Семь лет за колючей проволокой

Я не считал себя отчаянным драчуном, но занятия самбо кое-что значили, да и в юности не раз бывал в уличных переделках и отлично знал основное правило подобных заварушек: при малейшей угрозе в свой адрес старайся всегда бить первым. Внутренне приготовившись, я всё-таки выждал, когда тот подойдёт поближе: мне казалось, что всё ещё может закончиться мирно. Но тут я заметил, как противник, ощутив мою решимость, невзначай сунул руку в карман.

«Нож, кастет?» – пулей промелькнуло в моей голове.

В то же мгновение пришло осознание, что любое промедление может оказаться губительным для моего здоровья, я не должен дать ему вытащить руку из кармана!

Далее действовал автоматически: первый удар, в который вложил основную силу, нанёс в шею и почти тут же пнул его в пах.

Здоровяк моментально сложился пополам, упал на землю, с трудом хватая воздух, испуская стоны и держась руками за низ живота. На земле я увидел кнопочный нож. Поднял его, нажал на кнопку – сухо щелкнула сталь. Я наступил на лезвие и сломал его.

Бросив рукоятку хозяину, добавил:

– Паскуда!

– Больно же, гад! – прохрипел он.

– А это за гада! – Я ещё раз пнул его, на этот раз под рёбра.

– Ой, бля!.. – вскрикнул он, хотел что-то сказать, но тут же заткнулся, боясь получить ещё.

Его напарник, увидев, что произошло с приятелем, и, скорее всего, никак не ожидавший такого поворота, застыл с открытым ртом, словно по команде «замри!».

– Верни всё, что вы у него взяли, и не дай тебе бог обмануть меня! Нос откушу!

– Я что, я ничего, всё верну, всё! – заскулил тот и начал доставать то, что успел рассовать по своим карманам: бумажник, часы, авторучку, непонятно к чему прихваченный паспорт и даже ключи. Потом с готовностью вывернул собственные карманы. – Смотрите, всё вернул, – сказал он дрожащим голосом и вдруг захныкал. – Мы… не хотели… да потом… – несвязно залепетал тот, но они уже перестали меня интересовать.

– Валяйте отсюда, и если ещё раз попадётесь мне на глаза, пеняйте на себя!

Он помог подняться своему дружку, и они моментально растворились в пространстве…

На всякий случай я заглянул в паспорт, чтобы узнать, где проживает парень по имени Константин. Оказалось, совсем рядом, на Малой Бронной. Когда я рассовывал по его карманам вещи, которых он мог лишиться, парень открыл глаза и удивлённо уставился на меня.

– Ты кто?.. – спросил он.

– Кто? Кто?.. Зорро…

– А… а… серьёзно?

– Если серьёзно, то Виктором меня кличут!

– Виктором? А почему ты лазаешь по моим карманам? – спросил он таким тоном, словно интересовался моим здоровьем.

– Возвращаю тебе то, что у тебя вытащили двое подонков!

– А где они?

– Я их отпустил…

– Отпустил? Просто так?.. – искренне удивился Константин: было видно, что он уже почти оклемался.

– Нет, не просто так: они своё получили и сейчас зализывают раны.

– Понял, – кивнул он и, пьяно икнув, сказал: – Я должен тебя отблагодарить! – И полез в карман за бумажником.

– Слушай, Константин, я вступился за тебя не потому, что думал о благодарности, просто мне стало тебя жалко.

– Откуда ты знаешь мое имя? – удивился он.

– Так они и паспорт твой хотели умыкнуть, а я помешал…

– Вот сволочи! Я тем более обязан тебя отблагодарить! – упрямо повторил он.

– Ладно, когда-нибудь ты мне тоже чем-нибудь поможешь! Вставай, я провожу тебя до дому: мы, оказывается, соседи.

Что было правдой: в то время я снимал комнату на Большой Бронной.

Я довёл его до самых дверей, и он едва ли не силком затащил меня к себе, в небольшую двухкомнатную квартиру, которая, судя по беспорядку, в ней царившему, явно обходилась без женской руки. Оказалось, Константин с полгода назад развёлся с женой и проживал один.

По профессии он был художником-реставратором и в основном занимался реставрацией икон. К моему удивлению, холодильник одинокого мужчины был забит всякими вкусностями, и он, немного протрезвев под холодным душем, пригласил к столу, который накрыл за пять минут.

