Жизнь продолжается. Сто чудесных, утешительных, поучительных и необычайных историй

Преображенный блеф

Но есть у меня и другое воспоминание, связанное с Гаграми. Начну рассказывать издалека.

Сколько раз я убеждалась в том, что все, задуманное и исполненное по собственному моему замыслу и воле, не приносило мне ничего необыкновенного и чудесного. А то, что было спровоцировано другими людьми или обстоятельствами, напротив, получало особый смысл и оказывало влияние на мою жизнь. Вот и эта авантюра, в которую я была вовлечена вместе со своими крошечными детьми, обернулась чудесным приключением.

Начну с того, что была у меня близкая подруга – красавица Ирэн, грузинка. Она была старше меня и потому как бы главнее: я была еще студенткой Литературного института, а она – уже настоящей ученой дамой, аспиранткой и как раз в это время писала диссертацию о Достоевском. Надо сказать, что она настолько глубоко проникала в психологическое исследование его женских образов, что, кажется, почти и не отличалась от Настасьи Филипповны, во всяком случае, и у нее, по рассказам, был свой Рогожин с топором, числились за ней и символически сожженные в камине деньги…

Красавица Ирэн переживала драматическую пору своей жизни – она разводилась с мужем и была в связи с этим в состоянии особенного душевного надрыва, которое она на самом деле очень любила и которое вызывало у нее прилив словесного воодушевления. И я, со своей любовью ко всему чрезмерному, для этого случая представляла собой вполне подходящего слушателя и собеседника. Поэтому она приезжала к нам со своими бурными историями едва ли не ежедневно, порой даже и ночевала, и мы обсуждали с ней жизнь с ее вывертами и казусами почти до утра.

Для этой истории важно упомянуть, что в те времена мы с моим мужем были бедными студентами с двумя младенцами: дочке было два с половиной года, а сыну полтора. И ввиду предстоящего лета совершенно терялись в предположениях, куда можно было бы вывезти детей, чтобы не томить их в Москве – ведь у нас не было ни дачи, ни домика в деревне, ни денег, чтобы что-нибудь снять на лето. Зато Ирэн предложила нам великолепный план.

– У моего дядюшки – он глава Сухумского МВД – есть прекрасная дача под Сухуми, на самом берегу моря. Но он ею совсем не пользуется, детей у него нет, так что эта вилла с прекрасным садом пустует. А он так меня любит и обижается, что я никогда туда к нему не приезжаю. Но что мне там делать одной? С тобой и с детками я бы поехала с удовольствием. Может быть, доставим дядюшке радость – поживем у него несколько месяцев, а?

Честно говоря, я не сразу и согласилась: ну как это – ехать с детьми к незнакомому мне человеку. Но она настаивала:

– Пойми, это решит мои проблемы, ты мне поможешь! Он ведь считает, что я пренебрегаю им, когда отказываюсь. Спрашивает с обидой: «А для кого я все это строил, если ты, моя единственная наследница, туда никогда не приезжаешь?» Я буду тебе очень обязана, если мы с тобой и детками там поживем и ублажим дядюшку! У него дом – полная чаша, а пользоваться этим некому. А потом и Володя твой туда приедет. У него ведь будет отпуск? Поедем, а то я обижусь!

Короче говоря, после ее уговоров я решила: а правда, почему бы и нет, раз такое дело? Дача пустует, дядюшка обижается, а дети мои проведут сколько-то дней и ночей у моря. К тому же у них был диатез от московских продуктов – буквально на все: не только на такие явные аллергены, как яйца и помидоры, но и на сахар, и даже на молоко. И врач мне сказал, что, если повезти детей в субтропики, все это может бесследно пройти. Да и помимо очевидных радостей, которые сулило такое путешествие с детьми, мне было очень даже по душе провести эти недели рядом с Ирэн. Скучно, по крайней мере, уж точно не было бы.

Словом, в самом радостном расположении духа стали собираться в путь. Как раз в тот месяц в День всех святых, в земле Российской просиявших, я покрестилась сама и покрестила детей и верила всем сердцем, что нас отныне оберегают наши ангелы-хранители.

