- -
- 100%
- +
Глава первая
С широкого скалистого утеса, получившего от местных жителей прозвание «Камень», открывались поистине чудесные виды. Славная долина, окаймленная горными хребтами, красноватыми в робких лучах молодого солнца, увешанными зеленым плющом у основания и выбеленными снежной бахромой на верхушках. Внизу, по центру утопающей в дубравах низины, серебряной лентой вьется, сливаясь с холодными безымянными ручьями, река Сулак.
Пожалуй, не сыскать во всем Кавказе места живописней и отрадней. Всякий художник или поэт охотно заложил бы душу за краткий миг вдохновения, даруемый обозрением сих диких и дивных пейзажей. О, какое счастье оказаться на «Камне» в утренний час! Слышать сонное дыхание древних пород и дышать сладким, что мед, горным воздухом.
Но только не теперь! Сегодня, четвертого дня мая тысяча восемьсот сорок первого года, благословенную тишину разодрала канонада ружейных залпов. Ветер мгновенно развесил над утесом едкую гарь порохового дыма. В долине шел бой.
Плановый смотр недавно возведенной крепости, значившейся по документам военного ведомства как «укрепление Александровское», прервался дерзкой атакой горцев. Выстрелы прозвучали, едва генерал от инфантерии, командир Отдельного Кавказского корпуса Александр Евгеньевич Головнин выступил на знаменитом иноходце перед выстроенным во фрунт полком, намереваясь произнести пышную напутственную речь. Свита только и успела, что ахнуть, когда вокруг отчаянно засвистели пули. Отход генерала обратно в крепость – подальше от смертельной опасности – обеспечил жандармского корпуса подполковник Черемшин, единственный из офицеров сопровождения сумевший сохранить хладнокровие.
Солдат спешно развернули в боевую колонну – прикрывать отступление штаба. «Хищники» – как прозвали в императорской армии мюридов Шамиля – накатывались волнами, нестройно паля прямо с седла. Жители долины неподражаемо хорошо умели наступать рассыпным строем.
Эффект неожиданности быстро сошел на нет, через минуту русские ощетинились ружьями пехотного образца 1808 года – старым, но все одно грозным при ведении залпового огня оружием. Унтера басовито подхватили офицерский приказ: «Пли!»
Не напрасно в Петербурге генерала Головнина называли «Львом Кавказа». Солдаты его были идеально вымуштрованы и ратное дело знали на «ять». Притом, движения воинов изрядно сковывали малопригодные для настоящего боя строевые кафтаны. Ради предстоящего смотра полк обрядили в парадное, временно заменив походную шинель красивым, но не вполне удобным мундиром.
Серьезной опасности атака, пожалуй, не представляла, ее, по всей видимости, следовало бы отнести к разведке боем. Или, что еще вероятнее, к демонстрации силы. Мол, не зарывайтесь, господа царисты, вот они мы – истинные хозяева! Открытый наскок, крайне не свойственный мюридам, больше привыкшим к ночным вылазкам и партизанским засадам, не мог продолжаться долго. Однако в укрепление спешно направили молоденького адъютанта – за горным орудием. Так, на всякий случай.
Двум залегшим на «Камне» наблюдателям представилась уникальная возможность узреть картину сражения целиком. Если исключить царящую на поле брани смерть, кровь и грязь, панораму можно было бы называть первостатейной.
– Русский начальник сейчас уйдет за стену. Его оттуда сам Шайтан не выкурит! Чего ты ждешь, англичанин? – прокричал сквозь шум пальбы по-дагестански одетый юноша, распластавшийся на самом краю утеса, и вновь поднес к черным, точно спелая смородина, глазам подзорную трубу.
Его щеголеватый спутник, обряженный в совершенно неуместный клетчатый костюм, не повел на замечание ни единым мускулом. В отличие от пылкого горца, молчаливый господин лежал на аккуратно подстеленном шотландском пледе. И в руках он сжимал не изящную зрительную трубку, а самый настоящий Брауншвейгский штуцер.
Ствол нарезного ружья покоился на нарочно принесенном мешочке, плотно набитом песком. Готовясь произвести выстрел, стрелок сгибал и разгибал пальцы, восстанавливая их чувствительность. Щека его касалась полированного приклада из орехового дерева в точке, позволявшей оптимальным образом воспользоваться новомодным прицелом с двумя стационарными щитками. Один из которых – постоянный, для стрельбы на расстояние, равное 183 метрам, второй – подъемный, предназначенный для поражения цели на куда большей дистанции.
