Ночная песня

Апрельское утро

За окном еще темно, но я знаю, что это ненадолго. Пора вставать, завтракать и двигаться на реку. Надеваю сапоги и, прихватив корзинку с подсадной уткой, ружье, закрываю дом и направляюсь к реке. На дворе – середина апреля. На часах – половина четвертого утра. Небо ясное. На нем еще отчетливо видны одинокие звезды. Ярче звезд только планеты. В этом году у них парад. Почти над самым горизонтом на юго-востоке виднеется Марс, чуть выше и правее – Сатурн, а еще чуть выше и правее – Юпитер. Его видно лучше других, не считая, конечно, Луны, которая убывает. Она растаяла, как зимний снег, от нее осталась только левая половинка.

Утренний воздух легким морозцем прихватывает щеки. Мой дом почти у самого края деревни. Он стоит на высоком бугре, и обзор от него открывается чудный. Мне виден краешек озер, пойма, река и бесконечные леса, что заполняют всю округу до горизонта. Заливные луга и река совсем недалеко от моего жилища.

Выйдя на крыльцо, слышу, как за мостом токуют тетерева. Там у них небольшая тусовка, птиц пять, не более. Сколько рядом тетерок, что наблюдают за кавалерами, – мне неизвестно. Бодрое бормотанье тетеревов поднимает настроение. Эти мягкие булькающие звуки слышно бывает иногда до пары километров, но где примерно ток сегодня – я уже знаю. Вижу, как с него поднимается один из тетеревов и подлетает к курятнику крайнего от реки дома. Самец в экстазе выводит такие громкие трели, что хозяин дома не выдерживает натиска, выходит из избы в трусах на бодрящий воздух и с ругательствами бросает в сторону наглого косача калошу. Фр-р-р-р. Птица возвращается на ток. Я улыбаюсь: эту сцену наблюдаю уже второе утро. Уж не знаю, появятся ли потом у соседа пятнистые цыплята, но то, что тетерева регулярно прилетают к его курам в этот год, – это забавно.

Перехожу мост и сворачиваю налево, направляясь через луга в сторону леса. Там, на реке, у меня есть заветное укромное место, где я построил шалаш. Он спрятан среди деревьев на берегу небольшого заливчика, который появляется только в весенний паводок. Поднимаю болотные сапоги и высаживаю утку. Сам забираюсь в свой скрадок. При выборе места для его строительства я учитывал, как будет видно мою птицу и вход в залив с реки. Подсадная начинает призывно крякать. Через пару минут вдалеке отзывается селезень. Он делает первый пролет высоко над деревьями. Второй раз селезень проходит низко между деревьями, чуть не задев крыльями мой шалаш, но садится на реке, а не в залив. Оглядевшись пару минут, осторожно заплывает под полог леса и направляется к утке. Выстрел. Забираю добычу, убираю подсадную в корзинку и направляюсь обратно. Охота длилась недолго. Больше дичи мне сегодня не нужно. Да и дел сегодня в деревне много.

Еще очень рано, но небо ясное, поэтому светлеет быстро. Вот в районе озер слышно, как поднялись с гоготом гуси и двинулись в путь дальше. До тундры им еще лететь и лететь. Эфир начинает заполнять птичье пение. Я слышу овсянку, варакушку, дроздов. Бекас перьями рассекает воздух. Его токовый полет сопровождается дребезжащим звуком. Раз за разом кулик, набрав высоту, пикирует вниз, издавая «блеяние». Высоко над полем завис жаворонок. Его льющаяся мелодия – неотъемлемая часть прихода нашей весны. Подхожу к мосту и понимаю, что тетерева на месте. Их ток в самом разгаре. Прекрасно слышно не только бульканье, но и чуфыканье. Подбираюсь еще ближе. Из-за дорожной насыпи они меня не видят. Присаживаюсь на упавший столбик старого развалившегося забора и начинаю манить косачей. Складываю ладошки лодочкой и выдаю резкое «чуф-ф-фы-ы», после чего хлопаю себя по бокам, имитируя крылья. Мой крик вызывает взрыв ответных звуков с другой стороны дороги. Повторяю: «Чуф-ф-фы-ы». Один из самцов срывается с тока и перелетает ко мне. Он решил посмотреть, что за чужак вызывает их на бой. Пару секунд косач обескураженно сидит на невысоком дереве возле меня. Камуфляж охотничьей одежды под опавшую листву хорошо скрывает на общем ржавом фоне травы. Я прекрасно вижу его набухшие красные брови, черное с отливом оперение, лировидный хвост. Разглядев человека, птица срывается и уходит в сторону леса. Там садится на высокую осину, ожидая, когда я уберусь восвояси. Поднимаюсь и аккуратно ухожу в деревню, чтобы не тревожить бурлящий тетеревиный ток. В нашей окрестности этих птиц мало, поэтому уже несколько лет не охочусь на этих куриных возле деревни.

