Война 1870 года. Заметки и впечатления русского офицера
- -
- 100%
- +
Еще до начала войны, прусским генеральным штабом было произведено несколько так называемых поездок генерального штаба (General-Stabs-Reisen) до самых берегов Рейна, и затем составлены, по картам, всевозможные комбинации и соображения на случай военных действий в пределах Франции[25].
По поводу этих экскурсий генерального штаба считаем необходимым сделать небольшое отступление, так как поездки эти представляют одно из тех занятий в мирное время, которые, по нашему убеждению, много содействовали успехам пруссаков в настоящую войну, приучив управления армий и корпусов искусно распоряжаться войсками, разбросанными на огромных расстояниях, держа их, в то же время, в постоянной связи между собою.
Соблюдение этого последнего условия в особенности необходимо ныне, когда на поле военных действий приходится двигать громадные армии, для которых требуется и значительное число путей.
Сущность поездок генерального штаба заключается в следующем: вызванные из окружных штабов офицеры генерального штаба, вместе с офицерами главного штаба и под руководством одного из опытных генералов, а иногда и самого графа Мольтке, совершают примерный поход, верхом, с незначительным числом конных людей, которые употребляются, как жолонеры, для обозначения, расположения различных корпусов и дивизий.
В этом примерном доходе, офицеры, представляющие собою корпусные штабы, вместе с жолонерами, держат постоянные расстояния между собою, как будто-бы это были действительно двигающиеся части войск; равным образом, для всех этих воображаемых корпусов и дивизий избираются места ночлега и бивуака, отдаются им письменные приказания для движения, остановки, сосредоточения с другими корпусами, дивизиями и отрядами, – словом, участвующие в примерном походе офицеры приучаются распоряжаться и действовать значительными боевыми силами на огромных расстояниях, сохраняя, в то же время, постоянные сношения с другими частями армии.
В какой мере это начало, т. е. постоянная связь между частями войск, корпусов и армий, – соблюдается в Пруссии, можно видеть из того, что кроме донесений, доставляемых весьма аккуратно, отдельными корпусами и дивизиями, в главную квартиру, – перед каждым решительным и более значительным военным действием, как, например, для сосредоточения войск, 16 и 18 августа, под Метцом, или перед сражением при Седане, 29 и 30 августа, – граф Мольтке, независимо отданных им приказаний, относительно движения и сосредоточения войск, посылал еще из главной квартиры особых офицеров генерального штаба, знакомых с общим планом предстоявшего дела, в главные отделы армии, в особенности в те корпуса, которым приходилось производить более сложные движения. Офицеры эти, передав приказания, оставались при частях войск, совершавших передвижения, до самого прибытия их в предназначенные пункты, и затем возвращались в главную квартиру с подробными донесениями об исполнении означенными частями данных им приказаний.
Только подобною предусмотрительностью во время военных действий, а также и практическою подготовкою офицеров генерального штаба в мирное время, и могут быть объяснены та необыкновенная точность и расчитанность во всех движениях прусских войск в настоящую кампанию, и та неразрывная связь, которая постоянно существовала между различными частями армии.
Говоря о необыкновенно тщательной подготовке прусской армии по всем отраслям военного управления, нельзя также умолчать, как о том внимании к служебным обязанностям и глубоком сознании долга, которыми отличаются все, в особенности высшие чины армии, так и о том общем уважении, каким пользуются в ней все серьезно занимающиеся и трудящиеся люди. В этом отношении особенно замечательны слова наследного принца прусского, главнокомандующего 3 армиею, который не раз высказывал свое сожаление о том, что, начальник штаба его армии, генерал Блюменталь не получил, в настоящую войну, начальства над корпусом, командование которым для него было бы приятнее, нежели исполнение обязанности начальника штаба; но, что он, принц, вполне ценя замечательные способности, ум и деятельность этого генерала, не мог отказаться от его услуг.