А Ирэн мне и говорит:

– Знаешь, я тут подумала: а не заехать ли нам сначала в Тбилиси? Ты бы там взяла себе подстрочники стихов грузинских поэтов, чтобы сделать переводы, я бы сдала в издательство роман, который для него переводила, а поселились бы мы сначала у моей мамы, а потом заехали бы ненадолго на биостанцию к моей тете. Она – заслуженный ботаник Грузии и трудится в необыкновенном саду, где выращивают персики, величиной с голову младенца, и виноград, длиной с настоящие дамские пальчики. А какое там благоухание роз – алых, белых, чайных! Детям ведь так нужна Красота! Проведем несколько дней в этом земном раю, поживем там в отдельном домике у тетушки, которая с удовольствием с твоими детками посидит, пока мы будем в Тбилиси улаживать свои издательские дела, а потом на поезде отправимся в Сухуми, кдядюшке.

Да, так было еще лучше. И правда, как было бы хорошо запастись в Тбилиси подстрочниками для работы над переводами на год вперед, заключить договор. Может, еще и аванс какой-никакой заплатят. В таком случае не мешало бы взять в Грузию командировку от Союза писателей недели на три, что очень бы оздоровило нашу семейную казну…

Так я и сделала. Получила командировочную бумажку, деньги на дорогу и командировочные, мой муж купил нам с детьми билеты на самолет, а Ирэн взяла себе билет самостоятельно на тот же рейс.

– Ты только не забудь, что мы туда едем надолго – месяца на три, на четыре, аж до октября, – то и дело повторяла она. – Как же, осенние месяцы – это бархатный сезон, нет смысла лишать себя такого удовольствия. Поэтому, как бы тебе это сейчас, в жарком июле, ни казалось диким, прихвати с собой и несколько шерстяных вещей.

Дети, повторяю, у меня были совсем маленькими, порой случались с ними по ночам конфузы, поэтому надо было взять запас пеленок и пачку подгузников. Не забыть бутылочки, без которых они не засыпали, прихватить с собой любимые игрушки – собачку Вову в красной кепке и плюшевого бегемотика с желтым животиком. Короче говоря, набрался целый огромнейший чемодан, который нам привезли из Америки, и достоинство его составляли колесики, так что, каким бы тяжелым он ни оказался, все равно его транспортировка не составляла проблемы.

Время от времени Ирэн, появляясь у нас, восклицала:

– Как я рада, что мы едем вместе! А уж дядюшка как счастлив! Он уже распорядился, чтобы нам приготовили комнаты на его вилле. К тому же он предложил прислать за нами машину в Тбилиси, но я отказалась: зачем? Дорога не близкая, лучше мы возьмем купе, и дети смогут поспать. Тогда он сказал, что будет встречать нас на машине в Сухуми. А тетушка, та, которая работает на биостанции, просто на седьмом небе: своих детей у нее нет, так она хоть чужим порадуется, побалует, попотчует их вдоволь!

Приближалось время отъезда. Мой муж договорился с Ирэн, что она приедет к нам, а он закажет такси, которое и отвезет нас всех вместе в аэропорт. Так и сделал. Но накануне позвонила Ирэн и сказала, что ей наутро надо будет еще кое-куда забежать по срочному делу, так что в аэропорт она приедет сама.

В оный час мы загрузились в такси и помчались с ветерком – туда, туда, к новым приключениям! Объявили регистрацию на рейс, мы сдали чемодан, и я стала искать свою прекрасную подругу, столь великодушно пригласившую нас в это чудесное путешествие. Но ее нигде не было. Мой муж побежал ей звонить, а мы, простившись с ним, прошли к выходу на посадку. Вскоре подали самолет, и пассажиры заняли свои места, но Ирэн все еще не появилась. «Как всегда, опаздывает», – с печалью подумала я. Но тут раздался голос главного пилота, который объявил, что по техническим причинам рейс задерживается, и я с облегчением вздохнула и улыбнулась: никак из-за моей мистической подруги, чтобы она успела присоединиться к нам… Но прошел час, другой, кресло ее так и оставалось пустым, а мы все сидели в тесном и душном самолете. Дети уже истомились, хотелось пить… Наконец к исходу третьего часа что-то там забурчало, заскрипело, зажужжало, и пилот радостно объявил о подготовке к взлету.