Односельчане еще спят, на часах полшестого утра. Стараюсь не хлопать калиткой, чтобы не разбудить соседей. Возле скворечника пестренький певец выводит весенние трели. Я присел на крыльце, достал папиросу и закурил. Для здоровья, конечно, вредно, но обостряет чувство жизни. По этой причине позволяю себе иногда подымить в такие волнительные моменты. Тетерева еще токуют. Скоро деревня проснется, начнут ездить трактора и машины. Вот тогда косачи и улетят. Думаю, что одна из причин, почему в этом месте тетерева ведут себя так беспечно, – это отсутствие в окрестности ястреба-тетеревятника. С нашего края деревни наблюдаю регулярно коршунов, ястребов-перепелятников (которые значительно мельче своих собратьев), канюков. Частенько кружат на большой высоте орлы-карлики. Пара этих редких птиц уже много лет гнездится где-то на реке, там, где стоят вековые огромные сосны, что не обхватит и пара человек. А вот ястребов-тетеревятников вижу далеко не каждый год. Это грозный хищник, способен легко поймать крупных тетеревов. Мне посчастливилось однажды возле соседней деревни в сентябре наблюдать, как ястреб-тетеревятник охотился на этих птиц. Вначале он поднял с поля всю стаю, которая кормилась на краю возле леса. Потом в процессе погони отбил от нее небольшую группу. На втором круге над моей головой он гнался уже за отдельным молодым самцом. На третьем – догнал и схватил его прямо на моих глазах. И сделал это в воздухе. Я тогда подумал: «Действительно, тетеревятник».

Заходить в избу не хотелось, еще не насладился звуками весеннего утра. Вдали затрубили серые журавли. Они каждый год останавливаются весной на болоте, что лежит двумя километрами южнее нашей деревни. Их огромные следы в тех местах на влажном песке полевой дороги отчетливо видны в эту пору. Сами же птицы не попадаются на глаза. Конечно, если залечь на бугре возле болота с биноклем, то счастье вам улыбнется.

Вчера мой сосед Сергей (он по образованию, как и я, зоолог), радостно сообщил мне, что разглядел с веранды своего дома в бинокль далеко в пойме озер крупных белых птиц. Может быть, стерхи? Никогда не видел в природе этих редких белых журавлей, только в зоопарке. Конечно, я знал, что пролет этих удивительных птиц проходит намного восточнее, чем расположено наше селение. Но вдруг? Хотя если учесть, что у нас может пролетать только западно-сибирская популяция этих журавлей, а их осталась всего пара десятков особей, то вероятность близка к нулю. Возможность падения метеорита ко мне во двор выше.

Когда Сергей заметил птиц, было очень далеко, поэтому требовалось проверить. Он собирался сегодня сходить в пойму и посмотреть. Я еще вчера позвонил своему другу Александру. Он лучший из практикующих орнитологов, которых я знаю. Саша сразу развеял наши мечты. Он выдвинул версию, что это большая белая цапля. Эти птицы гнездятся на юге России, в основном по берегам морей и дельтам рек. Но вот уже несколько лет Саня наблюдает за их продвижением на север. В прошлом году он встретил несколько гнездившихся больших белых цапель всего сотней километров южнее, чем моя деревня, что расположена в Нижегородской области. Возможно, в этом году они добрались и к нам. Как-никак глобальное потепление. И хотя попытка их загнездиться на наших озерах является выдающимся фактом, но все-таки это совсем не редкие птицы, в отличие от стерхов, которые почти исчезли с лица нашей Земли. К слову сказать, Александр оказался прав. Сергей сходил в пойму и убедился, что новые жильцы – это большие белые цапли. Но это я узнаю только вечером.

