- -
- 100%
- +
От автора:
Прежде чем перейти к основному материалу, считаю необходимым разобрать несколько устойчивых заблуждений об Инквизиции, которые искажают её исторический образ.
Миф первый: Инквизиция занималась исключительно охотой на ведьм.
Распространено мнение, будто главной задачей Инквизиции было преследование колдовства, а её символом стала книга «Молот ведьм». Однако это грубое упрощение.
Во-первых, «Молот ведьм» (1487) часто воспринимают как «руководство по пыткам» или женоненавистнический манифест, хотя на деле это был скорее юридический трактат — инструкция для инквизиторов, регламентирующая процедуру следствия. Основным методом дознания являлся допрос, в ходе которого инквизитор выявлял противоречия в показаниях подозреваемого. Часто применялись теологические диспуты, где опытные богословы уличали еретиков в ошибках.
Во-вторых, вопреки расхожим представлениям, процессы против ведьм составляли ничтожную часть деятельности Инквизиции. В то время как в XVI–XVII веках светские суды отправляли на костёр тысячи обвинённых в колдовстве, церковные трибуналы избегали таких дел — отчасти из-за строгих требований к доказательствам.
Миф второй:миллионы сожжённых и пытки как норма.
Популярный образ Инквизиции — кровавая машина, без разбора уничтожавшая «еретиков». Однако:
— Пытки применялись лишь в ~2% случаев (по сохранившимся документам), и даже тогда их использование жёстко регламентировалось.
— Большинство дел заканчивались покаянием или отлучением, а не казнью.
Конечно, это не означает, что репрессий не было. Но масштабы «сильно преувеличены» позднейшей пропагандой, особенно в эпоху Просвещения, когда критика христианства стала интеллектуальной модой.
Я не отрицаю отдельных мрачных эпизодов, таких как:
— «Процесс Галилея» (1633), где учёного заставили отречься от гелиоцентризма;
— «Казнь Джордано Бруно» (1600), который был осуждён не за науку, но за еретические теологические взгляды.
Эти события — часть нашей коллективной памяти, и помнить о них необходимо, чтобы не повторять ошибок прошлого. Однако история требует точности: Инквизиция была сложным институтом, а не карикатурным «сборищем фанатиков».
Важно!Данная серия историй «Инквизиция» разворачивается сразу после событий романа «Восхождение в бездну», поэтому в ней не исключена огласка на предысторию.
Интермеццо. Аудиенция.
В священных гротах на глубине 3х метров под Базиликом Святого Престола, у гробницы мощей мёртвого правителя, камерарий Паймон принимает двух инквизиторов. Рослые братья Ко́нрад Мра́кобес и Тома́с де Торквема́да, скреплённые родством крови угрюмо стоят перед ним. Возможно, он призвал их в последний раз, дабы благословить в Крестовый поход, но это всё потом, а сейчас их сомнения.
— Я понимаю ваше разочарование, – довольно улыбнулся камерарий Паймон. — Для вас двоих, вполне естественно, испытывать ревность. Он ваш брат, хотите вы этого или нет. Соперничество между братьями должно поощряться, потому что оно подвигает вас на большие усилия.
— Если Ваше преподобие позволит, то Саммаэль грелся в Вашем хорошем настроении Отче, словно в лучах солнца, даже когда они его обжигали и он продолжает прибывать с Вами, — в словах своих Томас покорно поклонился и замолчал, словно сделав что-то не в угоду. Конрад же наоборот, широко улыбается, радуясь началу столь значимому событию в его жизни, он просто согласен со всем.
— Знаю, он немного грубоват, — усмехнулся камерарий Паймон и интонацией потребовал Томаса посмотреть на него. — Я не потерплю никаких распрей между вами. Вы должны научиться взаимодействовать и вести марш инквизиции сообща. Я рассчитываю на вашу сознательность, дабы цивилизовать его…
— Это невозможно, он же дикарь, – выпалил Томас, потеряв всякое самообладание, но тут же осёкся, встретив по-доброму мудрый взгляд камерария.