Молодой абрек бросал на штуцер завистливые взгляды. Так ревнивые парни обыкновенно глядят на чужих смазливых девок. Хороша винтовка у британского подданного. Ай, хороша! Обманчиво красива, грациозна и смертоносна, точно аспид. Уж на что черкесские оружейники мастера на все руки, но такое ружье – настоящее произведение искусства! Его, верно, невозможно сработать в подпольных мастерских, имея в своем распоряжении самодельные станки и инструменты.
На позицию вышли еще со вчерашнего вечера, когда, наконец, подтвердилась дата войскового смотра. У англичан, как видно, был в крепости свой человек. Бессонная ночь подействовала на двух затаившихся в засаде мужчин очень по-разному. В полном соответствии с природой, свойственной представителю каждой из цивилизаций.
Сын местного мудира Агабека, носивший гордое имя Бахарчи, означающее на аварском языке – «герой, храбрец», и в обыденных-то обстоятельствах подвижный, словно ртутный шарик, в условиях вынужденного ожидания совершенно утратил самообладание. Он без конца порывался вскочить, точно нагретый солнцем камень жег его через плотную бурку, но всякий раз оставался на месте, верный делу и слову, данному накануне отцу. Настоящий мужчина – терпелив и мудр, говорил седобородый родитель и, конечно, был прав. Поставленная задача – проводить временного союзника на «Камень» и обеспечить его охрану – не отличалась сложностью исполнения. Даже немного обидно. Кто бы знал, как Бахарчи желал скакать сейчас во весь опор со своими братьями. Там внизу.
Зрение, усиленное десятикратной оптической линзой, в эту минуту причиняло юноше боль. Лучше бы он ослеп! Только бы не видеть, как товарищи погибают под шквальным огнем противника. Сгорают, точно дрова в русской печке! Удар в лоб стрелковому батальону, поддерживаемому артиллерией – безрассудство даже для такого выдающегося и удачливого вождя, как Хаджи-Мурат. Агабеку этакий кунштюк и вовсе не по силам. Впрочем, победы никто и не ждал.
Только бы проклятый англичанин не промахнулся!
В прежних вылазках Бахарчи слыл первым налетчиком. Настоящим башибузуком! Резал караваны, жег аванпосты. А теперь? Сиди себе петухом на жердочке, да вовремя кукарекай. Тоже мне, поручение.
Терпение – не самая сильная черта горячих юношей.
Молчание давалось горцу еще труднее. Правда, он не ведал английского языка, но сын туманного Альбиона немного говорил на русском, как и сам Бахарчи. При желании они вполне могли изъясняться и худо-бедно друг друга понимать, однако в том не было практической надобности. Разве что на подъезде к скале меж путниками состоялась краткая беседа о лошадях. Точнее, об их именах. Оказалось, что у игреневого скакуна, горделиво красовавшегося под иностранным седоком, не было клички. Прежней хозяин у торговца не спросил, придумать новую не посчитал нужным. Дагестанец неодобрительно покачал головой:
– У всякого коня должно быть имя! Конь – лучший друг мужчины, как и его шашка!
– This is not a stallion, but a mare1, – буркнул англичанин и неприязненно улыбнулся. Более он рта не раскрывал.
Не опозорил себя пустословием и молодой мюрид. Да и чего болтать? Язык – оружие женщины.
Степенный джентльмен являл собой полную противоположность горячему южанину. И вообще вел себя так, словно нарочно пытался соответствовать сформировавшемуся представлению иных народностей об англичанах. Холодная надменность при почти полном отсутствии эмоций – не человек, а карикатура!
Он легко переносил тяготы длительного ожидания и, казалось, превратился в бездушную продолговатую корягу, приютившуюся у самого обрыва. До рассвета безмолвный господин лежал с закрытыми глазами, и, судя по ровному дыханию, преспокойно спал. С первыми лучами теплого майского солнца, он, точно по команде, сел, протер лицо ладонями и принялся методично обустраивать огневую позицию.
