Жизнь продолжается. Сто чудесных, утешительных, поучительных и необычайных историй

«Семейные ценности»

Недавно меня пригласили на «круглый стол», посвященный семейным ценностям. В зале сидело немало писателей, а также студентов Литературного института.

Началось все с рассказа писательницы, которая и вела этот «круглый стол», о том, как ей как бы случайно, а на самом деле промыслительно открылось, что ее родной дед был похоронен в Харбине. Вскоре чудесным образом ей представилась возможность поехать в Китай по писательским делам, она добралась до Харбина, попала на кладбище, где хоронили эмигрантов, и почти сразу, словно ее кто-то повел, нашла могилу своего деда.

Этот зов рода из глубины прошлого века настолько ее поразил, что она, исполнившись чувством связи со своими предками, вернувшись на родину, стала изучать в архивах сведения о них и писать об этом. Это была преамбула к разговору о незыблемых ценностях рода и семьи, в которых заключены любовь, милосердие, отзывчивость, благодарность, чувство взаимопомощи и самопожертвования.

На ее выступление тут же откликнулся писатель N, который добавил в ее рассуждения изрядную ложку дегтя.

– А как же воровские семьи? Семьи уголовников или мафиози? Аль Капоне с его семьей? Где тут ценности?

«Круглый стол» сразу потерял свою округлость, выставив острые углы, потому что вслед за N с его каверзными вопросами слово взял публицист X., тут же подхвативший тему разбойничьей семьи.

– И вообще, – добавил он неожиданно, – я думал, что попал на писательскую дискуссию, а оказался на комсомольском собрании.

Было непонятно, что именно так его раздражило и по какой причине рассказ о найденной могиле дедушки напомнил ему собрание коммунистической молодежи.

– А ведь как это было, – кипятился он, – жена приходила в партком жаловаться на загулявшего мужа и требовала, чтобы ему это поставили на вид и заставили вернуться в семью.

У сидящих в зале стали возникать смутные подозрения об испытанном некогда Х. личном опыте, не самом приятном…

– Так что все эти хваленые «семейные ценности», в кавычках, весьма сомнительного достоинства, – заключил он.

Честно говоря, я и не собиралась выступать, видя, как много там желающих сказать свое слово, но тут меня подхватила какая-то волна, и я поднялась с места.

– Вы путаете два плана – онтологический и моральный. Семейные ценности являются самыми что ни на есть объективными, заложенными в основу человеческого бытия, – начала я. – Семья была создана Творцом еще в раю, когда Бог сказал: «Нехорошо быть человеку одному» – и сотворил для Адама Еву, жену, плоть от плоти его, чтобы они стали плотью единой, и наказал им плодиться и размножаться.

А вот то, о чем вы говорили, воровские или мафиозные семьи, – это искажение уже падшего мира, но отнюдь не отмена семейных ценностей как таковых, ибо и там есть и солидарность, и взаимовыручка, и самопожертвование.

Это можно для наглядности проиллюстрировать сравнением, скажем, с молотком – вещью безусловно хорошей и нужной. Но при этом молотком ведь можно и убить… Значит ли это, что он не имеет ценности? Или, например, дерево… Оно прекрасно само по себе, но ведь оно может и упасть, задавив человека… Или даже сам человек, созданный по образу и подобию Божьему. Но и он, падший, исказивший свое предназначение, может стать грешником, а то и насильником и убийцей. Но это не отменяет его Богозданную ценность.

Так и с семьей. И недаром все революционеры и террористы, начиная с народовольцев и далее, включали в свои партийные программы отдельным пунктом разрушение семьи как репрессивного инструмента. А нет семьи, нет и общества как такового.

Нет общества – и распадается государство, чего они и добивались.

И тут раздался голос из зала. Говорил незнакомый мне студент: – А Христос вообще был против семьи! Он говорил: «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены, и детей, и братьев, и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником».

Мне было жаль, что этот знаток Евангелия так своеобразно понял его, и я было хотела тут же ответить на это весьма подробно и пространно, но, к сожалению, меня и так подтачивало чувство неловкости за то, что я своим выступлением отняла много времени, поэтому я просто сказала:

– Вы неправы. – И спросила: – А какое самое первое чудо сотворил Христос?

Студент замялся:

– Он претворил воду в вино на браке в Кане Галилейской.