— Всё это сопротивление несвойственно вам, и я это понимаю, — не прекращая улыбаться камерарий заглянул снизу-вверх в глаза молодого инквизитора, что на голову превосходит старика в росте и втрое по ширине плеч. — Вот тебе мой совет, Томас: не стоит недооценивать Саммаэля. Он соткан из тех же праведных нитей, что и ты с братом. Мы много лет знакомы с ним, он как никто другой допущен к Конклаву кардиналов. Он тот, кто предрёк ересь в империи Солнечного Гало. Хоть мы все его не послушали тогда и сейчас раскаиваемся об этом. По сути, это он один идёт в Крестовый поход, а вы все ему оказываете содействие…
Воля Томаса прогнулась под силой внимания камерария, но опасения никуда не делись. Он всмотрелся в лицо Отца. Ему не давала покоя отравляющая тревога, что он больше не уникален в Крестовом походе, что грядёт на его век. Томас понял, что ревнует. Ему придётся делить драгоценное внимание Отца не только с братом Конрадом, к чему привык, но и с другими такими же достойными инквизиторами. Годы, что он провёл под покровительством Отца, словно сократились до мгновения. Молодой инквизитор считал, что они будут длиться вечно, а они вот так просто закончились. В этот момент все и навсегда изменилось для Тома́с де Торквема́да.
— Он может пойти против вас, Отче, – высказался Томас, подавив дрожь в голосе.
— Он не сделает этого, – невозмутимо ответил камерарий. – Он будет таким же верным, как и вы братья, — Томас опустил глаза, и брат Конрад поддержал его в этом покаянии. От камерария Паймона исходит ощущение такой мудрости, что Томас снова устыдился своих сомнений. — У тебя есть право на твои опасения, Томас, – умиротворённо произнёс камерарий. – Но ты должен сделать это. Ведь он нужен мне как никогда там на передовой. Всем нам нужен там. Одна бровь с подозрением поднялась на старческом лице камерария, что взволновало обоих братьев не меньше чем его следующие слова. — Если ты не можешь научиться работать сообща, быть важным в общем деле, как подобает перстам моим, что ж, тогда я переоценил тебя, Тома́с де Торквема́да… — он сказал это мягко, но мысль о разочаровании поразила Томаса паническим страхом.
— Я не подведу тебя, Отче, – тут же пал на колени крепкий инквизитор и склонил голову, ожидая длани покаяния от камерария. Рядом с ним приклонил колено его брат — Конрад Мракобес, что ни сказал ни слова за всю аудиенцию, так как привык беспрекословно подчинятся своему делу, но его молчание на этом закончилось.
— Я подружусь с Саммаэлем, Отче, — слова Конрада пришлись вовремя и камерария это более чем устроило. – Я стану сильной стороной слабостей своего брата, — он поднял взгляд, наполненный решимостью. — С вашего благословения мы будем едино ковать милосердие и справедливость в землях Империи Солнечного Гало.
— Так тому и быть, — одобрил его порыв камерарий и на старческом лице проступила еле заметная улыбка. Братья почувствовали тепло, исходящее от Отца как благословение свыше.
— Мы готовы принести свои клятвы.
— А я готов их принять, — на вздохе улыбнулся камерарий и клятвы двух братьев зазвучали в едином порыве.
— Мы — это долг, что превыше всего.
— Мы — это немеркнущая честь.
— Мы — это добровольное самопожертвование, вечное покаяние.
— Мы — бессменные стражи, с радостью несущие свою ношу, ведь мы хранители Веры.
— Мы никогда не заслужим прощения, и глупы те, кто верит, что мы отступим, — Томас поднял взгляд на камерария Паймона в ожидании благословения. – Клянусь, Отче — никто не будет так же незаменим в Крестовом походе как мы.
— Нас определяет то, как мы поступаем, — камераррий продолжил улыбаться братьям. — Наши действия – словно тени: идут впереди или позади нас в зависимости от того, бежим ли мы навстречу солнцу или от него, — он возложил на их головы свои длани. На Томаса левую ладонь, а на Конрада правую. Их густые волосы ощутили тепло благодати источающее прикосновением камерария Паймона. — Ступайте инквизиторы восвояси, начните свой поход, — он через силу улыбнулся, глядя на них, но в этой улыбке было не больше искренности чем в том, что он оправдывает «Крестовый поход». — В первую очередь каждый из вас должен понимать, что это не мирное паломничество, это «Крестовый поход», а уж потом милосердие и справедливость. Ступайте…
Глава 1. Эфемер
Ранняя зима. Дорога закончилась и начался пригород столицы империи Солнечного Гало — Алькасаба-нок-Вирион. Взамен высоких шпилей башен — на горизонте образовался могильник, что получил погребальное наименование Пандемониум. Здесь должна была начаться околица (изгородь) с последующим поселением вплоть до стен самой Цитадели, но взамен всё сровнялось с землёй от попытки восхождения Люцифера к власти.