В этих словах повидимому нет ничего особенного, тем более, что каждому известно, что один человек, без способных помощников, не всегда в состоянии сделать много; но, вникнув внимательнее в смысл этих слов, нельзя не признать величия души в человеке, отдающем открыто должную дань своим помощникам, тогда как, по большей части, люди, сколько нибудь заметные в сфере служебной или общественной деятельности, стараются, обыкновенно, все приписать себе и даже умалить заслуги своих подчиненных.
По поводу вышесказанного, нельзя не припомнить здесь некоторые любимые изречения известных нам главнокомандовавших: «у меня начальник штаба – старший писарь», или «если моя шапка узнает, что я думаю, – я сожгу ее».
Насколько губительно действует такое пренебрежение к подчиненным и, скажем прямо – неблагодарное отношение к их трудам, часто весьма тяжелым, – можно видеть из того, что люди, служащие при подобных начальниках, теряют не только энергию и любовь к своему делу, но, кажется, даже и самые способности и, по большей части, пропадают в массе дюжинной посредственности.
Выбор корпусных командиров в прусской армии и вообще начальствующих лиц, весьма замечателен, – почти все они люди отлично образованные, даже ученые, – окончившие курс в высших военно-учебных заведениях и, следовательно, не только на практике, но и в теории изучившие военное дело.
Нижеследующий рассказ довольно хорошо подтверждает наше мнение об отношениях прусских высших чинов к своим подчиненным.
Однажды, после обеда у командующего 5 армейским корпусом, генерала Кирбаха, этот последний обратился к своему начальнику штаба, полковнику Эшу, с просьбою рассказать сражение при Верти, где 5 корпус играл такую важную роль. Надо было видеть, с каким вниманием и удовольствием старый генерал следил за блестящим рассказом своего подчиненного. Дело в том, что полковник Эш – воспитанник генерала Кирбаха, который прежде был директором кадетского корпуса, и который действительно смотрит на полковника, как на своего питомца и ученика. Но, не смотря на такие отношения начальника к подчиненному, Эш вероятно никогда и не задавался мыслью, что может знать дело лучше своего воспитателя, который, будучи хорошо знаком с научною стороною военного дела, обладает, притом, практическим опытом, приобретенным долговременною боевою службою.
Затем мы снова возвращаемся к рассматриваемому нами вопросу о подготовлении театра военных действий.
Показав, что было сделано, в этом отношении, в Пруссии, – теперь мы обратимся к ее противнику и взглянем в какой мере командующие лица, во французской армии, были ознакомлены с особенностями местности, долженствовавшей сделаться театром военных действий. Перед началом кампании, генералам и штабам французской армии были розданы, в большом количестве, карты Германии, изданные, впрочем, не особенно тщательно, причем и не подумали снабдить их картами собственной страны. До какой степени простиралась самонадеянность начальствующих лиц в армии и их уверенность в несомненной победе над пруссаками, можно видеть из рассказов о некоторых генералах, будто бы объявлявших, что они не нуждаются ни в каких картах и идут на выстрел (nous marchons aux canons).
Впрочем, не все были подобного мнения. Изредка раздавались одинокие голоса благоразумия, указывавшие на необходимость серьезного и внимательного приготовления к войне, в неизбежности которой не сомневались люди опытные и следившие за ходом событий в Европе в последние годы. Вот что, например, писал еще 7 декабря 1866 года, т. е. за три с половиною года до войны, один из способнейших французских генералов, – Дюкро, бывший тогда комендантом в Страсбурге, к генералу Трошю[26].
«Так-как ты готовишься высказывать истины высоким лицам, окружающим тебя, то прибавь следующее: Пока мы торжественно и пространно обсуждаем – какие лучше принять меры к созданию армии, Пруссия очень деятельно готовится к вторжению в наши пределы. Она будет в состоянии выставить 600 000 человек и 1200 орудий, прежде чем мы найдем возможность организовать кадры для 300 000 человек и 600 пушек. По ту сторону Рейна нет ни одного германца, который не верил бы в возможность близкой войны. Самые миролюбивые, которых по родственным связям и интересам можно считать скорее французами, нежели немцами, – и те смотрят на борьбу, как на вещь неизбежную и не могут понять нашего бездействия; а так-как нет действия без причин, то они и объясняют это тем, что будто бы наш император впал в детство.
