По дороге в Вержавск

17

Не до смеха, а вон как смеялись. Но Дюрга был строг и неумолим. В нем появились новые силы. И он распоряжался. Велел Фофочке и Сеньке съезжать в хату Евграфа, она хоть и кривая, тесная, но лучше такая теснота, чем теснота камеры. Ему пробовали возражать и Евграф и Фофочка, что, мол, почему ж сразу камеры-то? Фофочка – колхозница, Евграф – землемер и шкраб, даже если признáют Дюргу кулаком, они-то при чем? Тот спокойно отвечал, что раз под одной крышей, то тоже виноваты. Даже Сенька с Варькой. А Евграф хоть и бывший шкраб, но есть постановление не производить конфискаций у шкрабов, ему верный человек шепнул.

– Ведь так? – спросил Дюрга, вперяя смоляные глаза в Евграфа.

Тот пожал плечами.

– Ну вот, а работник культа-то знает, – сказал с неудовольствием Дюрга.

И все поняли, что шепнул ему отец Евдоким.

Нагрузили целую телегу сундуков, вороха одежды, самовары, посуду и в ночь отправились Евграф с Сенькой в село. Сенька вел корову и был в небесах от радости! Наконец-то будет покончено с этим житьем на отшибе! Его мечта осуществлялась. Село Каспля было первой ступенью на его лестнице… тут же на ум пришла лестница того Иакова, но Сенька сразу и отмел такой пример. И вообще – его не лестница, а самолет. Ну а пока невидимый планер. И Сенька как будто на планере и летел в ночь.

Да путь из Белодедова в Касплю им заступил вездесущий Ладыга.

– Ну вона что удумали! – воскликнул он, являясь из темноты. – Стой! Тпру! Куды?

– Домой, – ответил Евграф.

– А… как же… хутор?

– Мой дом в Каспле, – спокойно отвечал Евграф. – А сам-то ты куда топаешь?

– Я-а? – изумился Ладыга и даже поперхнулся, закашлялся.

– Ну да, ты. Прогулка? На свежем ночном воздухе?.. Оно тоже хорошо, проветрись. – И Евграф дернул вожжи. – Но-о, пошел, Антон! Пошел!

И они проследовали дальше с Сенькой. А Ладыга так и стоял на дороге, смотрел, сообразив, что Евграфа, как того Косьму Цветочника, не возьмешь, грамотный, законы знает, как и его женка.

Но остальные вещи и птицу уже увозили полевыми путями, над рекой в тумане, понимая, что Ладыга, конечно, сейчас поднимет актив с Дёмкой. И уже под утро Сенька с Варькой гнали овец, спотыкаясь и зевая. Было светло, но еще не угомонились соловьи. Варька тащила под мышкой пеструю курицу, а в заплечном мешке кота Трутня. Это был странный кот, рыжий, он, конечно, ел мясо, рыбу, молоко, но больше всего на свете любил мед. У Дюрги в саду были ульи (сейчас их унес к себе Семен, хотя у него-то их потом и могли конфисковать, но решили рискнуть), и как только дед облачался в пчеловодческий доспех – толстую суконную куртку, прочные штаны, на голову надевал шляпу с сеткой и брал дымокур, Трутень начинал зверски мяукать, бить себя хвостом по бокам и сыпать зеленые искры из глаз. Он хотел, как верный пес, пойти с дедом, но не мог, словно натыкался на невидимую преграду, и тогда уже орал в голос. Трутень знал, чем может обернуться поход в сад за дедом. А пойти очень хотелось. И это представление всегда собирало зрителей, детей и взрослых. Все смеялись и дивились необычной страсти кота. Устинья качала головой и восклицала:

– Чудо-юдо полосатое!

– И хочется и колется! – замечала Фофочка.