– Ты, Виктор, не думай, я не пьяница, – сообщил гостеприимный хозяин. – Просто сегодня я закончил очень серьёзную работу, и работодатели пригласили меня в ресторан отметить это событие.

– Ты словно извиняешься передо мною!..

Наши посиделки продолжались до самого утра, и когда я уходил, Константин был ещё пьянее, чем тогда, когда его пытались обокрасть…

К счастью, сейчас он находился в своей квартире…

Больше мы с ним не виделись, хотя пару раз и перезванивались, потом вообще потерялись: мне пришлось снять другую квартиру, уже на Кутузовском проспекте, а он уехал в командировку на Урал, и постепенно наше знакомство сошло на нет…

И вот мы встретились при таких необычных обстоятельствах. Я не сразу его узнал: он сильно изменился – раздобрел, точнее сказать, заматерел, отрастил длинные волосы и, похоже, внутренне стал другим. Передо мной стоял не тот доброжелательный Константин, с которым я когда-то познакомился, а озлобленный, взъерошенный человек с недобрым, колючим взглядом.

Разговорились… Оказалось, что в то время, когда я считал, что он в командировке на Урале, он на самом деле был в другой «командировке»: получил четыре года по восемьдесят восьмой статье, то есть присел за валюту. Продал купленную по случаю икону семнадцатого века, им отреставрированную, за пятнадцать тысяч долларов какому-то иностранцу, который, попавшись на таможне, пошёл на сделку с Органами и сдал продавца, чтобы выехать из СССР без последствий.

Отсидел Константин три года, оставив «хозяину» один год. Вернувшись в Москву, оказался у разбитого корыта: квартиру отобрали, прописки лишили, и находиться в столице, даже у родителей, он не имел права, несмотря на их хлопоты перед городскими властями. Нелегально прокантовался по друзьям и знакомым более двух лет (и как только это ему удалось, одному Богу известно).

Надо было зарабатывать – не мог же он продолжать сидеть на шее тех, кто его пригрел на первых порах. Постепенно возобновил старые связи и принялся за то, что умел делать, то есть за реставрацию.

Как рассказал Константин, случай свёл его с обладателем не очень дорогой картины одного из малоизвестных итальянских мастеров Возрождения. Она была в плохом состоянии, но хозяин был не из бедных, и картина ему была дорога потому, что это был подарок очень близкого ему человека, который трагически погиб. Хозяин собрался её отреставрировать. Кто-то порекомендовал ему Константина как одного из лучших реставраторов столицы.

Сумма оказалась приемлемой, и Константин согласился. Начав работу, он неожиданно обнаружил, что под верхним слоем краски скрывается картина великого Матисса, присутствующая во всех мировых каталогах и считающаяся пропавшей в двадцатые годы…

Здесь я должен оговориться, что память сохранила рассказ Константина, но гарантировать подлинность его истории не имею права…

Увидев манеру Матисса, Константин понял, что перед ним открылся редчайший шанс по-настоящему разбогатеть: потенциальная стоимость этой картины в каталогах измерялась суммами со многими нулями, и, естественно, в долларах. Он не смог удержаться и подумал, как в старом анекдоте про русского «мудака», второй раз наступить на те же грабли.

Но как обойти хозяина? После недолгих внутренних терзаний Константин решил, что хозяину ничего о его открытии знать не нужно: он хочет иметь картину, которая дорога ему как память, и он её получит…

Константин был неплохим художником и довольно точно скопировал картину, что была поверх Матисса, «состарив» её по собственной технологии до нужной кондиции. Получив оговорённый гонорар, он долго мучился, что делать со своим открытием: снять верхний слой неизвестного мастера или оставить всё как есть, чтобы с меньшим трудом вывезти её за границу?

До воплощения мечты оставался сущий пустячок в лице иностранного покупателя, который увлекался бы не только коллекционированием картин великих мастеров, но главное – имел слабость к картинам именно Матисса и готов был пойти на риск приобретения «пропавшей» работы незаконным путём.

Константину и в голову не могло прийти, что он продолжает находиться в разработке Органов и те пристально следят за ним. Один из «доброжелателей» сообщил Органам, что их подопечный ищет богатого иностранного коллекционера живописи.