«Едва ли возможно сомневаться в том, что война вспыхнет не сегодня, так завтра. Только вследствие нашего тщеславия, безумной гордости и ослепления, мы можем думать, что будто бы от нас самих зависит сделать выбор – избрать удобный для нас день и час (т. е. конец всемирной выставки) для нашей организации и нашего вооружения. Откровенно говоря, я разделяю твое мнение и начинаю думать, что наше правительство в самом деле одержимо сумасшествием; но если оно обречено Юпитером на гибель, то не забудем, что судьба нашего отечества и наша собственная участь связаны с его судьбами, и так-как мы еще не поражены этим несчастным безумием, то и должны употребить все усилия, чтобы удержаться на том роковом склоне, который ведет прямо к бездне.
«Вот еще новая подробность, на которую обрати свое внимание, так-как она должна открыть глаза самым недальновидным. С некоторых пор, многочисленные прусские агенты шныряют по нашим пограничным департаментам, в особенности между Мозелем и Вогезами; они стараются узнать настроение населения и действуют на протестантов, которых не мало в тех местностях, и которые далеко не так преданы Франции, как вообще думают. Это истинные сыны и внуки тех людей, которые в 1815 году посылали многочисленные депутации в неприятельскую главную квартиру, с просьбою о возвращении Эльзаса немецкой родине. Этот факт не следует упускать из вида, так-как он может пролит яркий свет на планы и предположения неприятеля. Точно таким же образом, за три месяца до открытия военных действий против Австрии, пруссаки действовали в Богемии и Силезии.»
Итак, из приведенного письма генерала Дюкро видно, что о приготовлениях Пруссии к войне, было известно во Франции уже давно; но вследствие недостижимой самонадеянности правительственных лиц, не принималось никаких мер к приведению армии в такое состояние, чтобы можно было с успехом вступить в борьбу с сильным неприятелем. К этой самонадеянности примешивалось еще какое-то презрение к врагу, источником которого были прежние победы над пруссаками. На предостережения со стороны людей опытных и предусмотрительных, – те же, вероятно, генералы, не нуждавшиеся в картах и планах и готовые идти на встречу неприятелю без всяких разведок, обыкновенно отвечали, что пруссаки могут изучать Францию сколько им угодно, – это, мол, неопасно, так как, во всяком случае, общего плана кампании они не найдут, потому что такового вовсе не имеется!
Что же касается выбора и назначения главных начальников над французскими армиями и корпусами, то, после огромного числа брошюр и памфлетов, изданных самими французами в обвинение своих генералов, нам едва ли возможно что-либо еще прибавить от себя к той характеристике лиц, о которых уже составилось общественное мнение.
Когда подумаешь, что такие храбрые войска как французские, были водимы в бой без всякой подготовки и бесплодно гибли в неравной борьбе с неприятелем, то сердце невольно сжимается от негодования и жалости.
Война была несчастлива для французов, – по крайней мере до настоящего времени; они потерпели страшные поражения, понесли громадные потери, – но, по общим отзывам, как французских, так и немецких офицеров, французы (офицеры и солдаты) всегда шли на смерть с беззаветною храбростью и умирали как истинные герои! Отдадим же должную честь этим храбрецам, которым на этот раз не посчастливилось.
VI. Дисциплина и внутренний порядок воюющих армий
В дома не забегать; неприятеля, просящего пощады, щадить;
безоружных не убивать; с бабами не воевать; малолетков не трогать.
Суворов.В Европе существует мнение, не только между военными, но и между всеми лицами, следящими за политическими событиями, что Пруссия своими победами, в настоящую войну, обязана, преимущественно, той железной дисциплине и тому необыкновенному порядку, которые введены в ее армии. Мнение это совершенно справедливо; но, под этою дисциплиною и порядком, отнюдь не следует понимать только одне формальности и мелочи, которые хотя и бросаются в глаза, но не составляют всей сущности дела.