На вернувшегося деда Трутень прыгал как ошалелый, вцеплялся в штанину, тот с ругательствами сбрасывал его. Но в конце концов Трутень получал свою плошку свежего меда. И как он умудрялся есть его? Морда его потом была липкая, сонная, довольная, к ней приставал всякий сор, пух, травинки и даже веточки, и Трутень долго потом умывался. Это тоже всем нравилось наблюдать. Трутнем его прозвала Устинья. Хотя дети пытались пересилить эту кличку своей: Кисалапый. Но сам Трутень отзывался на Трутня. Значит, им он и был.

И сейчас этот Трутень сидел в заплечном мешке, тихо и хрипло подвывая.

Они шли, спотыкаясь и зевая. Понизу от реки плыл туман. А верхушку холма, который они огибали, уже озаряло солнце, вставшее далеко над речными просторами, лугами. В лугах кричали журавли. А по речным кустам наперебой щелкали соловьи. Заметив поваленное дерево, Сенька пошел к нему и сел, накрутил веревку, которой был привязан за рога баран черной масти, но со светлой желтоватой мордой, по кличке Македонский. Эту кличку ему дал Сенька, прочитавший о шлеме Македонского, украшенном бараньими рогами.

Остальные овцы в своих грязно-белых и черных шубах остановились поблизости и принялись щипать траву.

– Все равно уже увидят на селе, – сказал устало Сенька, глядя вверх.

Рядом с Сенькой опустилась Варька.

– И пускай, – буркнула насупленная Варька, поправляя платок.

Затихший Трутень снова взвыл и заегозил в мешке.

Сенька усмехнулся:

– Дурень.

– Не, – возразила Варька, – кошки, они чуют перемены к худшему.

– Чего это к худшему? – тут же оживился Сенька, сдвигая берестяной мятый измочаленный картуз на затылок. Его уже и выбросить надо было, а Сенька не выбрасывал, как и Ильюха Жемчужный, получившие их от Марты Берёсты в то лето неудачного плавания.

– Ну как… Улья-то остались у дяди Семена, – напомнила Варька, потягиваясь.

– Перекуется, – бросил Сенька.

– А это, верно, про райскую землю кота и говорится, ну что, мол, кисельные берега, медовые реки, – проговорила Варька.

Сенька улыбнулся. Македонский стоял и как-то требовательно взирал своими желтоватыми глазами с пронзительными иссиня-черными зрачками на Сеньку.

– Чего тебе, Македонский?.. – устало спросил он.

– Бе-э-э, почеши мне лоб, – вместо барана ответила Варька. – И я скажу тебе заветное слово.

– Ха… Какое такое? Для чего?

– Мэ-э-э, для летанья… – продолжала дурачиться Варька, вытягивая губы, плюща нос и щуря глаза.

Сенька отмахнулся.

– Я и так полечу.

– Мэ-э-э, когда еще, а то прям чичас.

– Иде же твой ероплан?

– Мэ-э-э, а так, без моторчика и крыльев полетишь, Сенька Дерюжные Крылья!

– Я вот кэк дам промеж рог! – незлобиво воскликнул Сенька. – Так все слова позабудешь, овечья твоя душа.

– М-э-э, я баран. Я Александер Ма-ки-дон-ский, повелитель мира, – говорила Варька, все так же держа в руках курицу.

Курицу отпустишь, потом и не поймаешь. Эта и так запряталась в самый дальний угол двора, еле сыскали, случаем заметили. Тоже не хотела покидать хутор Дюрги.

– Ты бы, Александер, лучше помалкивал. Время царей миновало. А то, гляди, враз покатится твоя башка в шлёме с рогами, – нравоучительно ответил Сенька.

Трутень снова взвыл с тоскливой силой.

– Это он ему отвечает, – сказала Варька.

– Что?

– Сейчас переведу…

Но перевести не успела. Вдруг раздался окрик. Обернулись: на холме стояли сыновья Ладыги, Степка и Витёк, такие же длинные, кадыкастые парни, с палками.

– Вот оне, пастух с пастушкой!

– А я и слышу – воет ктой-то…

Сенька быстро встал.

– Стой на месте! – крикнули они в один голос, гогоча.