Вскоре таковой нашёлся. Константину и в голову не могло прийти, что с него самого и того иностранного покупателя Органы не спускают глаз. Произошла сделка, принесшая кратковременную радость и покупателю, получившему за сто тысяч долларов полотно стоимостью в десятки раз дороже, и Константину, так легко разбогатевшему, но…

«Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал…»

Обоих взяли с поличным… Иностранец отделался потерей ста тысяч долларов, конфискованных в пользу государства, и был рад, что не посадили. Картину великого Матисса как художественную ценность и «народное достояние» конфисковали в пользу государства, а Константин пострадал по максимуму. На этот раз срок ему светил от семи до пятнадцати лет! Причём сразу по нескольким статьям: 147-я, часть 3 – мошенничество в особо крупных размерах – до десяти лет лишения свободы. А также: 154-я, часть 3 – спекуляция в особо крупных размерах – до десяти лет лишения свободы; 78-я – контрабанда художественных ценностей, представляющих народное достояние, – до десяти лет лишения свободы; а также самая тяжёлая для него статья – 88-я – нарушение правил о валютных операциях…

Тяжёлая потому, что он уже сидел по ней, а значит, часть 2 – от пяти до пятнадцати лет лишения свободы. И ко всему прочему каждая из этих статей ещё и с конфискацией имущества.

Его адвокат заверял, что он отделается максимум шестилетним сроком, но Константин не был столь оптимистичен и настроился минимум на «червонец». Забегая вперед, замечу, что его предчувствия оказались точнее обещаний адвоката: он получил двенадцать лет строгого режима.

Но об этом я услышал через год. Наша неожиданная встреча мне очень помогла, хотя бы на первых порах пребывания в Бутырской тюрьме, а потом и «в местах не столь отдалённых»: одно дело пытаться жить там, вспоминая «Записки серого волка», другое дело – получить рекомендации человека, который успел побывать в этой системе и искренне хотел мне помочь. За пару часов, что мы провели в «отстойнике», Константин успел рассказать, как правильно вести себя в камере, посвятил в основные неписаные правила…

Интересной и весьма важной информации было столько, что голова пухла от её избытка, и я постарался вычленить самые главные уложения, которые нужно соблюдать в местах лишения свободы.

Это как бы негласный «кодекс поведения» для тех, кто впервые окажется взятым под стражу, и пишу об этом, чтобы оказать посильную помощь таким неудачникам.

Итак…

От Автора

Я назвал это – «ПАМЯТКА ПЕРВОХОДКУ».

Никогда ни о чём не проси, чтобы не стать должником!

Никогда никому не верь, чтобы не быть обманутым: враги не предают – предают только друзья и близкие!

Надейся только на себя!

Старайся ничего не видеть и ничего не слышать, но всегда держать глаза и уши открытыми: вполне возможно, что услышанное или увиденное может касаться лично тебя, и если появилась какая-то опасность, то ты всегда успеешь приготовиться к защите…

Никогда не садись играть «под интерес» в неизвестную тебе игру, даже если тебя убедят, что она «проста, как огурец». Или в известную тебе игру, в которую ты не очень силён. Если ты в какой-то игре силён, будь осторожен, когда твой партнер очень легко и спокойно тебе проигрывает. Но при этом он каждый раз удваивает ставку: по теории вероятности хотя бы раз ты ошибёшься, а сумма проигрыша возрастёт до таких размеров, что за неё могут потребовать не только твою задницу, но даже и жизнь!..

Тщательно обдумывай и взвешивай каждое своё слово! За нечаянно вырвавшееся слово можешь ответить. Чем? Смотри выше…

Никогда не встревай в разговор, если этот разговор тебя лично не касается, тем более в чужой спор или чужое пари: вполне возможно, что этот спор затеян специально для того, чтобы тебя в него втянуть и потом с тебя же спросить. Когда ты поймёшь, что любой из ответов ведёт к проигрышу, будет поздно. Такие «примочки» специально выдумывались для «лохов» умельцами криминального мира и годами шлифовались, чтобы «разводить лохов».

Никогда не лезь на рожон, но и никогда не показывай, что ты чего-то испугался, даже если тебе действительно страшно: в местах лишения свободы уважают только силу и уверенных в себе людей!