Разместил винтовку на импровизированном ложе так, чтобы невозможно было различить вороненое дуло, торчащее над кромкой скалы. Разложил подле себя все необходимое для заряда. Пулю, снабженную специальным пояском, соответствующим по форме дульным нарезам, что обеспечивало плотное прилегание, как следствие, высокую точность выстрела, а также пыж и затейливую, явно дорогую, пороховницу. Затем извлек из седельной сумки медные аптекарские весы и набор маленьких гирек. Штык-тесак с плоским обоюдоострым клинком клетчатый отстегнул и отложил в сторону – не понадобится.
После серьезный человек битый час колдовал над зарядом. Выверил необходимое количество пороха, для чего-то поминутно поглядывая на открытое место, расположившееся напротив свежевыструганных ворот русской крепости (не иначе, прикидывал расстояние), засыпал в дуло порцию черного порошка, сверху поместил пулю, протолкнул ее пыжом, нацепил на патрубок капсюль, взвел курок-молоточек и принялся ждать.
Горец наблюдал за приготовлениями с нескрываемым любопытством и время от времени одобрительно цокал языком. Будучи мужчиной, с детства имеющим привычку к оружию, Бахарчи понимал – хороший выстрел требует немалой сноровки. Нужно учитывать буквально все! Не только расстояние до цели, но и угол падения пули, силу бокового ветра и даже плотность воздуха.
Он и сам ходил в неплохих стрелках. Отец чуть не с пеленок научил добывать горных козлов. К девятнадцати годам на счету охотника значилось пара императорских подпоручиков, несколько драгун и один есаул. Солдат и казаков Бахарчи не считал. К чему? Однако выстрел, затеянный самоуверенным британцем, просто невероятен. Возможен ли он вообще?
Вскоре горн возвестил выход полка из-за укрепленных стен. Русские солдаты змеей выползли в долину, построились и изготовились в ожидании своего генерала. Тот не заставил себя долго ждать, появившись перед строем в сопровождении десятка офицеров. До «Камня» долетали отдельные слова, выкрикнутые зычным голосом человека, привыкшего повелевать.
«Лев Кавказа» слыл достойным полководцем даже у противника! Ненависть к боевому генералу самым причудливым образом мешалась с искренним уважением.
Бахарчи так и прилип к окуляру подзорной трубы, стараясь не упустить ни один момент. Лицо большого начальника неверных было как на ладони. Вот бы приладить трубку к ружью и приспособить для прицеливания, мелькнула в его голове небывалая и очень смелая мысль.
Через минуту с той стороны Сулака показались джигиты отца! Раздались выстрелы, завязалась схватка.
Сколько русским потребуется времени, чтобы развернуться и контратаковать? Немного. Очень немного! Пора действовать! Ну, что там союзник?!
Юноша, присутствовавший накануне на военном совете отца, знал, перестрелка нужна для того, чтобы гяуры не догадались, кто на самом деле застрелил их любимого военачальника. Такое условие поставил правительственный агент, представляющий на Кавказе интересы английской короны.
С одной стороны, хозяину в собственном доме условий не ставят! С другой – что только не сделаешь, дабы прикончить злейшего врага! Начнешь, пожалуй, сотрудничать с самим Шайтаном.
– Ну, стреляй же! Поздно будет, – вновь прокричал Бахарчи, когда, наконец, грянул долгожданный выстрел.
Попал? Что генерал? Убит?!
Парень быстро поднес к лицу оптический прибор. Как раз вовремя, чтобы заметить, как с коня, неловко вскинув руки, мешком повалился человек в синем мундире. Головнин, коротко обернувшись, на полном скаку исчез за створками массивных ворот.
– Ты промахнулся! Подстрелил жандармскую собаку!
Горец со злой досадой поглядел на иностранца, меланхолично отложившего дымящийся штуцер. Губы англичанина расплылись в виноватой улыбке, но большие зеленые глаза смотрели очень серьезно.
Стрелок не торопясь отполз от края скалы и выпрямился. Хорошенько отряхнул запылившиеся панталоны, вздохнул и произнес на чистом русском языке:
– Вы нравитесь мне, молодой человек. Когда-то я был таким же сорвиголовой. Но, к сожалению, в моей профессии есть свои недостатки.
«Чего это он?» – подумал Бахарчи, заворожено глядя на приближающегося господина. Он умер, так и не успев понять, в какой момент в руке британского подданного оказался стальной кастет.
Англосакс коротко глянул вниз, в долину. Бой почти окончился. Нужно немедленно уходить! Скоро утес будет кишмя кишеть местными суровыми джентльменами с расстроенными нервами и затаенными обидами.
