, что нужно проснуться. И всегда помогало. Я закрыла глаза и попыталась приказать себе «Очнись!».

– Элизабет, вам плохо? Позвать доктора?

– Нет, это сон, и я скоро проснусь.

ГЛАВА 2

Я не проснулась. Вернее, я просыпалась еще много раз, но все в той же больнице, в палате отделения реанимации, и вокруг меня неизменно суетились медперсонал и Рашель. Стивен больше не появлялся, и мне от этого было только легче.

Медперсонал профессионально ухаживал за мной: мне ставили капельницы, помогали добраться до туалета, растирали, проводили сеансы реабилитации. Меня осмотрели бесчисленные специалисты узкого профиля, включая невролога, который пояснил, что потеря памяти случается после комы, но часто кратковременна, и просто нужно время, чтобы все вспомнить.

И Рашель старалась, как могла. Каждый день она приносила в палату что-то, что, как она полагала, поможет ее дочери вернуть память. Она усердно сидела со мной рядом и восклицала, подсовывая мне под нос очередной артефакт:

– Солнышко, посмотри, помнишь наш домик у озера в Швейцарии? Ты так любила проводить там время! Вот это твоя любимая шкатулка из ракушек. Мы привезли ее с пляжа Мёртл в Южной Каролине, и ты складывала туда всякие мелочи. А вот, смотри, наш доберман Тайгер. Видишь, ты обнимаешь его? Здесь тебе всего пять лет.

Рашель с блаженством смотрела на фотографию с мощным псом, которого обнимала тощая белокурая девчушка в летней маечке на бретельках и коротких джинсовых шортиках. Пес лежал с высунутым языком и щурился на солнце, а девчушка сидела на изумрудно-зеленой траве, обхватив его мощную шею тоненькими ручками. У меня в голове пронеслось: «Совсем не похожа на мою крошку, такую же, впрочем, худышку, но с длинными каштановыми волосами и темно-шоколадными глазами». Ох, Рашель, как я тебя понимаю! Ты – мать, которая пытается вернуть свое дитя, но проблема в том, что я не могу тебе помочь. Я не знаю, в каком из миров сейчас твоя дочь, но здесь, в этой палате, ее точно нет. Здесь есть я, но я не могу тебе все рассказать по нескольким причинам: во-первых, я сама не понимаю, что происходит, во-вторых, я не хочу убивать твои надежды, ведь ты счастлива тем, что твой ребенок выжил, но главное, я не уверена, что мне поверят. Вернее, я почти на сто процентов уверена, что мне не поверят и сочтут за травму мозга и помешательство, и начнут лечить, желая заставить меня вспомнить то, что должна знать Элизабет. А проблема в том, что я этого не знаю и, соответственно, не вспомню НИКОГДА. И жить мне тогда оставшиеся года овощем в фешенебельном дурдоме, ибо деньги у моих «родителей» явно водятся немалые, и доктора будут лечить их единственное (или не единственное?) чадо до тех пор, пока существует монетный двор. Нет, я буду молчать и делать вид, что ничего не помню. А дальше искать путь домой, к мужу, к ребенку.

– Ой, Лиззи, ты узнаешь этот ресторанчик?

Мне вручили фотографию с увитым плющом двухэтажным домиком с открытой верандой на втором этаже. Возле домика росли кусты, усыпанные крупными белыми и розовыми цветами. Небо над рестораном создавало фон невероятной красоты и голубизны, а солнце ярко освещало каменные стены дома, его плоскую крышу и окна с деревянными жалюзи.

Как же мне хотелось сказать, нет, я не помню и не могу помнить этого ресторана, так как обед в нем стоит половину моей месячной зарплаты, и такие заведения я всегда обходила стороной. Я не могу помнить наш отдых в Ницце и поход в Сирк дю Солей в Арии, элитной гостинице Лас Вегаса. Я не летала с вами в Италию, чтобы послушать божественный голос оперной дивы и не ходила по горным тропам швейцарских Альп. Я родилась за тысячи километров отсюда в среднестатистической российской семье с небольшим достатком, жила и работала в маленьком сибирском городке, пока не повстречала своего мужа, который прилетел туда в командировку и увез меня сначала к себе, в Хабаровск, а потом в Канаду, где ему предложили работу. Наша кроха родилась уже здесь, в Торонто, ну, то есть там, в Торонто. Я никогда не жила в Калифорнии и вообще никогда не была в США, и у меня никогда не было более $50,000 на счету. Мне хотелось кричать, что это не моя, а чужая жизнь, которую мне зачем-то навязали, ну, или подарили, я не совсем еще в этом разобралась. Но я молчала, угрюмо смотря на очередное фото, а Рашель продолжала верещать с восторгом:

– Твой папа отвел нас в этот ресторан, чтобы ты перестала плакать, когда погиб Тайгер. Он хотел купить тебе пони, но ты отказалась наотрез заводить другого питомца. Ты такая упрямая! Это у тебя от отца, – явно с горечью сказала Рашель, но тут же снова затараторила с восторгом. – Ох, а это ты впервые пошла на занятия танцами. Тебе здесь пять с половиной. Моя маленькая балерина! Помнишь это розовое платье?