Никогда не поддавайся на провокации и провокационные вопросы, если не знаешь точного ответа. Но даже если знаешь, лучше мягко уйти от ответа, промолчать. Молчание гораздо меньше может навредить, чем нечаянно вырвавшиеся слова, – об этом нужно помнить постоянно!..

При первом появлении в камере, или, как говорят там, в «хате», на «командировке», то есть на зоне или во время этапирования, первое время старайся ни с кем не сближаться и по возможности не общаться, внимательно осмотрись и чётко разберись, кто есть кто по тюремной жизни. Не дай бог допустить тебе ошибку и взять что-нибудь из рук «петуха», «опущенного» – так называют в местах лишения свободы педерастов, – и ты моментально можешь оказаться в их стане.

Есть очень простой, но весьма действенный способ быстро разобраться, с кем ты оказался в камере, куда тебя бросили…

Итак…

Войдя в камеру, угрюмо осмотрись, кинь, если есть свободная шконка, туда свой мешок, если нет, то на любую занятую, и с серьёзной миной, ни на кого не глядя и ни на кого не обращая внимания, с полчаса нервно бей тусовку по хате. При этом лай, как будто про себя, но вслух на чём свет стоит всех ментов. На первые же вопросы «За что? Откуда? Кто ты?» осмотри интересующегося и резко, но без лишней грубости, как бы между прочим, оборви!..

Потом присядь к столу, вытащи сбережённую пачку хороших сигарет и, прикурив одну, брось остальные на стол и громко объяви:

– Братва, это на «общак»!

После чего понаблюдай, кто будет брать из пачки и с каким видом: тебе сразу станет ясно, кто «мутит воду в этой обители». Естественно, что «опущенный» никогда не притронется к «общаку», а кто подойдёт закурить первым, тот и является «Смотрящим», то есть стоит во главе «хаты».

А когда кто-то из «козырных» тебе всё-таки начнёт задавать вопросы – не торопясь ответь, где жил, и как бы между прочим сам спроси его, откуда он. Не беда, если окажется, что ты не знаешь тот город, район или «командировку», откуда твой собеседник, – хлопни его по плечу, как будто встретил дорогого друга, давно потерянного тобой. И, пока он не очухался, выстрели в него кучей кликух-погонял: кого-то он всё равно признает. Почему?

Потому что в нашем замкнутом мире – «жидов», «хромых», «слепых», «глухих», «сынков», «зверей», «дрынов», «буржуев», «профессоров», «интеллигентов» и тому подобных – в любой «куче» найдутся: брось валенком и наверняка попадёшь…

Начнутся «воспоминания», «сближение душ», и вот в этот-то момент внимательно следи за тем, что говоришь: старайся отделываться общими фразами и внимательно запоминай, что говоришь, чтобы впоследствии не опростоволоситься.

Нужно всегда помнить: все твои ошибки, как и правильное поведение с момента следствия и до момента твоего прихода на «командировку», будут следовать за тобой по пятам, и даже если тебе каким-то образом удастся избежать расплаты за ошибку, даже случайную, то на «командировке» с тебя обязательно спросится за всё…

Я чётко запомнил одну из самых важных заповедей для попавших «в места лишения свободы» сидельцев. Особенно для тех, кто впервые там оказался…

Никогда не проявляй активность и тщательно следи за тем, что говоришь. Любое неосторожно сказанное слово может быть неправильно истолковано, даже намеренно, и тебе придётся нести ответственность за него, особенно если ты чем-то не понравился тем, кто верховодит в камере, – «Смотрящему» или «шерстяным», то есть его окружению…

Как правило, «Смотрящие» назначаются «Ворами в законе» или уважаемыми людьми из «братвы», так называемые «положенцы». Эти люди смотрят за выполнением воровских традиций и тюремных устоев, а также вершат справедливость по арестантским понятиям. Но иногда случается, что они путают своё и чужое, правильное и неправильное. Они, как и все люди, могут ошибаться…

Но продолжу своё горькое повествование…

После нескольких часов ожидания в «отстойнике» дошла наконец очередь и до нас. Первым делом всех наголо подстригли и сбрили бороды и усы тем, у кого они были. Я пытался возражать против этого, будучи твёрдо уверен, что это нарушение прав человека. Против твоей воли никто не имеет права трогать твои волосы до тех пор, пока твой приговор не вступил в силу, то есть стричь и брить против твоей воли могут только перед отправкой на этап. Я слышал, что в других следственных изоляторах этого правила придерживаются, хотя и не всегда, но в Бутырской тюрьме, по крайней мере в то время, когда её начальником был полковник Подрез, имелись свои правила.