Орден «иллюминатов» под управлением инквизитора Тома́са де Торквема́да, продвигаясь к могильнику, спешился, так как кони не выдерживают гружённую дорогу. Выдалась сырая зима и под ногами хлюпает грязь, хоть дождя не было с декаду дней. Земля пропитана не дождём, а кровью и от каждого шага из-под неё вырывается вонь уже гниющих останков, не уцелевших в той проклятой войне.
— Инквизитор Тома́с? – как всегда, не придерживаясь субординации окликнул инквизитора Эфемер. Всегда полураздетый фанатик, несмотря на погоду, он идёт первым за Тома́сом по чину главенства над адептами, которые вытянулись в шеренгу за ним. Вытатуированные письмена на его бледной коже заговорённых молитв не оставили свободного места даже на лице. Кожаные ремни держат за его спиной основное оружие боевой единицы отряда инквизитора. В отличии от остальных адептов ордена, что выступают с двуручными саблями – ромфеями (двуручная сабля с изогнутым лезвием вперёд), у Эфемера — буздыган (разновидность булавы, оголовье которой утыкано шипами). Рукоять крепко сложена в виде позвонков, а стальное оголовье выполнено в виде черепа еретика с возложенным терновым венком. Буздыган, как вторая голова, выглядывает из-за плеча хозяина. В районе пояса, для ближнего боя присутствуют второстепенное оружие — два заострённых крюка на тонких цепях. Их изогнутое остриё в бою идеально входит в незащищённые зоны глухих доспех соперника, которого можно зацепить и подсечь как рыбу на рыбалке. Такое оружие и форма одежды, точнее её отсутствие, для нанесения большого урона, не оглядываясь на защиту. – Солнце над горизонтом — близок час вечерней мессы, – его голос как скрежет битого стекла, раздражает и одновременно заставляет себя слышать. – День пути, а под ногами одна ишь грязь сомнительного происхождения…
— Грязь? — Томас обернулся и осуждающе посмотрел на него. Облачён в доспехи кирасира, в его руке штандарт инквизиции, за его спиной Тарквимада – тяжёлое двуручное оружие. Шипованный цилиндр увесисто венчает длинную рукоять с остриём на эфесе. Это грозное оружие с лёгкостью приспосабливается в «походную дыбу» для допросов, тем так тесно связалось с именем инквизитора. – Ты одной лишь фразой обезличил, всё то что нас окружает. Вся эта грязь всего лишь видимый фронт работы. Нам предстоит отделить из её безликой массы праведников, чтобы указать им путь к Свету, дабы не уподобились еретикам, что останутся во грехе…
— Инквизитор Томас, — виновато склонил голову и взгляд направил себе под ноги. – Мне кажется, мы под «грязью» подразумеваем разные понятия? — этот дерзкий фанатик походит на инквизитора не больше, чем железо на золото. Рост и ширина плеч Томаса невольно заставляет приклонится перед его силой любого, но не Эфемера, он просто хитрит. – Ваше представление «грязи» куда глубже того, что посмел призреть мой язык. Отрежьте мне его, лишите дара изъясняться и буду я молчать в угоду вам… — грязными пальцами он показательно оттянул себе язык в ожидании участи.
— Возможно и надо бы вас с ним разлучить, но не сегодня, Эфемер, — тяжело выдохнул Томас и пошёл дальше. Его неправильный прикус, от чего нижняя челюсть чуть выдвинута вперёд и всегда приоткрыт рот, так что кажется он вот-вот начнёт орать.
— Благодарю, инквизитор Томас, — он разжал пальцы, державшие язык, и исподлобья поглядел в спину, словно постоянно проверяя его на прочность. – За то, что у меня когда-то ничего не останется и в тот момент у меня больше ничего не смогут отнять. Я перестану желать что-либо и ничего больше меня не искусит. Лишившись всего, я обрету что угодно и это будет славно…
— Это сомнительно звучит, даже из твоих уст Эфемер, ведь только та сила, что поглотит другую, может стать великой…
— Как в случае с вашим братом?