– Нет, – я отрицательно покачала головой.

– Значит, крошка делает вид, что ничего не помнит? Ну, и какую же игру ты на этот раз затеяла, Лиззи?

От неожиданности я вздрогнула, а Рашель резко повернулась в сторону голоса. У двери в палату стояла молодая женщина в дорогом брючном костюме. На солнце шелк отливал металлическим блеском, и было видно, что костюм шили на заказ: сидел он по фигуре идеально и выполнен был с дорогой простотой и обилием вкуса. Темные волосы уложены, на ногах туфли на таком высоком каблуке, что не оставалось сомнений – в них можно передвигаться только в автомобиле.

Женщина явно не намеревалась меня обнимать, и было понятно, что особой радости по поводу моего пробуждения она не испытывает. Мне показалось, что я ее уже где-то видела, особенно знакомыми были серые красивой продолговатой формы глаза. И вдруг я поняла: это глаза Стива! Значит, это его родственница, может, дочь, то есть моя сестра?! Рашель тут же подтвердила мою догадку:

– Клаудия, прекрати сейчас же! Ты не видишь, твоей сестре плохо?

– Сводной сестре, Рашель, сводной. Хоть я бы предпочла думать, что не имею к ней никакого отношения.

– Что ты имеешь в виду? – побагровела Рашель.

– Да просто говорю, как есть. Из всех детей нашего отца, несмотря на все их недостатки, совершенно никчемной дрянью можно назвать только эту маленькую врушку.

– Не смей! – Рашель почти кричала. – Я позову охрану и…

– Не утруждайся – Клаудия усмехнулась. – Я просто пришла проверить, действительно ли моя, – Клаудия скривилась – сестричка симулирует, что ничего не помнит. Учти, – Клаудия посмотрела на меня с таким презрением, что я невольно сжалась на кровати – больше ты не одурачишь ни меня, ни нашего отца. Пусть твоя мамочка и защищает тебя при любых обстоятельствах, но с нас довольно.

Резко развернувшись на каблуках, Клаудия выскочила из палаты, а Рашель стояла возле меня, мелко трясясь всем телом.

Наконец она перестала дрожать и сказала почти спокойным голосом:

– Не переживай, родная, я поговорю с твоим отцом, и они тебя больше не побеспокоят.

– Они?

Рашель замялась:

– Наверное, я должна тебе кое-что рассказать. Понимаешь, я вышла замуж, когда мне было двадцать семь лет, а твоему отцу, к тому времени вдовцу – сорок восемь. У него уже были дети: старшая Клаудия, ее ты только что видела, средний сын-Брайан, ему тогда было шестнадцать, и младший, Мэтт, ему только исполнилось тринадцать. Ты не поверишь, какой прием они мне устроили! Не было и дня, чтобы они не бунтовали и не пробовали довести меня до слез. Что и понятно: подростки в доме, а я сама лишь на четыре года старше падчерицы, – Рашель глубоко вздохнула и продолжила. – Она и была главной во всех скандалах, все время подбивала мальчишек на безобразия. Я плакала, жаловалась, но что толку? Стив не желал вмешиваться в склоки, которые, как он считал, не стоят того, чтобы о них говорить. Почти год я жила как на войне, не знала, когда и где меня поджидает неприятность. Я похудела и постарела, и уже думала, что больше не выдержу, когда я узнала, что беременна. Стив был счастлив, он очень хотел еще одну девочку. Когда у него родилась Клаудия, ему было всего двадцать пять, и он зарабатывал деньги день и ночь, чтобы обеспечить семью и почти не помнит, как выросла дочь. Дети же приняли эту новость холодно, а Клаудия просто взбесилась и стала скандалить. Тогда-то Стив впервые понял, что я не преувеличивала, когда жаловалась ему на детей. В результате, Клаудию отослали из дома под предлогом необходимости продолжить образование, и она уехала в Швейцарию. После ее отъезда мальчишки присмирели, особенно когда я припугнула, что уговорю отца отправить и их обоих в элитную школу-интернат.

Рашель задумалась, потом продолжила мечтательно:

– Ох, Лиззи, это были самые лучшие годы для нашей семьи. Я была так счастлива! Ты родилась, и Стив стал проводить больше времени дома, возился с тобой, мы ездили отдыхать вместе. Мальчики вели себя хорошо. Клаудия навещала нас, но ненадолго, и я терпела ее приезды, зная, что скоро она уедет. Как бы я хотела вернуться в прошлое и остаться там навсегда…