А пока апрельское утро набирало силу. Проснулись пчелы и шмели. Чем, интересно, питаются сейчас эти перепончатокрылые? Травы почти нет, не то что цветов. Только изредка желтыми красками радует мать-и-мачеха. Вот пролетела белая бабочка. Откуда и куда она порхает, одному богу известно. На соседнюю иву прилетел зеленый дятел и стал без устали стучать. Над домом быстро прошел клин белолобых гусей, штук пятьдесят. Птицы были невысоко, поэтому я хорошо разглядел их «тельняшки». Эти сильные странники летят на маршруте очень быстро. Через нас пролетают не только белолобые, но и гуменники и серый гусь. Чуть зевнул – и уже не успеешь понять, какие из гусей протянули.

Солнце стоит высоко. Но это все же по-прежнему только утро. Заскрипели двери, где-то завелся трактор. Стали слышны людские голоса. Тетеревиный ток замолчал. Птицы дружно полетели в сторону леса. Эх, я бы тоже махнул с ними. Уж очень интересно сейчас в лесу и на реке. Животные ведут себя смело – период размножения. Сейчас весенний лес прозрачен. Можно увидеть в природе много интересного. Идется и дышится легко. Только гуляй и наблюдай. Да только дела не пускают. Ну ничего, еще только середина апреля. Еще успею надышаться пьянящим весенним апрельским воздухом.

А волшебное апрельское утро продолжалось. Солнце, набирая силу, дарило свое тепло. В армейский котелок звонко закапал березовый сок. Он течет всего пару недель. По ночам морозец будет превращать его в чуть сладкий лед, а днем солнышко – ускорять его бег. Потом набухнут березовые почки, раскроются, и котелок для сбора сока ляжет на полку до следующей весны.

Папироса давно закончилась. Подсадная утка отпущена в вольер, где ей насыпано зерно. Пора затопить печь, позавтракать и приготовить добытого селезня. В обед друг зайдет в гости, он не охотник, и дичь для него – диковина. Максим обещал зайти со своим самогоном. Много пить не будем. Чуток под запеченного селезня. Где-то недалеко застучал топор, и зычный мужской голос в ритм ударов инструмента затянул песню: «Не для меня придет весна, не для меня Дон разольется…»

Я подумал: «Слава богу, пока еще для меня».

10.04.2021

В поисках японского полоза

История эта начиналась, как, впрочем, и закончилась в тысяча девятьсот девяносто третьем году. На фоне различных российских потрясений и нововведений в обществе активно обсуждалась проблема возможной передачи Японии южных Курильских островов. Да будет известно неискушенному читателю, на этих островах обитает несколько редких видов змей, один из которых занесен в Красную книгу России – японский полоз, нигде более на необъятных просторах нашей Родины не встречающийся. Также на острове Кунашир живет дальневосточный сцинк – красивейшая ящерица, также краснокнижная, потому что больше нигде на наших землях не встречается.

Мой друг Костя как по жизни, так и по профессии заядлый герпетолог. Пройти мимо вопиющего факта потери страной части животного генофонда он никак не мог. Последней каплей, переполнившей чашу, стал услышанный им разговор в троллейбусе, где один дядя компетентно заявил, что острова отдадут не позднее осени.

Не буду долго останавливаться на финансовой стороне дела, хотя она в нашу пору и решающая. Спонсором экспедиции стала одна славная вятская (кировская) компания, проявившая патриотизм и решившая все наши финансовые хлопоты. Министерство экологии, благодаря поддержке Московского университета, выделило необходимые документы для отлова редких животных.

В состав экспедиции вошли только зоологи: Константин (организатор и двигатель процесса), его ближайший соратник Денис (на мой взгляд, лучший змеелов в Нижнем Новгороде), Алексей, студент университета (какая же настоящая классическая экспедиция без студента), Максим (в прошлом энтомолог, а нынче бизнесмен, гуляющий свой отпуск) и я, ваш покорный слуга, попавший в столь теплую компанию благодаря старой дружбе с вышеперечисленными товарищами и летнему отпуску.

Пережив предварительный этап экспедиции на Костиной даче под Кировом, ранним августовским утром, под аккомпанемент дождя, мы сели в самый «дальнобойный» поезд на свете: Москва – Владивосток.