— Заткнись, Эфемер! – слова фанатика вновь заставили инквизитора остановиться. — Даже в положительном смысле, твой язык порочит память о моём брате… — Томас гневно обернулся, и его рука вознеслась над лицом Эфемера, ожидая продолжение удара.
— Во истину инквизитор, — виновато подставил лицо под удар и с улыбкой принял его. Пощёчина пришлась хлёсткой, несмотря на то, что Томас пощадил его и вдарил не в полную силу. — Я верил в него. Никто не верил в него сильнее меня. Никто не прилагал больших усилий, чем я, чтобы соответствовать ему. Я уверен, его предали...
— Благодарю, инквизитор Томас, — слёзы выпали из глаз фанатика, но не от боли, а от переполняющего чувства благодати.
— Из всех любимцев камирария, Саммаэля я ненавижу больше всех, — Томас хотел ещё раз ударить Эфемера, но остановился и отдёрнул руку. — Знаю, он как никто причастен к гибели моего брата, — взгляд инквизитора скользнул в даль, туда откуда они держат путь. Там, где сейчас, по его мнению, мостится инквизитор Саммаэль, в твердыню Адма. — Брат сдержал слово, он стал крепким соратником Саммаэлю, но что получил взамен — погибель…
— Почему вы не остались на панихи́ду? – вопрос Эфемера прозвучал как никогда умиротворённо, чем пришёлся кстати.
— Разговоры что боль проходит после похорон — просто натужный пердёж с их стороны… — резко ответил Томас и оглядел отряд, что растянулся за Эфемером на славную сотню метров. Отборные адепты ордена, полураздетые, как и их предводитель, что по-прежнему стоит перед Томасом на коленях. Но в этом нет ничего постыдного, ведь главенство инквизитора неоспоримо. Замыкает отряд Хемах, он же – «несущий пламя». На таком удалении, от него виден только огонь над его головой, что коптит чёрным маслянистым дымом.
— Саммаэль сжёг ведьму на Аутодафе́… — снизу прозвучал голос Эфемера, что отвлёк Томаса от созерцания ордена «иллюминатов».
— Аутодафе́ давно утратило своё истинное предназначение, Эфемер. Теперь это всего лишь театральная постановка, что устраивают ради наживы. Публика ликует и умывается слезами радости, не подозревая, что их всех используют. Пройдёт время, и верха вновь призовут таких как мы, чтобы наполнить театры актёрами, чей вердикт лишь Смерть. Уверяю тебя, наступит день, когда они с ужасом вздрогнут, глядя на нас с высока своих хором, когда мы будем поднимаемся к ним с самых низов. В тот день мы высвободим заключённый в нас потенциал…
— Аминь, инквизитор, — Эфемер с широко распахнутыми глазами встал с колен и выпрямился, но ему всё равно недостаточно роста, чтобы смотреть Томасу прямо в глаза.
— Видишь часовню там на западном холме в прямой близости от стены?
— Она единственная, что радует мой взор вот уже с последний час пути, — глаза Эфемера заблестели, а в интонации голоса послышалась радость. – Благодать узреть её крест в оголовье, он греет мне душу, как и длань ваша благодатная, инквизитор Томас.
— Создатель благоволит нам, она цела, – Томас обернулся на возвышенность и указал оголовьем штандарта прямиком в крест часовни. — Там и заночуем…
Глава 2. Незнакомец
Инквизитор воткнул штандарт перед самым входом в часовню, как напоминание, что Инквизиция явила себя в земли Пандемониума. Сильной рукой он открыл дверь и первым вошёл во внутрь.
Тёмно, горит всего насколько свечей, но и этого достаточно чтобы разглядеть единственную фигуру, что, сутулясь, стоит на коленях в центральной части зала. Умиротворение застыло здесь, словно дымка, которое потревожили тяжёлые шаги инквизитора Томаса.
— Мир всем, — осыпал своим голосом пространство и подошёл к незнакомцу со спины. Уличная грязь шматками отпала от его походных сапог, оставив тропу следов.
— Ваши слова да Создателю услышать… — даже не обернувшись для осторожности, спокойно ответил незнакомец. Его широкие плечи определяют даже с расстояния крепкое телосложение и прямое отношение к воину.