Один из наших современных военных писателей, генерал Драгомиров[27] в своих очерках австро-прусской войны 1866 года, следующими, по нашему мнению очень верными словами, определяет характер дисциплины прусской армии: «прусский офицер исполняет мелочную формалистику службы без малейшего отступления; но, в то же время, он не упускает из вида и существенных обязанностей; следовательно, обряд не убивает дела, по той простой причине, что этот обряд в Пруссии у себя дома, что он есть произведение прусского национального духа.
«Здесь разгадка того, на первый взгляд, странного явления, что в Пруссии педантизм никого не возмущает, что он не поглощает там всего человека до такой степени, что за обрядом совершенно забывается дело.
«Рассматриваемый с этой стороны, прусский формализм является не чем-то напускным взятым извне, а просто формой проявления закона в национальном костюме, – если можно так выразиться.
«Всякий пруссак в душе педант, но педант последовательный, педант относительно не только других, но и себя, не только в том, что ему приятно, но и в том, что его лично стесняет.»
В этом-то, кажется, и заключается тайная сила прусской дисциплины и военного порядка, что за формальностью не пропадает самое дело.
Внешняя сторона службы и мелочные ее требования в прусской армии исполняются, со всею точностью, и никто из служащих, конечно, не думает, чтоб в этих-то мелочах заключалась вся сущность военного дела; каждый сознает, что они существуют, не ради самих себя, а что за ними лежит серьезное, настоящее дело. Вот почему все чины прусской армии, так неукоснительно точны при исполнении возложенных на них обязанностей и нисколько не тяготятся формалистикой, – со стороны, иногда, кажущейся совершенно излишнею.
Так, например, расположенным под Парижем прусским войскам беспрестанно производятся инспекторские смотры, – либо высшими, либо второстепенными начальниками; но смотры эти обыкновенно бывают неутомительны, непродолжительны и делаются, преимущественно, с тою целью, чтобы только убедиться – действительно ли солдаты снабжены всеми принадлежностями, необходимыми для походной и бивуачной жизни.
Затем, не смотря на довольно тяжелую аванпостную и караульную службу, – войска, почти ежедневно, выводятся на ученья, весьма быстрые и живые, производящиеся единственно для поддержания строевого вида и внутреннего порядка в войсках и для того, чтобы сплотить фронт, – особенно в тех частях, которые понесли большия потери и на укомплектование которых прибывают люди из резервных батальонов и эскадронов. Ученья эти приносят еще и ту пользу, что, поддерживая в войсках бодрый дух, в тоже время служат для людей очень полезным моционом и развлечением, среди скучной и однообразной походной жизни.
Продолжительные походы, тяжелая бивуачная жизнь, исполненная всевозможных лишений, вид крови и человеческих страданий, постоянная готовность встретить смерть, – имеют то гибельное влияние на войска, что строго соблюдаемые в мирное время правила, невольно забываются, вследствие чего нередко ослабляется и нарушается военная дисциплина.
В прусской же армии мы видим совершенно иное:
Различные лишения походной боевой жизни, столь ощутительные для значительной части прусских войск, состоящих из людей более или менее образованных, до войны пользовавшихся некоторыми удобствами жизни и полною свободою в своих поступках, – не поколебали дисциплины и того глубокого сознания необходимости точного исполнения своих обязанностей, которым проникнуты все чины этой армии, от высших начальников до последнего рядового.
В окрестностях Парижа неоднократно случалось нам встречать команды, отправляемые, с самыми разнообразными целями, в то или другое место. Отряды эти – какого бы ни были малого состава (парковые ли повозки, сопровождаемые фурштатским унтер-офицером, кавалерийский ли разъезд, возвращающийся с рекогносцировки, или же целый полк идущий занимать позицию, или возвращающийся с инженерных работ), днем и поздним вечером, всегда следовали в совершенном порядке со всеми офицерами и начальником части или команды.
При встрече с каждым старшим в чине начальник отряда весьма обстоятельно докладывал откуда и куда идет команда, и с какою целью. Подобный пример точного исполнения своих обязанностей, подаваемый старшими чинами младшим, должен непременно иметь благодетельное влияние на подчиненных.