Дорога была мне знакомой. Я служил срочную службу в Монголии, мой брат Юра служил летчиком в Забайкалье, поэтому мне довелось проезжать этим маршрутом неоднократно. Максим, кстати, тоже служил в Забайкалье, в Борзе. Он сильно устал в последние дни на работе, поэтому, живя в соседнем купе, теперь все время спал, появляясь лишь перекусить. Через сутки наш поезд добрался до Уральских гор. Урал из окон поезда выглядит совсем неинтересным. Если ехать на автомобиле по трассе Уфа – Челябинск, то тогда эти старые горы предстают перед вами во всем великолепии. То вы проезжаете каменистым ущельем, то неожиданно спускаетесь в живописную долину с рекой. Из окон же поезда Урал сер и скучен. За Уралом потянулась Западная Сибирь. Бесконечная тайга перемежалась с городами – гигантами индустриальной промышленности. На календаре «шагали» девяностые. Везде была видна привычная российская разруха и бесхозяйственность. Где бы я ни путешествовал в те годы по бескрайним просторам родной земли, порядка не видел нигде.

В отличие от европейской части пути, в Сибири на станциях, где мы останавливались, старушки бойко торговали всевозможными пирожками, пельменями, молоком и молоденькой картошкой. Надоевшая нам за первые дни китайская лапша быстрого приготовления была сразу забыта. Но надо ей отдать должное: она нас сильно выручила в начале путешествия, ведь для ее приготовления нужен только кипяток. С этим в российских поездах проблем нет. Макс любил пожевать ее и в сухомятку, чем провоцировал шутки в свой адрес.

Проехав Западную Сибирь, поезд добрался до Байкала. Теперь нас уже нельзя было оторвать от окон. Это чудо природы можно разглядывать бесконечно. Какие-то недоумки краской исписали все скалы вдоль железной дороги (типа «Здесь был Петя»), чем нарушили природную красоту ущелий, но да простим им это. Ведь много тысячелетий назад рисовали же наши предки наскальные рисунки. В Слюдянке, что стоит на берегу этого самого крупного пресноводного водоема мира, мы, по моему настоянию, отведали нежного байкальского омуля, а также протерли стекла нашего купе, чтобы фотографии были более четкими.

За Байкалом потянулись забайкальские степи. Ностальгия, навеянная этими пейзажами, вызванная воспоминаниями армии, защемила мое сердце. Максим тоже с романтическим выражением лица поглядывал в окно. Наверное, это просто естественное сожаление об ушедшей безвозвратно молодости. Оно присуще всем, независимо от места, где она у вас прошла. Кому-то достаточно вздохнуть ночью июньского аромата свежих лип, чтобы сладостные воспоминания заставили ворочаться до утра.

Уссурийская тайга сменила степи и почти голые сопки. Дальний Восток. Мы жадно вглядывались в проплывающий мимо лес, пытаясь сфотографировать в прямом и переносном смысле новые для нас пейзажи. Дождь не отставал от нас с самого Кирова. Костя с Денисом все больше мрачнели. Во времени мы были ограничены, а осадки резко снижали шансы на удачу в поимке рептилий. К счастью, Хабаровск встретил нас сухой погодой.

Наконец через неделю путешествия наш поезд прибыл во Владивосток. Еще подъезжая к городу, мы удивленно и восторженно разглядывали пролетающих за окном махаонов Маака. Бабочек таких размеров никто из нас никогда не видел. Город еще дышал летом, но желтеющая трава и многоцветье поблекших полевых трав выдавали вторую половину августа. Хотя на улице было жарко, чувствовалось, что лето готовится к сборам. Мы приехали вовремя, и нам нельзя было упустить нашу «жатву».

Новое здание порта Владивостока сияло зеркальными окнами. В бухте стояло большое количество гражданских и военных судов, а в кассах нас ожидал первый сюрприз. Билетов на ближайший пароход до Кунашира – конечной точки нашего путешествия – не было, а ждать следующего рейса целых четыре дня не входило в наши планы. Костю, нашего бравого начальника экспедиции, подобный оборот дела не смутил. Он отправился к начальнику пароходства, который и посодействовал с билетами, сняв под нас бронь. Но, как выяснилось в кассе, загвоздка состояла еще в том, что мэр Кунашира запретил посторонним (даже имеющим специальное разрешение) с августа по октябрь посещение острова в связи со сложной криминальной обстановкой. Мы дали ему телеграмму с текстом на половину печатного листа, разъясняющую цель нашего приезда. Не дожидаясь ответа, уверенные в себе, оплатили билеты и отправились осматривать городские достопримечательности.