Я вышла на улицу, села в машину, но разговор настолько меня впечатлил, что всю дорогу домой – через сумерки, смуту и пробки – я произносила бурный внутренний монолог. История с найденной в Харбине могилой дедушки прочно срифмовалась с моим семейным сюжетом, когда моя дочь Александрина, также по неведомому зову, со смутным, но настойчивым чувством долга в груди, отправилась неведомо куда на поиски своих предков-священников и наконец попала в храм, где в раке покоились мощи святого праведного Алексия Бортсурманского, как выяснилось, приходившегося ей родным прапра (пять раз) дедушкой. Об этом она написала книгу «Видимое невидимое», которая была издана несколько лет назад в издательстве Сретенского монастыря, а по книге был создан и показан на телеканале «Культура» документальный фильм с одноименным названием. И вообще, поскольку и семья моих родителей, и моя собственная семья всегда были неотъемлемы от меня, я никогда не думала о семье отвлеченно и только сейчас, возвращаясь с «круглого стола», почувствовала, каким великим даром она является сама по себе!

И все конфликты, и все искривления во внутрисемейных отношениях могут быть искоренены ее здоровой метафизической основой. Воистину это «малая Церковь», «царский путь», и блажен человек, который избирает и не сворачивает с него, оборачиваясь назад – к предкам и неся заботу о потомках. Разветвленное родовое древо глубоко уходит корнями в родную почву и касается кроной самых небес.

Моя дочь составила его, насколько это было возможно ввиду уничтоженных после Октябрьского переворота архивных и даже семейных свидетельств. Нарисованное на большом ватманском листе, где каждое поколение было окрашено особым цветом, оно предстало в виде впечатляющей яркой картины. Показав ее своим ученикам и подросткам, посещающим музей, который Александрина создала в селе Курмыш, где служило несколько поколений ее предков-священников, она предложила каждому воссоздать собственное подобное родовое древо. Из этого начинания возникло некое подобие движения: изучение родословных, семейных преданий, родной истории. А это, в свою очередь, дало участникам ощущение собственной укорененности в бытии, ощущение контекста собственного существования, словно каждый оказывался вписанным в родовую и общенациональную «Книгу Жизни».

…Что касается моей родословной, то я ее знаю смутно и весьма приблизительно, не далее дедов-прадедов. Во времена, когда еще были живы мои бабушки и прабабушка, меня это не настолько интересовало, чтобы расспрашивать их с пристрастием и дотошностью. Да и они если и рассказывали о каких-то исключительных случаях своей жизни, то обрывочно и как бы между прочим. Но несколько поразивших меня историй я все же крепко запомнила и бережно положила в драгоценный ларчик моей памяти.

Помощь императрицы Александры Федоровны

Прабабка моя Леокадья Гавриловна была родом из Польши. По рассказам ее дочери, а моей бабы Нади, жила она в поместье Щипиорно, под Варшавой, где неподалеку стоял полк моего прадеда, царского полковника. Он увидел юную красавицу-польку, влюбился в нее, сделал предложение и получил согласие. Видимо, дальше то ли его военная карьера не сложилась, то ли он сам подал в отставку, но вскоре после свадьбы увез молодую жену в свое имение в Тамбовской губернии.

Во время Первой мировой войны он ушел на фронт и погиб в бою. А Леокадья Гавриловна осталась с тремя детьми – Александром, Георгием и Надеждой – в русской глуши. По-видимому, имение прадедушки было захудалое, потому что молодая вдова оказалась без средств к существованию, без связей, без покровительства. Она была в отчаянье, поскольку мальчикам пора было уже дать хорошее образование, а возможностей для этого у нее не было. И тогда она решилась на безумный шаг. Как рассказывала баба Надя, ее мать буквально бросилась под колеса кареты, в которой, совершая поездки по России, завернула в Тамбов императрица Александра Федоровна, и передала ей прошение на высочайшее имя, умоляя оказать покровительство сиротам, сыновьям погибшего в боях полковника.

Ее прошение было милостиво исполнено, и мальчики, шестнадцати и семнадцати лет от роду, были зачислены в Инженерное Николаевское училище в Петербурге, куда следом за ними перебрались и Леокадья Гавриловна с маленькой Наденькой, моей будущей бабушкой.

Семейные предания

А надо сказать, что прабабушка моя, Леокадья Гавриловна, выйдя замуж за русского полковника, перешла в Православие и была человеком церковным. У них с моей бабой Надей в каждой комнате в красном углу стояло много старых икон, особенно они почитали, помимо Господа и Матери Божьей, преподобного Серафима Саровского и святого Димитрия Солунского. Почему именно Димитрия, я не знаю, а вот преподобный Серафим являл им свою чудесную помощь.