— Так разве не здесь мы ближе всего к Его взору? – Томас сравнялся с ним и встал рядом. Запах земли и гнили почувствовалось от незнакомца.
— Именно так, — подтвердил тот даже не глядя на собеседника. — Но этого больше недостаточно, Он отвернулся от нас…
— Не суди о желаниях Его и целях, поскольку рука, переворачивающая песочные часы есть наш Создатель, и в Его власти песчинки наших бренных жизней, — на входе обозначился Эфемер с брезгливым выражение лица, будто вынюхивает что-то. Не осмеливаясь зайти, он ждёт особого приглашения от инквизитора. — Если Создатель отвернулся значит в этом есть замысел, но не стоит самому забывать о Нём, ибо Его свет сожжёт тебя, когда ты захочешь возвратиться, — Томас обернулся на Эфемера и кивнул, чтобы тот заходил.
— С Вашего дозволения я останусь стоять на коленях, инквизитор Тома́с де Торквема́да, — незнакомец назвал инквизитора по имени, что не могло не удивить того. – Да, я знаю кто Вы, Ваша слава шагает широкими шагами впереди Вас. Ещё на подъёме, всему могильнику Империи был виден марш Инквизиции.
— Назовись? – за его спиной послышался топот ног и гул усталого недовольства. Общий зал начал заполнятся усталыми адептами и запахом пота.
— Зачем вам моё имя, инквизитор? – незнакомец посмотрел на него снизу-вверх и в его померкших глазах чётко прослеживается отпечаток ужаса и бесконечная усталость. — Оно больше ничего не значит, оно просто тень прошлого…
— Я ощущаю в тебе больше печали нежели ты хочешь выразить словами. Твой тон наполнен благородностью. Могу предположить, что ты из знатного рода?
— Я всегда соблюдаю правила хорошего тона, как и большинство людей моего склада. Моё имя раньше звучало как сэр Абагор, главнокомандующий твердыни Адма, — в его голосе больше скорби чем усталости и это слышно. — Война породила слишком много героев, жаль, что большинство из них пала в безвестности. Моё дело погребсти́ их с должными почестями. Теперь я всего лишь смотритель этой часовни, «фоссо́р» если пожелаете…
— Я так тебя и буду звать – фоссор.
— Да будет так, инквизитор… — сэр Абигор вновь свесил голову, ему так легче принимать, что он больше не услышит своего имени. – Прошу располагайтесь. Мы все здесь гости…
— Аминь, — инквизитор наконец-то покрыл себя крестом и весь отряд разом повторил за ним этот жест. – Ты знаешь зачем мы здесь?
— Я очень надеюсь, что знаю… — в часовне резко стало светлее, в общий зал вошёл «несущий пламя». Коптящий огонь над его головой на слабом запале вырывается из стального горна, что закручен за его спиной с устьем в близи лица. Масляный бочонок пристёгнут к пояснице широким ремнём, там же весит боевое кади́ло на цепях. Кожаные доспехи плотно прилегают к его телу словно уже прикипели. Железный шлем, как кастрюля в которой варится его голова. Все муки, которые приходится ему терпеть – всё во благо марша Инквизиции. Он не говорит, на это есть несколько причин, но не одна не оправдывает его молчание. Все его издаваемые звуки созвучны с болезненными стонами переходящие в надрывистый вой. Понимать его не обязательно, он универсальный инструмент приказа инквизитора, безвольное оружие «судного дня», верный последователь учений «очищения».
— Фоссор, на чьей ты стороне выступал?
— Исход той битвы доказал, что в конечном итоге это всё абсолютно не имеет значения. В той проклятой войне пали все…
— А как же ты уцелел?
— Я пал вместе с ними тогда, и продолжаю падать, закапывая каждого последующего, — фоссор посмотрел на свои мозолистые руки, что слегка трясутся от тяжёлых работ на кладбище. — В моих глазах не осталось веры, только отголоски надежды в то, что Вы покончите с кошмарами наследия Люцифера, а я в этом помогу… — он поднял взгляд на инквизитора, чувствуя в нём понимание и то что дождался того, кто способен на большее чем вести просто допросы. — Завтра среда и на южных болотах опять выйдет Глашатай. Он будет бить в набат, как всегда созывая всех нуждающихся на процедуры. Если вы хотите узреть кошмары, то он Вас позовёт, а Вы откликнетесь…
— Мудрец ищет правду среди кошмаров, глупец же довольствуется ложью и посредственностью, — Томас встал перед фоссором и протянул ему свою руку. — Долг крестового похода состоит в том, чтобы собрать в едино все разрозненные осколки человечества, даже самых заблуждающихся сыновей. Ты пойдёшь с нами, дабы покончить с кошмарами наследия Люцифера? – фоссор молча пожал руку инквизитору и в его молчании прозвучало больше верности, чем в красноречии тысячи слов.