Летели уже в темноте, приземлились далеко за полночь.

Я с ужасом думала: что же мне делать теперь – с крошечными детьми, с огромным чемоданом, посреди немилосердной жары, в опустевшем Тбилиси. Наверняка ведь мои грузинские друзья поразъехались, да и телефонов я их не взяла. С ужасом я вдруг поняла, в какой переплет попала. «Ну ладно, – решила я, услышав объявление, что в аэропорту есть комната матери и ребенка, – там переночуем, а завтра либо Ирэн прилетит вслед за нами, либо, если она так и не появится, куплю билеты обратно в Москву. Тогда будем считать, что просто хорошо полетали! Проветрились!»

Подогнали трап, и мы вышли из самолета. Ночной жаркий воздух был настолько густым и плотным, что, казалось, надо было делать усилие, чтобы рассечь его своим телом. Пока выгружали багаж, повредили колесики моего чемодана, и он теперь сделался практически неподъемным, пришлось тащить его волоком.

У выхода с летного поля, у самой ограды, несмотря на поздний час, стояла толпа встречающих, через которую надо было протискиваться. Но только мы вступили в ее гущу, как я увидела: кто-то схватил на руки моего сыночка, кто-то поднял в воздух мою дочку… Я оцепенела от ужаса, мне показалось, что их сейчас украдут и спрячут! Но, приглядевшись, я поняла, что это мои лучшие тбилисские друзья. Они подхватили мой чемодан и усадили нас в машину.

Когда мой муж из аэропорта позвонил красавице Ирэн, застал ее дома и понял, что она никуда ехать не собирается, а может быть, и не собиралась с самого начала, то есть – вообще, он в отчаянье, почти безо всякой надежды, набрал тбилисский номер наших близких друзей, и – о чудо! – оказалось, что они в Тбилиси: приехали буквально на несколько дней из далекой горной деревеньки, где проводили лето.

– Прости, мы, конечно, тебе очень рады, но чего ты сюда прилетела с детками в самый разгар жары? – удивленно спросили они меня. – Мы, наоборот, всегда отсюда спешим куда-нибудь смотаться в такую пору!

Я рассказала им, как поддалась на уговоры красавицы Ирэн, нашей с ними общей подруги, как нас с нетерпением ждет на биостанции ее тетя, заслуженный ботаник, а также и дядюшка, глава Сухумского МВД: все глаза уже на своей вилле проглядел, не едет ли дорогая племянница с подругой и кучей детишек?

– У нее всегда какие-то роковые события! – добавила я. – Должно быть, и в день отъезда с ней произошло нечто фантастическое. Но, может быть, она прилетит чуть позже? Ведь она так хотела! Да и дядюшка на нее в смертельной обиде.

Они переглянулись и расхохотались.

– Насколько я знаю, тетушка красавицы Ирэн неотлучно присматривает за ее больной матерью в тбилисской комнатке, а сухумского дядюшки, главы МВД, да еще с виллой, у нее нет и никогда не было. И ты поверила? Ты что, Ирэн, нашу знаменитую сказочницу, не знаешь?

Я была потрясена! Я, конечно, совсем даже неплохо знала свою подругу, понимала, что она в иных своих рассказах… гиперболизирует, скажем так, но чтобы настолько дать разгуляться своему воображению и втравить в эти иллюзии меня с двумя младенцами – этого я, конечно, даже от нее не ожидала. И ведь, оказывается, она, уговаривая меня, с самого начала прекрасно знала, что все это блеф и что сама она никуда со мной не полетит.

Тем не менее я решила воспользоваться своим приездом в Тбилиси и возможностью провести несколько дней у моих друзей: хотя бы отметить командировку и взять для себя в издательстве переводы. А там и домой, в Москву!