Сенька набычился, следя за ними. Те сбегали с холма, сильно отталкиваясь палками.

Подбежав, они остановились, разглядывая овец, барана, курицу в руках Варьки. Были они босые, в одинаковых темных портках и темных рубахах навыпуск. Глаза, так же глубоко посаженные, как и у батьки, следили горячо вокруг. Витёк был старший, но заправлял всем младший, Степка, с пушком над верхней губой, коротко стриженный, с оттопыренными ушами.

– Ну чиво, контра буржуйская? А? А? – спрашивал Витёк, снимая драный картуз с лакированным козырьком. – Куды намылилися?

– Сам контра, – тут же ответил Сенька.

– Чё?! – вскрикнул Витёк, наступая.

– Тшш, погодь, – остановил его Степка.

Он с интересом смотрел на Сеньку, Варьку.

– А то не контра? – спросил, усаживаясь подле Варьки.

Сенька отрицательно мотнул головой.

Степка ухмыльнулся.

– Ко-о-нтра. Элемент! Вот сеструха твоя… может, еще и не контра. А ты уже закоренел, Сенька Дерюжка. Как твой дед Дюрга. Вас и спутать легко.

– Гы-гы! – засмеялся Витёк, ширя лицо, показывая зубы.

– Ты говори, да не заговаривайся, – сказал Сенька.

– У нас мама колхозница, – напомнила Варька, косясь на братьев. – И дядь Семен с Дарьей.

– Ма-а-мка? А, ну ето да-а-а… Только и колхозники бывают бывшими. Скоро вышибут и дядьку Семена, и тетку Фофу из колхоза, лишенцами станут, – заявил Витёк, обходя сзади Варьку и трогая мешок за ее спиной.

В мешке сразу заурчал грозно Трутень. Витёк даже руку отдернул.

– Чиво эт там у тибе? Аль дите народилось в поле?.. И ты его уволакиваешь от контроля? Избавиться желаешь? А он хоть и кулацкий последыш, а все ж советский гражданин, хы-гы-хых!

– Дурак, – сказала Варька.

– Ну чего вам? – спросил Сенька. – В рань такую шастаете.

– Так с вами не поспишь, с контрой, всех будоражитя. То царские гимны там поете, то расхищаете социалистическую собственность революции и колхоза, – сказал Степка.

– Какую еще собственность?

– А вот хоть и эту, – ответил Степка, указывая на овец и барана. – После описи уже она считается обчественной. Указ вышел давно. Опись была? Была. Так и вот те на, чем возить, так лучше погонять.

– Она признана неправильной, – сказала Варька. – Не было схода.

– Ой-ёй, – дурашливо молвил Степка, толкая Варьку в бок, – какие мы сурьезныя, затейливыя, ай-яй, палец в рот не клади… А в поле две воли: чья сильнее? И ни отца, ни матери, заступиться некому.

– Наша воля такова: вертать овечек-то с бараном, – сказал Витёк. – А там разберутся – и про сход, и про опись, и про кулачество. Надо пождать, а не наутек пускаться. И курочку. И… что тама, в торбе-то?

– Да кот там, Трутень! – воскликнула Варька.

– Кот тоже подлежит конфискации али не? – спросил Витёк у Степки.

– А то как же. Он достояние массы трудящей, как и все вокруг. Это ранее котики и кошечки токо барыньке и грели ручки, а теперь – всем! – ответил Степка.

И Сенька готов был плюнуть и сказать: «Да забирайте!» Но его опередил Степка, и все пошло по-другому.

– Но я вот, что выскажу прямо, – вдруг сказал Степка. – Можно переиграть момент.

Все посмотрели на него. Степка обернулся к брату:

– Дай, Витёк, курнуть.

– У тебя своя, – ответил тот.

– И правда… – Степка полез в карман, достал коробку из-под монпансье, грязным толстым ногтем подцепил ее, открыл, набрал махорки, свернул из газетной полоски цигарку. – Ну хоть спичка есть для родного брательника?