Столкнув тело мальчишки в пропасть – оступился человек, обычное дело, – молчаливый господин, только что совершивший два хладнокровных убийства, с бодрым посвистыванием принялся навьючивать кобылу.
– А тебе, и правда, следовало бы дать имя, голубушка!
«Голубушка» укоризненно покосилась на хозяина и негромко всхрапнула. Вскоре на «Камне» остался только сиротливо повесивший гривастую голову вороной Бахарчи. Конек ретиво переступал с ноги на ногу. Своенравный, молодой…
Глава вторая
Молодой человек со скучающим выражением лица глядел поверх бортика неказистой коляски и отчаянно зевал. Монотонные речи седоусого фельдфебеля – обладателя тихого скрипучего голоса – убаюкивали, что бабушкины колыбельные. Время от времени ему удавалось напустить на себя приличествующий должности (как-никак штаб-ротмистр Жандармского корпуса!) вид, несколько раз кивнуть и даже произнести что-то вроде:
– Да-с!.. Понимаю!..
Невнимательность штаб-ротмистра и даже до некоторой степени рассеянность объяснялись отнюдь не пресыщенностью, свойственной великосветской молодежи, а самой обыкновенной усталостью. Усталостью и разочарованием!
Подавая прошение о переводе из столицы на Кавказ, как сделали многие из его знакомых, новоиспеченный жандарм чаял интересной и, главное, полезной для себя и государя-императора службы. В Петербурге война с горцами представлялась этакой беспроигрышной лотереей. Всем грезились ордена, серебряные или, того пуще, золотые сабли, внеочередные звания и Бог знает что только еще. Каждый воображал себя ни много ни мало Napoleón Bonaparte!2
Гладко вписано в бумаги, да забыли про овраги.
Фортуна, поначалу внушившая надежду на реализацию самых смелых прожектов, оставила благонамеренного юношу с носом, едва тот ступил из кареты на негостеприимную для гяуров южную землю. Удачное, как казалось зеленому офицеру, назначение адъютантом жандармского подполковника Черемшина обернулось жуткой рутиной. Ни тебе операций по обнаружению и устранению вражеских лазутчиков, ни сыска по государственным преступлениям. Тоска зеленая! Впрочем, правильней было бы употребить дефиницию тоска голубая, в цвет мундира.
Право, следовало соглашаться на место в Нижнем Новгороде, там хоть вволю можно набегаться за староверами. Все веселей, нежели плавать по чернильным морям при штаб-квартире Кавказской армии.
Подполковник Михаил Эммануилович Черемшин предпочитал улаживать большинство дел партикулярным образом, не раздувая пожара официального следствия. Ласковая беседа, говорил он, порой приносит больше плодов, нежели весь инструментарий Третьего отделения.
Бес ведает, может, и правда эффективная метода. Но… все одно скука!
Петербуржец не успел перенять у начальства драгоценной науки. Третьего дня схоронили бравого Михаила Эммануиловича, Царствие ему Небесное! Вот ведь судьба – жил человек тихо, а ушел шумно, с помпой. Пал под пулей злого черкеса, заслонив собственным телом генерала Головнина. Как то и положено герою войны и верному слуге Отечества! Весь Пятиводск вышел проводить подполковника в последний путь.
Новый шеф должен был объявиться буквально на днях. А пока рутинные служебные дела в полном объеме поступили в ведение единственного на всю округу офицера императорской политической полиции.
Вот и теперь тащился он на ночь глядя на самый конец города. Туда, где с недавнего времени расположился вспомогательный военный госпиталь. Предстояло в очередной раз рассмотреть случай якобы подозрительной смерти, документально засвидетельствовать ее заурядность и, наконец, отправиться спать, чтобы назавтра вновь с головой окунуться в канцелярскую работу.
– Кажись, прибыли, Евгений Николаевич! – проскрипел фельдфебель, подавая молодому человеку руку.
– Потрудитесь говорить мне «ваше благородие», Некрасов. В крайнем случае – господин Данилов.
– Слушаюсь, ваш бродь!
Надо же, без году неделя хожу в жандармах, а туда же, подумал юноша и пообещал себе впредь не заноситься. И без того в обществе сформировалось устойчивое заблуждение, будто среди обладателей светло-синих шинелей нет достойных и приличных фигур. Как бы не так!