Наутро поехала вместе с детьми по делам, но жара невыносимая, даже в тени. На обратном пути из издательства мы зашли в храм апостола Иоанна Богослова, где шла служба. От каменных стен струилась прохлада, и звуки грузинских молитвенных песнопений умиряли страхи и страсти. Выйдя на улицу, я сообразила, что нахожусь в двух шагах от дома моих добрых знакомых – германиста, профессора Тбилисского университета Нодара Какабадзе и его жены Жужуны. Решила заглянуть к ним: а вдруг они в Тбилиси?

Они встретили нас радостными восклицаниями, порасспросили, какими судьбами я оказалась тут, да еще и с детьми. Я рассказала, добавив, что через два-три дня мы улетим домой.

– Зачем домой? – покачала головой Жужуна. – А давайте в Кахетию, к моим родственникам.

– Что им там делать? – возразил ей Нодар. – Знаешь что? Сейчас идут приемные экзамены, и ко мне на факультет поступает мальчик из Гагр, с которым я занимался как репетитор весь последний месяц. Он хороший мальчик, поступит. Его мать, которая неотступно пребывает с ним, как раз сегодня мне предложила: «Дом наш в Гаграх пустует, мы все перебрались на время экзаменов в Тбилиси, а потом собираемся еще и в Батуми. Может быть, у вас есть родственники, которые бы хотели там остановиться на отдых – совершенно бесплатно?» Так вот, вы и есть мои родственники. Возьмешь детей и поживете две-три недели на самом берегу моря!

Я согласилась.

На следующий день он дал мне ключ от дома в Гаграх, протянул бумажку, на которой был написан адрес, и отвез нас с детьми на вокзал. В чемодане моем уже лежала папка с подстрочниками и договор с издательством на перевод книги грузинского поэта.

В Гаграх, выгрузившись с детьми и чемоданом, я взяла такси, и вскоре машина остановилась перед просторным домом с верандой и садиком, за которым начиналось море, блаженство, свобода…

На следующий же день я глянула на лица детей и глазам своим не поверила: красные пятна пропали, диатез как рукой сняло! Я могла теперь кормить их чем угодно, хоть яичницей, хоть мясом, хоть жареной картошкой с помидорами, клубникой, мороженым, шоколадом – щеки их оставались гладенькими и нежнорозовыми от загара. Так подействовал на них субтропический климат: аллергия прошла и больше никогда не возвращалась!

В полнейшей радости и красоте мы прожили так почти три недели, утром нежась в морских волнах и лежа в тенечке на берегу, а по вечерам гуляя в знаменитом парке принца Ольденбургского, играя между пальмами, эвкалиптами, цветущей магнолией и олеандром, подбираясь к зарослям бамбука и кормя лебедей и уток в заросшем пруду, неподалеку от великокняжеского замка. Там же справляли и день рождения – трехлетие! – старшей дочки, которую сфотографировал у пруда с лебедями местный фотограф.

Ходили мы, прогуливаясь, с детьми и в Дом творчества, где всего-то за четыре с половиной года до этого случилось со мной такое нечто чудесное, о чем я тогда и мечтать не смела, а теперь вела за руки двух прекраснейших и трогательнейших деточек.

И это блаженство продолжалось до тех пор, пока у нас не кончились деньги: в кармашке сумки оставалась ровнехонько сумма, нужная, чтобы купить билеты в Москву. Я было попробовала это сделать, как только мы приехали в Гагры, но, увидев километровую очередь в кассу, поняла, что это мне не под силу. Помолясь, я решила действовать напрямик. Мы доехали до Адлера, и я, едва волоча за собой огромный чемодан и двоих детей, ввалилась к начальнику аэропорта.

– Всё! – сказала я, усаживаясь на чемодан. – Я отсюда никуда не уйду, разве что вы меня отправите ближайшим рейсом в Москву.

– У вас что – нет билетов? нет денег? – испуганно спросил меня начальник.

– Деньги есть, – я выложила на стол несколько десятирублевок. – Идти отсюда нам больше некуда!