Витёк бросил ему коробок. Тот прикурил и, щурясь, продолжил свою речь с дымом:

– А то и впрямь, ктой его знает, как оно по уму, закону, правилу, ну? Верно, Дерюжка? И чиво мы все задумали, что оно так, а может, и не так? Кто мы такие, чтоб решать – как выстрелом в яблочко?

Сенька переминался, глядел исподлобья, не понимая.

– Ка-а-роче! Гони их дальше, Сенька Дерюжка! Давай! – дозволил Степка и махнул рукой в сторону Каспли.

Сенька с недоверием глядел в бараньи круглые глаза молодого Ладыги и не знал, что делать.

– Забирай, отвязывай! – кивнул тот на барана.

Витёк с удивлением тоже глядел на брата.

– Батька ж наказывал… – проговорил он.

– Да что! – воскликнул Степка, жадно истребляя цигарку и кругля свои странные диковатые глаза. – Плохо лежит – брюхо болит. Да мимо пройти – дураком назовут.

Витёк еще сильнее удивился и воззрился на братца, как на полоумного.

– Ты чё мелешь… Чего ж мы… стороной, что ль?

– Да, Виктор Ларионович, – отозвался тот. – Стороной от овечек да барана. Не видали, не слыхали. Ты ж не сорока, что где посидит, там и накастит? Ну? Кумекай да помалкивай.

Сенька и вправду отвязал барана, потянул его, шагнул в сторону. Встала и Варька, но ее Степка придержал за плечи.

– А ты погодь, погодь. Не спеши.

Сенька остановился.

– Красны займы отдачею, – молвил Степка и почесал острый нос, невинно глядя снизу на Сеньку. – Чего стал? Иди. А ты сиди. – Снова притянул он книзу попытавшуюся встать Варьку. – Побеседоваем давай. О мировой там обстановке, странах вражеских…

– Да вы чего… – сказал Сенька, с трудом сглатывая.

Руки и ноги у него сделались ватными.

Варька сидела бледная. Витёк понял, куда оно идет, и, ухмыляясь, перехватил палку обеими руками и двинулся на Сеньку.

– Давай, давай, контрик! Ступай, забирай чужую собственность. Мы тебе не видали, не чуяли. И ты нас.

Степка поглядывал на свои уже топорщившиеся штаны, метал круглые взгляды вокруг, на Сеньку, на Варьку.

– Вали! – приглушенно крикнул Витёк на Сеньку, замахиваясь палкой. – А то ребра посчитаю! Да в реку к ракам пущу.

Варька снова вскочила, Степка схватил ее за бедра.

– Стоять! Куды? На потную лошадку и овод летит. Вота мы и прилетели. А ты и впрямь взопрела, убегаючи, краля… Ну, ну, не брыкайся. Весна-то какая! Соловушки! Жилы бурлять!.. Поиграй бедрами-то, поиграй…

– Ты, сука ладыжская! – крикнул Сенька, бросая веревку и кидаясь назад.

Но его перехватил сильный длиннорукий Витёк.

– Ай! – взвизгнула Варька.

Степка накрыл ей ладонью лицо.

– А хто тута поминает мое доброе имечко да нехорошим словом?! – раздался издали окрик.

И все вмиг оцепенели, как в сказке. Повернули головы. По склону холма широко вышагивал сам Ладыга в расстегнутой шинели. Степка сразу отпрянул от Варьки, вскочил. Отпустил Сеньку и Витёк.

– Батя! – воскликнул он. – А тута мы, это…

– Глянь-ка, контру-то перехватили! – пришел ему на помощь Степка.

– Вижу, что перехватили, – отвечал тот, приближаясь и сверкая угольями глаз. – Молодцы.

Сенька припомнил затрещину и понял, что они с Варькой окончательно влипли. От этого кадыкастого длинноногого дезертира не жди добра.

Ладыга весело оглядывал овец, барана.

– Значит, перехватили. Добре, добре.