Глава 3. Следы ереси
Ночью прошёл долгожданный дождь. Землям Пондемониума он необходим как благословение Создателя, что очистит и подарит надежду на возрождение.
Как только утренние тени начали исчезать под лучами солнца, отряд инквизитора выступил на марш. Томас держит направление к южным болотам – там обещанное откровение наследия Люцифера. Пусть официальная версия после судебных тяжб над правителем твердыни Сигор фермилордом Геомантом принята, но тем не менее Тома́с де Торквема́да придерживается скептических сомнений. Он понимает, что этот поход может перевернуть общепринятое мнение в безгрешности Люцифера и это его забавляет. Тепло предвкушений ощущается в груди, когда он представляет своего апонента – инквизитора Саммаэля, поверженным под тяжестью неоспоримых (неопровержимых) доказательств. От этих мыслей на его хмуром лице проявляется ухмылка, которую невольно заметил, не по раннему часу, весёлый Эфемер.
— Любите Вы инквизитор человеческое счастье на их головах ковать, не заметите, как в землю вобьёте… — его голос звенит битым стеклом и от этого настроение инквизитора начинает портиться.
— В чём суть твоей чрезмерной радости? – встрепенувшись от приятных мыслей, Томас обратил внимание на полураздетого фанатика.
— Фоссора зачем взяли? – их глаза встретились, но не один из них этому не рад. — Даровали ему надежду и веру в отпущение грехов, но я до последнего не могу понять – почему вы к нему так прониклись?
— Его, я как никого из вас понимаю, — Томас окинул взглядом отряд позади себя и среди лысых голов адептов заострил внимание на одном, чья голова покрыта капюшоном – это шёл фоссор. — Обречённый скитаться средь мертвецов, человек без долга и без предназначения — он потерял всякий смысл жить… — Томас отметил его из всех, он чувствует, что прав в своём выборе. — Ты как никогда правильно заметил, я даровал ему надежду, а с ней он может быть полезен как никто из всех твоих хвалённых адептов. Пойми, при правильной мотивации человека можно убедить сделать что угодно, сколь бы ужасно оно не было…
— У Вас всё куда сложней, инквизитор, — в ответ фанатик рассмеялся, его забавляет манипуляция инквизитора над своими подчинёнными. — Моя тактика победы проста — наноси удар быстро и неожиданно, — он вытянул из-за спины свой буздыган и взмахнул им перед собой. – Атаковать без предупреждений и желательно по голове. Гнев придаст силы и обеспечит победу до того, как противник поймёт, что втянут в бой.
— Из гнева вырастает лишь новый гнев. Тот, кто искушён в мастерстве боя, не позволяет гневу властвовать над собой.
— А как же победа?
— Мудрый побеждает до того, как вступает в бой, и только глупец должен сражаться, чтобы победить.
— Инквизитор, мне некогда об этом думать, моя жизнь в руках Создателя и оборвётся она только тогда, когда это будет угодно Ему, — в его взгляде бликует азарт, так как чувствует превосходство над самим инквизитором. Тяжесть ответственности не свойственна ему, он освобождён от её бремени. Лёгкость, с которой он ступает по пути своего существования, заставляет завидовать многих, даже не смотря на скоротечный исход. Адепты ордена «иллюмина́тов» редко доживают до тридцати, если точнее сказать не доживают вовсе, но разве тогда можно их осудить за лёгкость? — Я говорю, что проверено мной лично и заявляю, ярость — моя сладость, боль — моё упоение и все мои шрамы подтверждают каждое слово, сказанное ранее, — не переставая улыбаться Эфемер посмотрел на оголовье буздыгана, словно слушая совета.
— Иногда твоё безумие пугает меня и мне хочется предать тебя огню, но вспоминаю всю пользу твоей слепой веры и прощаю…