И что же? Через полчаса нас зарегистрировали, забрали чемодан, и мы, счастливые, улетели домой. При московском освещении было особенно заметно, как у моих детей выгорели и зазолотились на солнце волосы, как загорели лица и как засияли глаза.

А вот с красавицей Ирэн мне мой муж с тех пор запретил общаться. Так и сказал:

– Я запрещаю! Ты что, не видишь, какая она авантюристка! Она непременно втянет тебя в какую-нибудь темную историю!

И он это произнес с такой властью, что я подчинилась. И больше никогда не сиживала с этой мистической дамой, несущей в себе нездешние вихри, никогда не слушала ее невероятные рассказы, которые почти всегда имели роковую развязку. И – честно говоря – мне жаль! Ведь не разыграйся тогда ее бурная фантазия, мы бы так и просидели все лето в пыльной Москве, томясь во дворике со скрипучими карусельками да в песочнице под молоденьким кленом. И никогда бы не испробовали на себе целительность субтропического морского воздуха и не уверились бы снова и снова в чудесных явлениях Промысла Божьего, способного поставить себе на службу блеф и преобразить самую бесплодную авантюру в чудесное путешествие.

Жестоковыйный иронист

Прежде чем поведать эту историю, нужно обернуться назад и сказать несколько слов о храме святой мученицы Татианы, где сейчас служит настоятелем мой муж, отец Владимир. По преданию, прошение об открытии университета было подано императрице Елизавете Петровне ее фаворитом Иваном Шуваловым в день святой мученицы Татианы. Посему в честь этой святой и был впоследствии освящен здесь домовый храм. Министр просвещения граф Сергей Уваров лично присутствовал на освящении университетской церкви, которое совершил митрополит Московский Филарет (Дроздов) 12 (24) сентября 1837 года. По окончании богослужения митрополит произнес проповедь, где отметил:

«Итак, вот дом молитвы под одним кровом с домом любомудрия. Святилище таин приглашено в жилище знаний, и вступило сюда, и здесь основалось и утвердилось своими тайнодейственными способами. Видно, что религия и наука хотят жить вместе и совокупно действовать к облагораживанию человечества».

Он подчеркнул, что истинное просвещение возможно только во Христе, и призвал всех «просвещенных и непросвещенных века сего»: «Приступите к Нему – благоговеющим умом, верующим сердцем, молящимся духом, послушной волей, приблизьтесь, приступите к Нему и просветитеся, и лица ваша не постыдятся».

Не случайно на кровле храма красуется надпись: «Свет Христов просвещает всех».

22 ноября (4 декабря) 1837 года в новоосвященную Татианинскую церковь приехал император Николай I, который принял благословение от настоятеля храма.

Прославился храм многими святыми чудесами и событиями: и тем, что в нем отпевали великого Гоголя, и тем, что именно там произошло чудесное явление Матери Божьей философу Владимиру Соловьеву, и тем, что в нем были крещены обе дочки Ивана Цветаева – Марина и Анастасия. Этот храм дал миру тридцать одного святого: это были и университетские преподаватели, и бывшие студенты, и почетные члены МГУ.

После революции храм был закрыт, богослужения в нем прекращены, а в помещении университетской церкви был устроен читальный зал: поставлены книжные шкафы юридического факультета, а на фронтоне здания появилась новая надпись: «Наука – трудящимся». Однако в 1922 году в здании церкви был открыт студенческий клуб. Тогда же из храма увезены иконы, сломана и уничтожена коринфская колоннада иконостаса. Внутреннее пространство здания подверглось значительной перестройке. На втором этаже в западной части был перекрыт пол, и вместо обходной галереи с балюстрадой устроено фойе клуба. «В бывшей церкви Татьяны в Московском университете открыт клуб. Вместо икон тут висят портреты Маркса, вместо пения слышатся бодрые голоса гимнастов», – писала газета «Известия» 20 апреля 1923 года.

Более четверти века в клубе проводились комсомольские и партийные собрания, разумеется, атеистического толка, на которых выступали, в частности, Анатолий Луначарский и Николай Бухарин.