Но при всей строгости служебных отношений, при этой формалистике, – нередко можно встретить такое явление, которое поразило бы самого нетребовательного служаку иной армии. Так, например, в гостиницах и кафе-ресторанах нередко можно увидеть штаб-офицера и рядового, обедающих за одним и тем же столом; можно услышать разговор офицера с солдатом не о каких нибудь мелочных принадлежностях солдатской амуниции, а о современных военных событиях, причем и самый тон разговора и суждения, высказываемые этим солдатом отличаются иногда пониманием дела, точностью выражений и оригинальностью мыслей! И если б, в тоже самое время, пришлось офицеру отдать этому рядовому какое нибудь приказание по службе, то оно было бы выполнено беспрекословно и с педантическою точностью.
Что же касается характера дисциплины, существовавшей во французской армии, то нет никакой надобности приводить многочисленные рассказы и описания, давно появившиеся в заграничной печати. Полагаем, что большая доля ответственности за сильный упадок дисциплины и общую деморализацию всех почти французских войск, – ложится не на одних солдат и офицеров. Наше мнение до некоторой степени оправдывают следующие слова пленного французского солдата: «могли ли мы слушаться своих поручиков, когда наши генералы не хотели более повиноваться императору».
Чтобы лучше разъяснить состояние, в какое была поставлена французская армия, упадком в ней дисциплины, – приводим следующую выписку из брошюры: «Des causes qui ont amene les désastres de l'armе françаise dans la campagne de 1870»:
«Движение армии из Реймса на Вузье и к Шэн-Попюле производилось весьма медленно. Наша растянутая колонна с трудом подвигалась по узким дорогам, размытым постоянными дождями и разбитым тяжело нагруженными повозками. Войска наши, усвоившие себе губительную привычку к мародерству и грабежу, предавались им еще с большею силою, чем в предыдущих маршах. Бесчинства их стали, наконец, до того возмутительны, что обратили внимание главнокомандующего, который издал приказ об учреждении военных судов, действия которых, впрочем, мы до сих пор еще невидали, – и под своею ответственностью разрешил офицерам применять к виновным самые строгие меры. Но это, слишком позднее распоряжение, не произвело на наших солдат никакого впечатления и они продолжали грабить еще более прежнего.
«Не желая оправдывать эти преступные действия, мы, из чувства справедливости, должны, однако же, сознаться, что не смотря на настроение наших солдат, не смотря на дурной пример, подаваемый зуавами и тюркосами, занесшими в Европу свои хищнические привычки и неповиновение, – пример тем более вредный, что остальные войска, ему подражали, – не смотря на все это, мародерство и грабежи проявлялись не единственно из страсти к истреблению. Попался ли наш обоз, при нашем отступлении, в руки неприятеля, или же он был направлен к такому пункту, который мы, при наших нерешительных движениях и переходах с места на место, должны были обходить, – но дело в том, что, дневная раздача порционов производилась неправильно, и солдаты наши не получавшие в течении нескольких дней следующего им провианта, разбитые и утомленные усиленными переходами, промокшие до костей, под постоянным дождем, – не могли уже одним сном восстановить свои силы, и вынуждены были сами заботиться о приобретении средств к существованию…»
VII. Ручное огнестрельное оружие и артиллерия
Прусская пехота вооружена игольчатыми ружьями системы Дрейза.
Необыкновенно сильному огнестрельному действию этих ружей были приписаны все успехи пруссаков в войне 1866 года. После Кенигсгрецкого погрома, общее доверие к совершенству ручного огнестрельного оружия прусской армии было таково, что все государства западной Европы тотчас же приступили к перевооружению своих войск скорострельным оружием, затратив на это громадные суммы.