Баба Надя рассказывала мне, что ее младший сынок, а мой отец, в младенчестве потерял зрение. И они с Леокадьей Гавриловной, моей бабой Лидой, очень молились преподобному Серафиму об его исцелении. И одной из них в тонком сне привиделся преподобный, который повелел положить мальчику на лицо икону Божьей Матери. Совет показался им абсурдным: мальчик был мал, а икона в окладе – большая и тяжелая. Но сон повторился, и они не посмели ослушаться. Сняли икону со стены и, перекрестясь, накрыли ею младенца. И он прозрел!

Была еще одна поистине чудесная история с сыном Леокадьи Гавриловны – Александром. Во время Отечественной войны он как военный инженер оставался в блокадном Ленинграде при своем военном заводе, а его брат Георгий, которого все звали Жорж, ушел на фронт. Вся семья его умерла от голода, и Александр, мой дедушка Шура, понимал, что подобная участь угрожает и его жене с двумя крошечными сыновьями. Сидел он ночью на своей кухоньке, сломленный горем и утративший надежду, и мрачно смотрел в темноту. И вдруг ему явился преподобный Серафим и сказал:

– Не тужи. Завтра же выведу и тебя, и твою семью из города.

А надо заметить, что дедушка Шура был человеком реалистичным, ироничным, сам себя считал агностиком, и явление преподобного Серафима никак не вписывалось в его картину мира. Но на следующее утро поступил приказ об эвакуации завода, на котором он работал, ему предписывалось покинуть вместе с ним Ленинград и дозволялось взять с собой семью.

Удивительно, но дедушка Шура до конца жизни оставался этаким Фомой неверующим, однако однажды посмотрел на меня таинственным взором и поведал срывающимся голосом о чудесном и спасительном явлении ему преподобного Серафима. Кажется, он даже постарался тайком вытереть слезу.

А если учесть, что предок моего мужа – святой праведный Алексий Бортсурманский – был хорошо известен преподобному Серафиму и тот посылал к нему людей, приезжавших из окрестностей Бортсурман, со словами о том, что у них есть свой молитвенник и чудесный помощник, то наш брак с отцом Владимиром тоже нельзя назвать просто случайностью, затянувшейся уже на половину столетия.

Чудесное спасение

Отец мой остался в живых на войне как бы случайно, а на самом деле – благодаря чудесной помощи преподобного Серафима Саровского.

Это было под Гданьском (или Данцигом), где он, девятнадцатилетний лейтенант, командовавший артиллерийской батареей, выбрав дислокацию возле кирпичной стены полуразрушенного дома, которая закрывала его пушки с тыла, принял бой с фашистскими танками. Однако эти танки дали по ним такой залп, что вся батарея вместе с пушками полегла и оказалась смешанной с землей, и папа был убит. Последнее, что он помнил, – чудовищный взрыв, вспышка огня, а потом все затихло и погасло, и он отошел во тьму. Но вдруг, точно так, как это записано со слов пациентов, переживших клиническую смерть, в книге Моуди «Жизнь после смерти», он обнаружил себя в длинном открытом фургоне, мчащемся с огромной скоростью по тоннелю, и вокруг звенели бубенчики, а впереди был свет. И тут навстречу ему вышел старичок, который перегородил собой путь, остановил фургон и сказал:

– Стоп! Ты куда? Тебе еще рано. Возвращайся.

И папа очнулся на операционном столе.

А как раз в это самое время, когда фашистские танки долбанули по папиной батарее, его друг по артиллерийскому училищу, тоже девятнадцатилетний лейтенант Павлик Агарков, занявший со своей батареей высоту в нескольких километрах от того места, где шел бой, с тревогой слушал далекий грохот этой смертельной битвы. Как только утихли звуки и упала тьма, он решил на свой страх и риск отправиться туда, чтобы хотя бы похоронить друга и потом сообщить его матери о месте могилы. Добравшись до обвалившейся кирпичной стены, он откопал папино бездыханное и залитое кровью тело и потащил его к ближайшему кусту, чтобы там выкопать яму и предать земле останки своего юного друга. И пока он его тащил, тяжело и неловко (сам маленький ростом, от силы метр шестьдесят, а папа высокий – метр восемьдесят два), у папы вдруг согнулись в коленях ноги. Павлик наклонился над ним – ба, да он живой! И потащил его в ближайшую польскую деревню, где было нечто вроде санчасти.