Здесь же 4 ноября 1927 года Владимир Маяковский прочел только что законченную поэму «Хорошо!». 6 мая 1958 года актриса Александра Яблочкина открыла в здании церкви Студенческий театр, а 27 декабря в том же здании актер Аркадий Райкин открыл эстрадную студию.

В конце восьмидесятых – начале девяностых годов на подмостках появились такие постановки, как «Вальпургиева ночь, или Шаги командора», спектакль-кабаре «Синие ночи ЧК», «Приди ко мне в постель, или Любовь со скелетом». Поэт Александр Кривенко читал на месте церковного алтаря стихи со строками: «О, как люблю ругаться матом / На этой чуждой нам земле!»

Вся эта «малина» окончилась 11 ноября 1990 года, когда Мосгоргеотрест информировал в письме руководство Московского университета, что здание Студенческого театра МГУ находится в аварийном состоянии и создает угрозу для жизни его посетителей. В том же месяце в Студенческом театре прошла выставка дорогих породистых собак «Мастифф–93», входной билет на которую стоил сто долларов. Как писала газета «Московский комсомолец», большинство зрителей были «столичными бизнесменами, пришедшими оттянуться», и членами «постоянного элитного клуба Back Stage», которые «привыкли к тому, что театр всегда делал их соучастниками действа».

Но пришли иные времена, и 25 января 1991 года в здании церкви Патриарх Московский и всея Руси Алексий II отслужил молебен с акафистом мученице Татиане. Началась долгая история с возвращением храма Церкви. В то же время Студенческому театру при МГУ для постановки спектаклей была предоставлена сценическая площадка Дворца культуры МГУ на Воробьевых горах в Главном здании. Было подчеркнуто, что «это – лучшая из театральных сцен Московского университета».

Тем не менее вспыхнула ожесточенная медиакампания против возвращения храма Церкви. Возбуждение деятелей культуры зашкаливало: они писали воззвания и коллективные письма протеста, били в набат, уверяя, что «все силы зла обрушились на независимую светскую культуру», и выражали тревогу, что «религия, вроде бы призванная учить людей добру, милосердию, справедливости, эту культуру теснит». Словом, объявляли это походом «средневекового мракобесия» на просвещение, искусство и современность и стеснительно утаивали при этом, что театр уже получил помещение для своих постановок, куда более просторное и отнюдь не аварийное.

Обращение театральных деятелей к Президенту Российской Федерации в защиту Студенческого театра подписали Галина Волчек, Кирилл Лавров, Юрий Никулин, Валентин Гафт, Марк Захаров, Михаил Ульянов, Леонид Хейфиц и многие другие актеры и режиссеры. Тяжелая артиллерия! Однако Иннокентий Смоктуновский это обращение подписать отказался. По свидетельству очевидца, он сказал примерно так тому, кто принес ему на подпись эту коллективку: «Какую подлость я совершил в своей жизни, что ко мне приходят с предложением подписать письмо против Церкви?» Решение о возвращении здания Церкви и открытии в нем храма поддержали Никита Михалков, Ирина Архипова, Марлен Хуциев, Георгий Свиридов, Александр Михайлов, Светлана Дружинина, Сергей Соловьев, Вадим Абдрашитов.

Вот тут-то, после этого предисловия, и надо начать нашу историю. В числе противников открытия храма выступали не только театральные и кинодеятели, но и поэты. И наш герой – поэт-иронист – среди них. То было краткое время его славы: по НТВ, принадлежавшему в те времена Гусинскому, постоянно шли передачи, в которых он читал свои юморески с политическими экивоками и играл лицом. Поэты протеста устраивали на ступенях храма свои перформансы, изображали свободолюбие, пели частушки и читали иронические стишки. Словом, давали понять церковникам: «no pasaran». Они даже провели в защиту Студенческого театра поэтический марафон «Нон-стоп Кирилл и Мефодий», в котором приняли участие Владимир Вишневский, Виктор Шендерович, Гарик Сукачев, Игорь Иртеньев и другие. На ступенях парадной лестницы были поставлены свечи и устроена импровизированная сцена. Представителей церковной общины в храм не пустили.