Владивосток – славный город. В нем есть что посмотреть. Как истинные материковые жители, первым делом решили осмотреть море. В порту оно было грязным. Спросив, где здесь находится местный пляж, наша компания быстро его нашла и окунулись в соленую воду. Правда, вода была не чище, чем в порту. Местами медуз в ней было так много, что плыть сквозь них было все равно что в каше. Пройдя из спокойной бухточки на побережье залива, мы остановились, чтобы поглядеть, как местные мальчишки вылавливают гребешков. Денис присоединился к ним. Он доставал моллюсков с достаточно большой глубины. Добром это не кончилось. У него закровоточила старая рана на барабанной перепонке. Впоследствии на пароходе мы неоднократно подначивали его за ватки, торчащие из уха.

Возвращаясь с моря, всем составом зашли в океанологический музей. Он, конечно, рассчитан на посещение в первую очередь не специалистами, но даже мы, зоологи, были восхищены его коллекцией. Рядом с музеем наши змееловы заметили вывеску «Зооэкзотариум». Рыбак рыбака видит издалека. Хозяином выставки оказался молодой герпетолог Вадим. С удовольствием осмотрев его коллекцию, договорились о встрече на обратном пути и пошли искать ночлег.

Экспедиция есть экспедиция. Про гостиницу даже не вспомнили. Да, признаться, и лишних денег не было. Все мои увещевания, что нужно забрать из камеры хранения палатки и спальные мешки, чтобы разбить лагерь на ближайшей сопке, тоже оказались напрасными. Нам было суждено вначале зябнуть на скамейках у причала, а потом спать на «теплом мягком линолеуме» в здании порта. К подобному ночлегу я и раньше прибегал неоднократно в аэропорту Домодедово при отсутствии билетов. До сих пор, видя по телевизору Владивосток, я любуюсь на одну сопку, возвышающуюся над городом, выспаться на вершине которой мне так, к сожалению, и не удалось.

Весь последующий день прошел в состоянии эйфории. Наша команда, рассчитав время обратного прибытия, купила авиабилеты Владивосток – Москва, получила от наших вятских спонсоров денежный перевод, искупалась и погрузилась на пароход. На причале играли «Прощание славянки», вывеска «Владивосток» тонула в лучах заходящего солнца, наш пароход чудом не въехал в какой-то причал, все было трогательно и замечательно.

На вторые сутки плавания судно попало в семибалльный шторм. Я теперь понимаю, почему Айвазовский любил рисовать бушующее море. Оно просто прекрасно. В нем столько силы и красоты, что это даже притупляет чувство опасности, которое оно несет. Гигантские волны раскачивали наш корабль, как щепку. Стоя на нижней палубе, мы могли наблюдать их истинную высоту. Они, как гигантские многоэтажки, стройными рядами нападали на наш корабль. Он же ловко забирался на вершины этих водных гор, чтобы через мгновение вновь оказаться между ними, как в ущелье. Если бы волны не были пологими, то просто перекатились бы через наше судно и опрокинули его.

Вечером предыдущего дня наша дружная компания познакомились с венгерскими студентами, которые путешествовали по России. Они ехали на самой нижней палубе, и во время шторма теперь плашмя лежали в своей каюте, не поддаваясь нашим уговорам подняться на верхнюю палубу, на свежий воздух, где качка переносилась без особых проблем. Лишь один из них – Джозеф, великан размером с нашего Макса, – внял совету, и мы проболтали с ним на ломанном английском до утра, перекрикивая порывы ветра и грохот волн.

На другой день еще немного штормило, но на небе сияло яркое солнце. Пятеро нижегородцев долго прыгали на палубе океанского теплохода, расставляя полы курток, чтобы поймать момент парения в воздухе. Вроде давно уже не дети, но это было так классно, что мы наплевали на стеснение и всякие предрассудки. Затем фотографировались на фоне волнующегося моря и глядели на волны. Смотреть на море, как и на огонь, можно до бесконечности. Нам, правда, в конце концов это надоело, и мы пригласили новых знакомых к себе в каюту на посиделки.

