Луначарский. Дела и годы наркома просвещения

Психосенсорная сфера

Зрение

Зеленый цвет не воспринимал, он ему казался серым. Красный воспринимал так же плохо, особенно плохо в сочетании с другими цветами. Бывая в музеях, цвета называл довольно правильно, но красный и зеленый – для него не воспринимались. Знал, что трава зеленая, называл – это зеленое, но все шло как бы от сознания. Любил голубой и золотой цвета.

Очень любил закат солнца, отмечал оттенки: сиреневый, фиолетовый, розовый. В произведениях давал красное, но не воспринимал его в действительности.

А.В. Луначарский в Женеве во время работы

Подготовительной комиссии к конференции по разоружению при Лиге Наций. 1930 г.

А.В. Луначарский на излете своей карьеры…

Был очень близорук. Без пенсне видел окружающее только пятнами, например, лица собеседника не видел – оно представлялось пятном, а еда очерченными контурами. Деления не было только в последний раз, перед отъездом за границу, жаловался на то, что получилось несколько плоскостей. От чтения и бессонницы слегка краснели веки.

Глазомер был средний – играл на бильярде, и не плохо, умел стрелять, хотя и не был блестящим стрелком, не любил огнестрельного оружия. Играл в крокет довольно точно, но не блестяще, в городки – средне. Неузнавания формы никогда не было.

В 1930 г. перед операцией начал сам с собой разговаривать, как будто бы видел кого – то – разговаривал во сне в темной комнате.

Запоминал виденное очень остро, и лица, и картины. Была хорошая зрительная память, но навязчиво образы не стояли перед глазами. Вообще не было ничего навязчивого. Хорошо разделял грезы и реальное, но иногда грань сознания пропадала. Иногда могла быть раздвоенность.

Не любил пестрого, кричащих цветов, может быть, плохо воспринимал их, скорее любил нежные, скромные тона /в отношении своего костюма/. В темноте ориентировался плохо, мог спотыкаться благодаря плохому зрению.

Слух

Хорошо слышал обоими ушами, был очень острый слух. По слуху хорошо ориентировался, слышал направление шороха, шума, хорошо слышал шепот. Внимание мог сосредотачивать и в очень шумной обстановке как бы выключал слух.

Запоминал хорошо то, что слышал. Очень уверенно и детально рассказывал подробности слышанного. Чтение вслух любил тогда, когда читал сам, слушать не любил.

Музыку очень любил, не выносил музыку вульгарную – шарманку, например, очень любил Бетховена, Шуберта, Баха, часто бывал в концертах. По-видимому, не любил Вагнера так же, как и Достоевского. Вообще А.В. любил борьбу и победу, а в этих двух – Вагнере и Достоевском – нет радости исходного разрешения.

Музыкальный слух был хороший. Абсолютного слуха не было. Мелодию мог разбирать совершенно правильно, музыку воспринимал образно /видел скалы, море/, когда воспринимал ее интеллектуально, возникали мысли, сравнения. Особенно последнее время усилилась любовь к музыке. Музыке придавал исключительное значение. Говорил, что в будущем человек должен жить под музыку. Ритм воспринимал правильно. В искусстве ритм воспринимал исключительно. Маршей особенно не любил. Сам был глубоко ритмичным и внутренне, и внешне.

Мог писать стихи под названием «голубое», «серое» и, наоборот, картины мог переводить на язык звуков. В стихах часто были мотивы музыкальные. Знал теорию музыки хорошо, писал о музыке.

Из музыкальных инструментов, несмотря на большую любовь к скрипке, виолончели, предпочитал рояль. Особенно любил камерную, концертную музыку. Оперу и балет любил в равной степени. К балету относился все же довольно равнодушно, к опере относился с большим интересом. К музыке вообще было более выраженное влечение.

Вестибулярный аппарат

Ориентировался в местности очень плохо. Всегда говорил: я вас выведу – и запутывался еще сильнее. Возможно, что это связано с близорукостью и рассеянностью. Всегда был очень верен в направлении, но не знал его точно. Мог выбрать неправильное направление, вследствие рассеянности мог пройти собственный дом, не найдя нужной улицы.

Головокружений никогда не было в спокойном состоянии. Высоты боялся очень, тогда начиналось головокружение, казалось, что он упадет и окружающие также могут упасть. Начинал сильно волноваться, кричать, чтобы отошли от края пропасти, и сам спешил уйти.

Морскую качку переносил плохо, ложился немедленно, была форменная морская болезнь. Однажды тонул – оставался очень спокойным – перебирал в памяти свою жизнь, но все это происходило спокойно. Совершенно не было страха перед опасностью, перед смертью, но перед человеком, которого он любит, он испытывал своеобразное чувство – боялся огорчить. Последняя половина жизни – чувство страха перед человеком, которого он любит. Езду на автомобиле, задний ход, переносил равнодушно. К барометрическому давлению был безразличен. Физиологические атмосферные влияния не действовали.

Восприятие было преимущественно зрительным. Осязание было без недостатков, склонности к ощупыванию предметов не было.

Холодное и горячее различал очень хорошо – но, например, горячего чая не любил, разбавлял его холодной водой, не любил холодных обтираний, горячей ванны.

Вкус

Очень любил сладкое, не очень любил мучное, гурманства не было. Мог съесть большое количество конфет, острого, соленого не любил. Любил вино. Казалось, что любит смаковать, но особого различия в вине не делал. В вине больше любил внешнюю декорацию. Каких-либо извращений вкуса не было. К еде был довольно безразличен.