От Автора

О полковнике Подрезе ходило множество мифов. В частности, один из мифов гласил, что к нему может обратиться за помощью любой подследственный и он всегда поможет. Этот миф распространялся специально, но выполнялась только первая часть легенды. К нему действительно легко можно было попасть на приём, и он действительно внимательно выслушивал жалобу любого заключённого, причём с особым вниманием полковник выслушивал жалобы на своих подчинённых.

Вежливо и внимательно выслушав жалобу, он обязательно обещал «разобраться» и наказать виновных. Полковник Подрез действительно вызывал «на ковёр» своего подчинённого, на которого появилась жалоба, и действительно всыпал ему по первое число, но не за то, что сотворил его подчинённый, а за то, что допустил, что на него подают жалобу.

Обнадёженный жалобщик возвращался в свою камеру и во всех красках описывал «доброго хозяина». Шло время, но «воз оставался там же», а сам жалобщик подвергался ещё большему прессу, часто такому, что бедняга приходил к мысли о самоубийстве.

Кстати, за долгое время начальствования Подреза над Бутырской тюрьмой самоубийств там случилось во много раз больше, чем до его «царствования» и конечно же после. «Долгожители» Бутырки знали об этой особенности Начальника и иногда, жалея кого-то из начинающих жалобщиков, советовали не связываться с «добрым хозяином» – «Лишь в баснях добр медведь…». Но умные люди учатся на чужих ошибках, а вот дураки не учатся и на своих…

Другой миф повествовал о том, что однажды Подрез был в командировке в Италии по обмену опытом и заплатил там большие деньги за форму по изготовлению тюремных ложек, то есть «вёсел». До этого для Бутырки закупались обыкновенные алюминиевые ложки, от них отламывалась большая часть черенка, и только после этого они выдавались обитателям Бутырки. Почему? А чтобы нельзя было затачивать черенок и использовать его в качестве холодного оружия, хотя и оставшуюся меньшую часть черенка затачивали и использовали. Форма, которую Подрез якобы привёз из Италии, выплавляла ложку, очень напоминающую детский совочек, а черенок был круглым, длиной, да и толщиной с палец и заканчивался ещё и шариком большого диаметра. И конечно же при виде такой ложки никакая мысль о заточке даже не возникала.

Если раньше каждое «весло» нужно было возвращать баландёру, а при невозврате даже одной ложки «шмонали» всю камеру, то после введения новой формы каждому вновь прибывшему выдавали собственную ложку-совочек и кружку…

Забегая вперед, замечу: во время работы над данной книгой я по приглашению тогдашнего начальника Бутырской тюрьмы полковника Рафика Ибрагимова (после скандальных побегов из Бутырки Ибрагимов подал рапорт на увольнение) пару раз посетил Бутырскую тюрьму, где выступал с лекциями и встречался с сотрудниками… Полковник Ибрагимов показался мне добрым и симпатичным человеком.

Случайно мне пришлось наблюдать, как он общается со своими подчинёнными, как реагирует на жалобы подследственных, внимательно выслушивая каждого.

Ибрагимов не распекал на чём свет стоит того, на кого жаловались (кстати, при мне жаловались на отсутствие в камере бумаги не только для обращений в инстанции, но даже для туалета, и на то, что давно не давали иголок с нитками). Были и другие бытовые, достаточно мелкие жалобы, которые любой корпусной должен был сам решить в течение минуты.

Полковник делал проще, он говорил примерно следующее:

– Иван Иванович, если у вас на корпусе нет бумаги (ниток, иголок, ручек и т. д.), то зайдите ко мне – я вам куплю… – Причём в его голосе я ни разу не услышал угрожающих ноток.

«Иван Иванович» тут же махал руками:

– Что вы, Рафик Абдрашитович, всё нормально, всё есть, просто я замотался… больше не повторится!

Интересно, что оправдывающийся совсем не был напуган, его тон был действительно виноватым, и видно было, что он с большим уважением относится к своему начальнику.