Венгры тактично принесли с собой консервы. Мы посмеялись над их тушенкой, в которой были одни овощи и пара жалких кусочков мяса. Достали и открыли несколько банок своей. Крупный Джозеф радостно налегал на нашу армейскую тушенку и даже пошутил, что питаться теперь будет только у нас. После трапезы мы достали гитару и спетым коллективом задвинули концерт часа на два, даже исполнив песню про себя, которую сочинили еще в поезде. Когда же спели серьезными суровыми голосами шуточную песню про Семена Михайловича Буденного, венгры, не понимающие русского языка, торжественно замолчали, посчитав, что мы поем что-то очень важное. Особенно это выглядело забавно, когда мы пели: «И в той строке, где эта Мурка совсем убитая была, была мокра его тужурка, навзрыд рыдала кобыла». Пришлось успокоить европейцев, что все хорошо и нет повода грустить. Вывод: ребята, учите иностранные языки, чтобы не попадать впросак.

Расставание с венграми на другой день на Сахалине было трогательным, но дальше с нами их не пускал пограничный контроль. Попрощавшись с мадьярами, наша экспедиция спустилась с корабля во время стоянки и совершила экскурсию по берегу океана. Штормом вынесло на прибрежную полосу массу интересных беспозвоночных. Особенно много было крупных хитонов. Так как до этого нам доводилось видеть их лишь на кафедре зоологии в заспиртованном виде, то появилась даже крамольная мысль прихватить с собой парочку самых крупных, залив их спиртом для фиксации. Как-никак у нас с собой была пара литров спирта. «Но голосу рассудочному внемля», мы расстались с этими дарами моря прямо на прибойке, пожалев скудные запасы нашего спиртного, которого, как известно, в экспедиции много никогда не бывает.

Плавание продолжалось. Особенно запомнился остров Итуруп зелеными ландшафтами и вулканами, спрятавшими свои вершины в тумане. Из-за этого тумана нам не удалось толком разглядеть ни вулкан Атсонупури, ни вулкан Берутарубе. А вообще, их на острове больше десяти, если я не ошибаюсь. Обогнув его южную оконечность, корабль направился к острову Шикотан. В океане видимость была отличная. Кроме Шикотана, можно было разглядеть и Кунашир. Как древние мореплаватели, пассажиры вглядывались в приближающиеся острова.

В закатных лучах солнца скалистый берег маленького Шикотана казался бронзово-золотым. На скалах галдел небольшой птичий базар. К нам подошел плашбот, забитый встречающими. Он забрал горстку людей, и наше судно легло на курс к самому краю земли русской. Да будет известно читателю, от острова Кунашир до японского берега двадцать пять километров. Говорят, по замерзающему зимой проливу можно дойти пешком, отчего он зовется проливом Измены.

Ночью теплоход приплыл к Кунаширу. В семь утра объявили о высадке. На море вокруг нашего судна будто разлили молоко. Туман стоял такой, что ничего не было видно. У трапа на плашбот нас встречали пограничники, которые проверили паспорта и разрешения. Они пропустили нас без проблем. А вот на барже ждал сюрприз в виде женщины в звании майора и в должности заместителя начальника УВД Кунашира, которая объяснила нам, что ответ на нашу телеграмму был отрицательным. Мэр острова просил ее лично проследить за тем, чтобы мы покинули землю на том же пароходе, что и приплыли: сегодня же вечером. Можете представить наше настроение. Преодолеть такое расстояние, проехать в прямом смысле полсвета, чтобы ни с чем вернуться назад. Да тут еще этот проклятый туман, из-за которого рассмотреть толком ничего нельзя.

Оставив наших друзей около милиции с вещами, я и Костя отправились к мэру, решив исправить недоразумение. Ведь мы не были ни бандитами, ни шпионами, ни браконьерами. Мы были законопослушными гражданами. Вы, конечно, усмехнетесь. В России, как известно, труднее всех живется именно законопослушным гражданам. Да, все, конечно, помнили это, но отказ мэра в «визе» казался нам полным абсурдом.

Как оказалось, о нашем приезде знал почти весь остров. Попытки получить поддержку в местном отделении Госкомприроды не увенчались успехом. У всех относительно нас была жесткая установка. Наконец нам удалось повстречаться с мэром. Встреча ни к чему не привела. Сей муж пригрозил нам, что пограничники разыщут нас, в случае если наша компания покинет Южно-Курильск. Несолоно хлебавши, мы отправились в управление заповедником на другой конец города. Встретили нас там не приветливо, а, говоря по-русски, просто послали. Куда нас послали, я думаю, догадаться нетрудно.