Врач лишь взглянул на папу и отвернулся, дав Павлику понять, что тот – не жилец и что не стоит и затеваться. Но Павлик приставил пистолет к его голове и сказал: «Действуй». Врач стал объяснять, что очевидна огромная потеря крови, гангрена, надо отнимать правую руку, случай безнадежный. Но Павлик все держал в руке пистолет и повторял: «Возьмите мою кровь». Врач положил папу на операционный стол, принялся омывать раны, повторяя, что у раненого первая группа крови, а у Павлика – третья и вообще это все дохлый номер… И тогда польская девушка-медсестра, посмотрев на папу с жалостью и любовью, сказала:

– Такий млодый! Такий сличный! У меня первша группа! Возьмите мою.

Вот папа и очнулся на операционном столе рядом с ней.

– А кто же был тем старичком, который тогда вышел тебе навстречу и вернул назад? – спросила я у отца.

– Я тоже поначалу думал, кто же это такой – вроде очень знакомый, даже родной, а вспомнить никак не мог. А потом понял, где я видел его. На иконе, дома, в красном углу. Это он когда-то повелел маме и бабушке положить мне икону на лицо, и она чудесной силой исцелила меня в детстве от слепоты.

Украденные валенки

В декабре 1943 года восемнадцатилетний папа ехал на поезде из Томска, где он окончил артиллерийское училище в звании младшего лейтенанта, с такими же, как и он, необстрелянными ребятами. И направлялись они в Москву, а далее – на фронт. В том же вагоне моя бабушка везла из эвакуации своих дочерей – мою одиннадцатилетнюю маму и мою девятилетнюю тетку Лену. Было холодно и страшно. Но молоденькие офицеры, занимавшие тот же вагон, пели, шутили и курили. Говорили о поэзии. Читали стихи. Мама тоже – умная девочка – что-то прочитала. Потом получает она записочку от одного из этих молодых людей. На газетном срезе нацарапано карандашом: «Вернусь с победой – ты будешь моей женой». Мама взяла карандашик и написала там же внизу печатными буквами: «Дурак!» С тем и отдала бумажку солдатику.

Меж тем пора было укладываться спать. В плацкартном вагоне было холодно, много народу, яблоку негде упасть. Короче – бабушка уложила Лену прямо в валенках, ногами к проходу. А когда они проснулись, оказалось, что кто-то ночью украл валенки, сняв их со спящей девочки. Тогда бабушка отрезала рукава своей шубы, зашила их и надела Лене на ноги.

…Через 20 лет папа, фронтовик, инвалид войны, молодой поэт, студент Литературного института, сидел преспокойно дома с женой и тещей. Ужинали и рассказывали всякие истории, связанные с войной. И папа вспомнил, как он ехал после окончания училища в Москву, а потом и на фронт и у них в вагоне со спящей девочки сняли валенки, и тогда, чтобы обуть ее босые ноги, ее мать отрезала рукава от шубы…

Бабушка изменилась в лице, посмотрела на него каким-то новым взглядом и ахнула. И стала описывать этих молоденьких офицериков, которые шутили и читали стихи… Тогда уже папа как-то странно изменился в лице, молча встал, где-то порылся и извлек крошечную бумажку – газетный срез. Он развернул и протянул молодой жене. Она прочитала: «Вернусь с победой – ты будешь моей женой».

А внизу было выведено неровными печатными буквами: «Дурак!»

Бабушки

Мои бабушки – мамина мама бабушка Лёля и папина баба Надя – были не просто разные, но в некоторых вещах – противоположные личности и по характеру, и по поведению, и по взглядам на жизнь.

Лёля происходила из семьи кубанских казаков, людей вполне состоятельных, училась в гимназии, где изучала языки, вплоть до греческого и латыни, но была вместе с другими гимназистами и гимназистками распропагандирована большевистским агитатором и, в чаянье новой жизни, обещанной им, взялась за распространение революционных листовок. А с агитатором за идеологическое совращение малолетних казаки поступили буквально по слову Евангелия: «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской». Но на бабушку это оказало очень сильное воздействие, и она, еще совсем юная, вступила в партию большевиков и до самой смерти, уже лежачая больная, все беспокоилась, переслали ли в компартию ее взносы.