Данилов с юности имел убеждение, что в Жандармском корпусе-де трудятся люди честные и справедливые! Прежде всего, сие безапелляционное утверждение касалось шефа Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии – графа Александра Христофоровича Бенкендорфа. Благороднейших взглядов господин. Колосс правосудия!
Разумеется, подобной точки зрения он придерживался не всегда. Сформировалась она так.
Евгений Николаевич часто гостил в загородном имении бабушки – Екатерины Алексеевны Бережковой. Под заботливым крылом уважаемой в свете представительницы старинного дворянского рода Данилов провел, можно сказать, все детство. Ах, счастливая пора!
Надо ли говорить, какие гости порой наезжали в усадьбу к знаменитой помещице! Бывал среди прочих и сиятельный Александр Христофорович.
В тридцать втором году, едва получив графа, Бенкендорф явился к Екатерине Алексеевне с дружеской оказией и задержался на целых два дня. Попариться в баньке, испить кваску, поудить в омутах непуганую рыбу. Приобщиться, по его словам, простых человеческих удовольствий-с.
Шестнадцатилетний Eugene3 поначалу сторонился грозного генерала и старался не попадаться тому на глаза. Пока, по случайности оказавшись в саду – более подходящего места для чтения просто не сыскать, – юноша невольно не подслушал разговор бабушки и ее высокопоставленного приятеля.
Покачиваясь в плетеном кресле-качалке, граф поминутно вздыхал, сетовал на тяжесть службы и все жалел какого-то неоперившегося корнета, имевшего глупость намалевать забавную, но совершенно безобидную карикатуру на государя-императора. По словам главы тайной полиции, юный художник пал жертвою доноса собственной кузины. Та откопала где-то проклятый рисунок, по всей видимости, позабытый беспечным автором, и снесла его не куда-нибудь, а сразу в 16-й дом на набережной Фонтанки. Не иначе, меж молодыми людьми случилась размолвка на почве амурных видов.
Злосчастный клочок бумаги попал в кабинет руководителя политической полиции, его сиятельство безотлагательно пригласил барышню к себе. С полчаса побеседовал с ней по-отечески, успокоил, мол, нечего забивать августейшей особе голову надуманными проблемами, и решил было, что засим прецедент исчерпан. И конечно, ошибся! Графа вызвали на высочайшую аудиенцию в тот же вечер. Видно, доброжелательница нашла дорожку прямиком во дворец.
Взъяренный наветчицей император пожурил верного слугу и велел тотчас принять в отношении бесстрашного карикатуриста самые решительные меры. Тут уж делать нечего! Неосмотрительный корнет немедленно был разжалован в солдаты и отправился в Олонецкую губернию на службу по полному усмотрению тамошнего губернатора.
Екатерина Алексеевна смахивала слезу батистовым платочком и все повторяла:
– Вы удивительно добры, Александр Христофорович!
На что граф с кислой ужимкой произнес фразу, затверженную романтически настроенным Эженом навсегда:
– Пустяки! Коль скоро в молодости человек не испытывает бунташных настроений – у него нет сердца, а ежели к сорока годам не стал убежденным консерватором – следует констатировать отсутствие мозгов! Жандармскому корпусу должно преследовать истинных террористов, а не заниматься высылкой мальчишек, чудящих в силу пубертатного состояния.
Великий человек!..
Зело впечатленный юноша на следующий же день упросил горячо любимую mamie4 употребить все доступные протекции, дабы перевести его с историко-филологического факультета Петербургского Императорского университета в юнкерское училище – перворазрядное завершение коего в те годы являлось неотлагательным требованием к соискателю Третьего отделения.
***
Мертвецкая располагалась во флигеле крупного особняка господина Платонова (местного князька-нувориша), сданного в долгосрочный наём под нужды войскового госпиталя. Под самый, надо заметить, невысокий – патриотический – процент. Каких-то 20% годовых! Любой купец схватился бы за сердце от столь «скромных» финансовых притязаний арендодателя. Казна же ничего, подвинулась.
Данилов в сопровождении фельдфебеля вошел в покойницкую и тут же брезгливо поморщился. Царство мрачного Аида выглядело, пожалуй, стократ лучше, нежели местный анатомический театр. Вся штуковина в натуралистичности. Больно уж тоскливо смотреть на некогда обыкновенные предметы быта и мебели, ныне употребляемые в целях исследования и, страшно сказать, хранения новопреставленных.