А полковник поворачивался ко мне и смущённо пояснял:

– Понимаете, Виктор Николаевич, еле концы с концами сводим – денег катастрофически не хватает, иногда даже на питание! Дошли до того, что очень надеемся на экскурсии для иностранцев…

– На экскурсии? – удивился я. – По Бутырке?

– Ну… – кивнул полковник. – У нас же в одной из башен музей приличный собран. Хотите посмотреть?

Конечно же, я согласился и нисколько не пожалел. В этом музее были любовно собраны экспонаты едва ли не с момента основания знаменитой Бутырской тюрьмы. Имеются стенды всевозможных арестантских поделок, стенд тех вещей, которые арестанты проглатывали, чтобы оказаться на больничке. Чего только там не было: от различных гвоздей и иголок до полноценной партии доминушек, извлечённой во время операции из желудка бедняги…

Во время своих посещений знаменитого Централа я узнал, что сейчас вновь прибывших в Бутырку не стригут, и сразу вспомнил, как долго я сопротивлялся этой насильственной стрижке…

После виртуозной работы тюремного парикмахера над головами вновь прибывших, когда я попытался потребовать соблюдения «прав человека», а мне быстро напомнили, «кто я и с чем меня можно скушать», нам выдали по малюсенькому кусочку хозяйственного мыла и отправили в «баню». В кавычки я взял это слово потому, что помещение, в которое нас завели, даже с большой натяжкой назвать «баней» было нельзя. Огромная душевая с тридцатью торчащими гнутыми трубами, у подавляющего большинства которых отсутствовали душевые головки, и вода лилась сплошной струей. Причём в качестве особой шутки воду подавали то холодную, то с трудом переносимый кипяток.

Но мы ещё об этом не догадывались: по команде вертухая сняли с себя всю одежду и моментально стали похожи на братьев-близнецов. Одежду развесили в специальные металлические шкафы на колесиках, которые вкатили в небольшое помещение, называемое прожаркой. После десятиминутного издевательства, именуемого мытьем, – именно столько времени отводилось на то, чтобы более двух десятков арестантов помылись, – нас выгнали из «бани», не дав толком даже ополоснуться. Не успели привыкнуть к холодной воде и намылиться, как из трубы обрушилась горячая, под которой стоять просто невозможно, и кое-как ладошкой пытались стереть мыло.

После того как мы напялили на себя горячие одежды и обувь, нас погнали в подвал, где у зэка-кастеляна каждый получил подушку с наволочкой, матрац с матрасов-кой вместо простыней и алюминиевую кружку с веслом-совочком. Выстроив в коридоре всех вновь прибывших, дежурный ДПНСИ (дежурный помощник начальника следственного изолятора) начал вызывать нас по списку и определять, кого в какую камеру направить. Вызванные забирались соответствующими корпусными, которые прихватывали у ДПНСИ их карточки и разводили по камерам.

Как и предположил Лёва-Жид, нас с ним раскидали по разным камерам. Его вызвали первым, он ободряюще кивнул мне на прощание, и его увели с первой группой куда-то на «спецхату».

«Спецхаты» отличались от остальных тем, что в них находилось не более трёх, пяти или семи человек, что существенно улучшало не только жизнь и быт, но и психологическое состояние. Были и одиночные камеры, в которых содержались «важняки», то есть подследственные с тяжёлыми статьями, или «смертники», приговорённые к высшей мере наказания и ожидающие ответа на свои «касатки», то есть кассационные жалобы. Зачастую они содержались там по нескольку лет.

На какое-то мгновение я попытался поставить себя на место такого ожидающего. Бр-р-р, жуть! По мне, так лучше сразу бы «лоб зелёнкой намазали», чем каждую минуту ожидать смерти…

Глава 4

Моя «хата»

Лишь час отбоя наступает,

Каждый думать начинает,

Что годы жизни пролетают,

Здоровье тает с каждым днём!

Как сейчас помню, меня кинули в девяностую камеру. Сзади послышался скрежет проржавевших замков. Камера была забита, как говорится, под завязку. Позднее выяснилось, она была рассчитана на тридцать четыре человека, а я был уже пятидесятым. По обеим сторонам высились двухэтажные железные нары, то есть кровати-шконки, намертво сваренные между собой. В проходе между нарами, ближе к окну, стоял большой стол, также сваренный из железных уголков, с намертво закреплёнными деревянными досками.