Между тем, в настоящую кампанию, с первых же встреч враждующих сторон, оказалось, что прусское ружье Дрейза, без преувеличения, почти в три или даже четыре раза хуже ружья Шасспо, которым была вооружена Французская армия: первое стреляет с достаточною верностью только на расстоянии не свыше 500 шагов, тогда как Шасспо бьет с значительною точностью на 1500 и даже 2000 шагов, и, независимо скорости самой стрельбы, это последнее ружье отличается большею настильностью выстрела. Одно, что следует заметить против ружей системы Шасспо, – это невозможность прицеливаться на дистанциях более 1200 шагов. Чтобы стрелять далее этого расстояния, с сохранением настильности выстрела, необходимо прикладываться с пояса, как, обыкновенно, французские солдаты и делают.
Масса французской пехоты стреляет не совсем хорошо, чем и объясняется слабая действительность ее огня, в сравнении с количеством выпускаемых пуль. Но если французская армия была недостаточно подготовлена к стрельбе, то, тем же менее, в рядах ее находились отличные стрелки, бьющие почти наверное, выбирая своею целью преимущественно неприятельских офицеров; вследствие того в прусской армии убыль в офицерах доходит до такой степени, что, под конец дела, ротами командуют фельдфебеля и унтер-офицеры.
Значительные потери пруссаков в настоящую кампанию следует тоже приписать и тому, что сомкнутые части слишком близко подходят к неприятелю и бросаются вперед, не выждав подготовки атаки стрелками и артиллериею.
Вообще говоря, относительное достоинство помянутых двух систем ручного огнестрельного оружия, принятых в прусской и французской армиях, почти тоже самое, какое существовало, в крымскую войну, между нашими гладкоствольными ружьями[28] и штуцерами союзников.
В настоящую кампанию, в начале почти каждого боя, пруссаки, не отвечая на выстрелы противника, должны были сперва подводить войска на действительный выстрел своего ружья, и потом уже открывали убийственный огонь по неприятелю, который почти всегда выбирал оборонительные позиции, по возможности, с затруднительными к ним доступами, и действовал своим Шасспо с дальних расстояний.
Из всего сказанного очевидно, что, относительно ручного огнестрельного оружия, пруссаки, с самого начала войны, постоянно находились в более невыгодном положении, чем французы, и что успехи первых в настоящую войну отнюдь нельзя приписать – как это действительно было в 1866 году – превосходству их вооружения. Однако же, не смотря на это, все-таки следует заметить, что качество ручного огнестрельного оружия несомненно должно служить одним из элементов успеха военных действий. И если в этой войне французские войска, при всем превосходстве их ружья над прусским, почти постоянно терпели поражения, то причины этого следует искать в отсутствии на их стороне других необходимых условий победы.
Какими бы превосходными ружьями ни была вооружена армия (как, например, французская в настоящую войну), поражение ее неминуемо, если ей не достает боевых элементов и нравственное настроение войск неверно и ненормально.
Что касается прусской полевой артиллерии, то, судя по общим отзывам и громадным потерям, понесенным французскими армиями, она действовала превосходно. Уменье и навык прусских артиллеристов верно определять расстояния, – замечательны: после трех-четырех пробных выстрелов, сделанных выехавшею на позицию батареей, – все остальные выстрелы ложатся, обыкновенно, верно и наносят огромный вред неприятелю.
Автор упомянутой нами брошюры «Des causes qui ont amene les désastres de l'armе françаise dans la campagne de 1870», между прочим рассказывает:
«Сражение (при Седане) началось страшною канонадою с обеих сторон. Можно сказать, что дело это было чисто артиллерийским боем. В продолжение почти пяти часов наши артиллеристы, с изумительным спокойствием и твердостью, употребляли героические усилия, чтобы сбить неприятельские батареи; но противник, значительно превосходя числом, дальностью полета снарядов и калибром своих орудий, – постоянно держался на таком расстоянии, на котором наша артиллерия едва могла действовать; между тем как неприятельские снаряды градом осыпали наши батареи, с замечательною верностью разбивая наши лафеты и взрывая зарядные ящики. При всех усилиях с нашей стороны, не было никакой возможности воспрепятствовать такому разрушению. И лишь глубокое чувство горечи выражалось на лицах наших артиллерийских офицеров по окончании боя!»