– Ага, батя.

– Токмо зачем же баловать-то? – вдруг спросил Ладыга, остро взглядывая на одного сына, на другого.

Степка потупился:

– Так оне саботаж устраивают. Не отдают.

– Чего она тебе не отдает? – спросил Ладыга.

Степка опасливо посторонился. На скулах Ладыги ходили желваки.

– Не… ну они же сбёгли, – бормотал Степка, – имущество уперли, вот токо овечек мы и перехватили.

– И что? – вопрошал Ладыга, тёмно глядя на него, вздувая ноздри. – Девка-то тебе не овечка! Знаешь, как это называется? Хужей, чем саботаж! Подрыв авторитета партии. И не намеренный ли? А? А это уже контрреволюционной деятельностью пахнет. Троцкистским говном! За такое – на месте вэмэнэ!

Ладыга сильнее распалялся.

– Да ты, чё, батя, – проговорил Степка, хлопая круглыми глазами. – Какое контрреволюционное… Ну ущипнул ее разок. Хых…

– А вот тебе и хых! Хых под дых! Я те покажу, забудешь свой нахрап! Выхолощу жеребца. И тебя. Враз волами заделаетеся.

– У жеребца конская порода, – пробормотал Витёк, – дак, как же он волом сделается…

– Порода? Наша порода тружеников и строителей нового, а тех, которые держатся за старое, – в перековку, в тайгу, к ледяному морю, ну а нет – так в расход, ясно?

Сыновья молчали.

– Я говорю: ясно?

– Ясно… Но мы же всю ночь бегали как угорелыя, – сказал Витёк. – Ловили этих подкулачников. Ну с разгону не токо ущипнешь, а и глазья в глазунью побьешь.

Ладыга сопел, оглядывая строго овец, Варьку, Сеньку, братьев, курицу.

– Ущипну… погоди, кобелька тебя, пащенка, тэ-э-к ущипну, што… – Ладыга повернулся к Сеньке. – Ну вот что. Хватит. Утренняя сходка заканчивается. Заворачивайте свое стадо и гоните обратно. Оно теперь нацина… лизированное.

– Не погоню, – ответил Сенька.

Все тут же воззрились на него.

– То есть как это? – спросил Ладыга.

– А так. Не погоню, и все. Забирайте! – И он повернулся к Варьке. – Пошли, Варька.

И он подошел и взял сестру за руку.

Остальные молча на них глядели.

Они уходили по влажной траве вдоль склона холма, с которого уже катились волны утреннего солнца.

– Эт… а курицу?! – крикнул неуверенно Витёк.

Ни брат, ни отец ему не ответили. И только со спины Варьки послышалось злобное урчание Трутня.

18

Сход был собран, там, как потом рассказывали, долго препирались и уже склонялись к тому, чтобы дать Дюрге отсрочку выплаты индивидуального обложения в сто пятьдесят пудов ржи до осени, до нового урожая, но под конец вдруг прикатил Тимашук и, взяв слово, объяснил, почему, во-первых, старика Жарковского следует аттестовать как кулака и почему, во-вторых, нельзя давать ему спуску. Он заявил о существовании контрреволюционной ячейки на базе хутора Дюрги. И предупредил всех, поддерживающих означенного Дюргу, о последствиях. После этого велел снова поставить вопрос о конфискации имущества и отдаче дома под ветлечебницу. Под его взглядом крестьяне уже голосовали по-другому. Только пастух Терентий так и не поднял руки да Зюзя, которой бабка Устинья много помогала. Правда, они и не подняли рук, когда голосовали против. Остались воздержавшимися. Ну и конечно, Семен, Фофочка голосовали против.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Караул! (укр.)

2

В 1929–1937 гг. Западная область с центром в Смоленске, включала в себя административно-территориальные единицы: Смоленскую, Брянскую, Калужскую губернии; Ржевский уезд, южную часть Осташковского уезда и волостей Тверской губернии.

3

Председатель райисполкома.

4

Аист (белорус.).