А вот моя бабушка Надя, напротив, никогда не забывала, что она дворянских кровей, родом из Российской империи. Она очень любила, когда папа знакомил ее с кем-то из своих друзей, а те «прикладывались к ручке» и говорили ей комплименты. Она была страстной читательницей русской классики и современных романов, но особенно любила собрания сочинений Писемского, Мельникова-Печерского, Лескова, ну и, разумеется, Достоевского с Толстым, которые уносили ее в блаженное Отечество, в которое иным способом было уже никак не попасть.

С большим удовольствием ходила на вечера поэзии. А когда мой папа выступал с чтением стихов, она, не в силах удержаться, склонялась к слушателям, сидящим рядом, и как бы невзначай произносила: «Это – Шурик, мой сын!» И вытирала платочком затуманившиеся слезой глаза.

Потом стала ходить и на мои выступления, тем более что в буквальном смысле приложила руку к моему раннему стихотворчеству. Как-то раз она ночевала у нас и поутру, когда я ушла в школу, решила убрать на моем письменном столе, заваленном перечеркнутыми страницами и листочками: это я «пробовала перо», пытаясь писать стихи. Когда я вернулась домой, все это бумажное имущество оказалось сложенным в аккуратные стопочки, а посередине стола лежал листок с не оконченным мною стихотворным опусом. А под ним почерком бабы Нади приписан финал:

Так она от души помогла мне завершить недописанное.

Но вот для бабушки Лёли это был невозможный поступок – рыться в чужих бумажках, а уж тем паче что-то приписывать на них от себя.

Она была великая труженица. Работала она и в издательстве «Московский рабочий», и в ТАССе, где в 1941 году руководила его эвакуацией. Но этому предшествовали тяжелые времена, когда ее уволили с работы за то, что она вступилась за своего однопартийца, насколько мне помнится, по фамилии Маслиев, обвиненного как врага народа. Увольнение бабушки с работы было наилучшим выходом из внутрипартийного конфликта, могли бы и посадить. Но она осталась безработной, с двумя маленькими дочками – четырех и двух лет – на руках. К тому времени она уже рассталась с моим дедушкой – Федором Алексеевичем Авериным из-за идеологических разногласий. Да и вообще он был классово чуждый ей элемент – из «бывших». Он много чего позволял себе, высказываясь об окружающей его действительности и о бабушкиных революционных идеалах. Брак был обречен.

В этой ситуации, когда она сама едва избежала ареста, ей уже не приходилось рассчитывать ни на какую журналистскую или редакторскую работу, и единственное, что оставалось, это пойти почтальоном. Так она проходила с тяжелой сумкой по квартирам вплоть до бериевской амнистии, когда выпустили на свободу условного Маслиева, а бабушке позволили вернуться в ТАСС.

Надо сказать, я смутно помню, мне тогда было лет шесть, как мы с бабушкой навещали этого Маслиева – это был крупный лысый старик, который поил нас чаем за столом, с оранжевым абажуром над ним. И еще мы ходили к бабушкиной давней соратнице – ее квартира была в жилой части тогдашней гостиницы «Украина», и ее прием показался мне куда менее радушным, хотя, возможно, в этом не было вины той маленькой сгорбленной старушки, которая нас впустила в прихожую. Но из комнаты вышла ее властная и хорошо ухоженная дочка, которая посмотрела на нас пренебрежительно, как на нищенок и побирушек, и дальше коридора нас не пустила. Так что мы простояли там минут пять, и обескураженная бабушка, сама отличавшаяся гостеприимством, быстро увела меня восвояси.

А баба Надя, в отличие от нее, кажется, до войны никогда и нигде не работала. По крайней мере, я никогда не слышала об этом. Просто была женой своего мужа, матерью троих детей и дочерью состарившейся до срока Леокадьи Гавриловны. И лишь во время войны, когда дедушку Марка Константиновича убили под Ржевом, она, смирив шляхетский гонор, пошла работать кухаркой в общественную столовую.

Баба Лёля, в ранней юности хлебнувши большевистской отравы, до самой смерти оставалась атеисткой. А баба Надя – верным чадом Церкви и сторонницей низвергнутой монархии, из-за чего между моими бабушками существовал антагонизм, тщательно прикрытый их обоюдной интеллигентностью. Но баба Лёля, в отсутствие своей идеологической противницы, подчас позволяла себе иронические намеки на ее «дремучесть» и «суеверия», в то время как баба Надя ничего подобного в адрес маминой мамы не допускала.