Стены были наскоро обиты дешевой материей (понадобится, всегда можно быстро заменить чистой), пара бывших обеденных столов бессовестно драпированы пошлой клеенкой в крупную зеленую клетку. Вместо чайных пар столешницу украшали затейливые патологоанатомические инструменты, круглобокого «туляка», традиционно венчавшего всякую кухню, заменял прикрытый испятнанной простынкой продолговатый труп.
Та еще сервировка!
– Ба! Да здесь уютно, – не удержался от иронии жандармский штаб-ротмистр. – Добрый вечер, господин Струве.
– Здравствуйте, милостивый государь! – с миролюбивой улыбкой ответил судебный медик, носивший звучную немецкую фамилию. – Притомились с дороги? Не прикажете самоварчик? Распоряжусь в сию секунду-с.
– Не извольте беспокоиться, Василий Яковлевич. Я на обратном пути заскочу в полковой буфет. Покамест не голоден.
Очи пожилого мужчины, облаченного в кожаный фартук поверх несвежей сорочки, блеснули из-под густых бровей лукавым огнем, мол, понимаю-понимаю – не самое подходящее место для трапез. Ничего-с, сейчас мы скоренько уладим необходимые формальности и ступайте себе, милый отрок, кушайте десерты из этой вашей офицерской ресторации.
– Осспади, – перекрестился старый солдат, не отводя взгляда от мертвого тела, – упокой душу раба твоего Владимира!
Евгений Николаевич сочувственно вздохнул:
– Вы, должно быть, любили своего командира, Некрасов?
– А то как же, ваш бродь! Добрый офицер. И человек порядочный-с. Тридцати не было, а уже комендант! Токмо женились они опять же…
Фельдфебель по-бабьи шмыгнул красным от загара носом и отвернулся, дабы не смотреть на то, что некогда было здоровым и сильным мужчиной. Циничный Струве немедленно выкинул фортель:
– Да-с, поручик у нас в записных красавцах ходил. При жизни-то… Ловко ему туземная пуля красно личико причесала. Не физиономия, а каша-с!..
Служивый разразился матерной бранью и вышел вон, сердито топая видавшими виды сапогами. Медик поймал на себе укоризненный взгляд штаб-ротмистра и с нарочитой вежливостью поинтересовался:
– Велите продемонстрировать? Или сразу документики сладим-с?
– Черт с вами, бездушный эскулап, – покосившись на сверток неясных очертаний, Данилов виновато улыбнулся. – Тащите свои бумажки. Знаю я вас! Уже все готово, небось? Да не забудьте про перо и чернила. Покончим с этим!..
– Оно и славно-с! Сию минуту, господин штаб-ротмистр. Можете пока вон там присесть-с.
Придерживая саблю с новеньким темляком при кожаных кистях, петербуржец опустился на указанный стул. От дурного запаха к горлу подкатывал противный ком. Евгений Николаевич с младых ногтей не выносил вида мертвецов. Весьма постыдная слабость для чиновника тайной полиции. Но поди превзойди собственную природу!
Угораздило же вновь сюда притащиться! Задержись он в полку хоть на полчаса, обязательно бы разминулся с фельдфебелем. Очень уж некстати Некрасов выбрал время для посещения жандармерии. Резолютивная запись в отношении поручика Карачинского могла денек-другой обождать. А там, глядишь, нарисовался бы новоявленный «Черемшин» да и забрал себе дело…
Любопытно, сколько еще будет таких?
Когда смерть военнослужащего наступает в бою, да при свидетелях-однополчанах, подтверждения отсутствия криминальной составляющей не требуется. Сегодняшний случай – иной коленкор!
Бездыханного начальника нововозведенной крепости доставил казачий разъезд. На первый взгляд, ничего особенного. Разведывательный отряд во главе с комендантом направился в плановый рейд. Нарвался на засаду, понес потери. Но вот беда, в стычке пострадало всего одно лицо (в прямом и переносном смысле, бр!). Согласно тайной инструкции его сиятельства, нарочно составленной для должностных чинов Третьего отделения по Кавказской линии, подобные обстоятельства требуют разбирательства. Самого обстоятельного! Вдруг сие событие квалификация не военного, а сыскного ведомства? Опять же в тыловых частях функции уголовной полиции предписаны Жандармскому корпусу. Убийство офицера императорской армии в период военных действий – государственное преступление. Ни много ни мало!