Обоняние

Запахи различал неплохо, но особой изощренности обоняния не было. Принятые запахи, например, духи любил, но особой избирательности в запахах не было. Особых извращений не было. Любил духи любимой женщины, но не отдельно духи. Рафинированности особой не было. Был слишком рассеян для этого.

Эмоционально-аффективная сфера

Настроение

Обычно веселое, ровное, доброжелательное. Готовность все видеть в хорошем свете, настроение всегда несколько приподнятое. Настроение было настолько ровное, что представлялось трудным вывести его из этого настроения. Иногда мог поддаться тяжелому настроению, впасть в депрессию, но очень быстро это пропадало. Очень легко и просто изживал эти неприятные ощущения. Иногда плохое настроение приводило к ощущению безнадежности, но чаще боролся с этим и легко мог победить ощущение. Чаще настроение портилось, когда неприятное шло от близких людей, от личных внутренних переживаний. В отношении настроения циклических смен не было.

Характер реакции

Чрезмерной чувствительности не было, но была острота восприятия. Когда слушал что-либо неприятное, он как бы замыкался, отходил от этого человека.

Иногда мог реагировать на события необычайно бурно, запальчиво, мог наговорить, накричать, а после забывал все, что говорил, – мог даже опровергать – что он не говорил этого. В моменты такого аффекта не бледнел и не краснел – окраска лица не изменялась.

Аффективность не была чем-то решающим, она проявлялась крайне редко, обычно был сдержан, легко замыкался, отгораживался. Внешне проявлял большую корректность и сдержанность, с годами выдержанность увеличивалась. Склонности к копанию в себе, к самоанализу не было. Мог анализировать себя, но как бы со стороны, разбирал себя очень детально, хорошо себя знал. Сам по себе не предавался этим вопросам. Вообще было мало интеллигентщины. Совершенно не был присущ меньшевизм. Связь с обществом, с людьми была сильно выражена. Но к людям был очень избирателен. Мог жить вдвоем с А.А. и с книгами, а вместе с тем был очень общественный человек. Это сказывалось в известной двойственности, был довольно скрытным, не любил проявлять вовне своих переживаний. Если человек его критиковал, А.В. из вежливости с ним соглашался. Но это было только внешне. Свою личную жизнь скрывал, о своей любви не говорил точно так же, как о любви к сыну. Мог выключать из своего сознания очень большие и важные вещи. Неприятное особенно стремился выключить. Был большой разрыв между жизнью сознания и подсознания. Рефлексы привычки побеждал в себе довольно легко и быстро.

Чувства оторванности от жизни никогда не было. Это происходило и оттого, что у него были большие резервы. Легко переключался с одного на другое. Была очень большая жажда жизни. /Во вторую половину жизни появилась жажда к яркой, декоративной, шумной жизни/. Реакцию на горе, радость давал бурную. Например, после смерти первого ребенка плакал, переживал очень тяжело, но очень быстро проходила реакция, и он успокаивался. Радостные эмоции также не старался углублять, он брал их полностью, а потом переходил к другому, не носил в себе, а изживал все очень быстро. В реакциях был непосредственно импульсивен, окраска реакции была эмоциональная, склонности к подавлению импульсов не было, выявлял их очень непосредственно, всюду чувствовал себя как дома.

Увлекался различными вещами, особенно увлекала литературная, политическая жизнь и затем жизнь чувства, однако увлечение не было превалирующим – не мешало распорядку всей работы. Если писал драму, мог увлечься, забыть про обед, но все же остальная работа не страдала. Был очень легким для жизни человеком, не делал из своего увлечения тирании. Самое тяжелое было, если бы он причинил неприятность другому.

Эмоционально-аффективная сфера

Первый год ухода из первой семьи появилась некоторая скупость. Последнее время появилась властность, иногда мог кричать на окружающих, раздражался. Бывали приступы ярости – тогда он бывал очень сильно возбужден, бледнел, возвышал голос. Во время приступов ярости мог схватить за руку, но эти приступы были непродолжительными, быстро отходил, не оставалось длительного неприязненного ощущения. Была свойственная взрывчатость. Во время столкновения с Барковой (Баркова Анна Александровна, известная поэтесса, которую называли «Анной Ахматовой в спецовке», в 1922 г. недолго работала вторым секретарем Луначарского, но вследствие конфликта ушла от него и работала потом в газетах и журналах. За антисоветскую деятельность с 1934 г. несколько раз арестовывалась и много лет провела в ГУЛАГе. – С. Д.) схватил ее за руку.

На большие переживания реагировал очень непосредственно и бурно.

Было нечто непосредственное и детское и наряду с этим какая-то замкнутость. Переживания не задерживались долго. И после того, как отреагировал, мог забывать об этом – в нем было слишком много непосредственности.

Пугливости не было, был отважен и смел, панике не поддавался, всегда сохранялось самообладание, мог прекрасно рассказать в последующем о происшедшем, но не останавливался на мелочах, больше давал обобщения – это было свойственно ему вообще. Страха смерти не было. Последний период, вероятно, думал о смерти. Иногда грустил в мгновениях, но самой смерти не ощущал. На смерть других откликался всегда участливо, но без трагедии.

Привычки и влечения

Любил оставаться на одном месте, чувствовал себя хорошо, по-домашнему. Однако охотно менял место, когда уезжал, всегда с удовольствием, а через некоторое время начинал скучать, тянуло к прежней обстановке. Особой привычки к окружающей обстановке не было. Мог, например, работать во всевозможных условиях. В работе также не было каких-либо особых привычек – не было ни особой бумаги, ни письменного стола – мог работать в любых условиях, окружающие говорили, что он мог бы работать «на лафете стреляющей пушки».