Как «Дульсинея» рыцаря спасала. Ироническое городское фэнтези

Зовут меня Денис Краевой, но друзья во дворе окрестили Дэном Дохотом Лохмаческим. Сейчас, после стольких злоключений, я терпеть не могу это прозвище. Но тогда, в детстве, оно казалось мне верхом благородства. Понимаю, звучит как диагноз, но давайте расскажу по порядку.

Все началось в тот день, когда я заявился во двор в новом образе. Я тогда как раз дочитал «Дон Кихота» Сервантеса и решил, что тоже стану рыцарем. Для начала обзавелся длинными волосами, как у киношных героев. Конечно, они не могли отрасти за одну ночь: я просто надел парик, который нашел на чердаке, старый, пыльный… Мама когда-то в нем на карнавал ходила. Парик сползал набок и щекотал шею, но мне было все равно: я же теперь рыцарь!

И вот я выхожу во двор: на мне кожаная куртка, за поясом деревянный меч, в руках копье из черенка метелки и щит из крышки кадушки. Волосы развеваются… Ребята замерли как вкопанные.

— Ого, — присвистнул Витька, завидев меня. — Краевой, ты что, в монахи собрался? Или это новая прическа «Последний викинг»?

— Это не прическа, — важно ответил я. — Это рыцарский облик. Настоящий рыцарь должен выглядеть величественно.

Пацаны переглянулись и заржали.

— Величественно, — передразнил Мишка. — Да ты на пугало огородное похож!

— Зато пугало грозное, — не сдавался я.

Дядя Вася, который как раз вышел покурить у ворот кузницы, окинул меня взглядом и хмыкнул:

— Ну и видок. Прямо Дон Кихот Ламанчский собственной персоной.

Вот тут все и завертелось.

— Дон Кихот? — оживился Витька. — Точно! Только «Дон» — это слишком масштабно для нашего Дениса. Давай лучше «Дэн»?

— А «Ламанчский»? — подхватил Мишка. — У него же волосы как копна. Значит, «Лохмаческий»!

— Идеально! — хлопнул себя по колену Витька. — Дэн Лохмаческий! Звучит почти как благородный титул.

Но мне чего-то не хватало. В этом прозвище не было той самой рыцарской изюминки, которую я искал.

— Нет, — помотал я головой. — Слишком просто. Должно быть что-то еще…

Мишка задумчиво почесал затылок, потом глаза его загорелись:

— А что, если добавить что-то созвучное с «Кихотом»? Ну, типа… «Дохот»?

— «Дохот»? — переспросил я.

— Ну да! — воодушевился Мишка. — Во-первых, созвучно. Во-вторых, помнишь, тебя раньше «Доходягой» дразнили из-за роста? А теперь ты вон какой: плечистый, мускулистый. Ирония, понимаешь? Из «Доходяги» в «Дохота» — как из простого парня в рыцаря!

Пацаны снова расхохотались, но на этот раз как-то по-доброму, без издевки.

— Дэн Дохот Лохмаческий, — протянул Витька, пробуя на вкус. — Рыцарь печального образа, но с характером!

Я выпрямился, стараясь выглядеть достойно:

— Мне нравится. Звучит… эпично.

С тех пор так и повелось. Сначала я гордился этим именем. В нем и правда был определенный шарм. Оно напоминало мне о рыцарских идеалах, о подвигах, о чем-то большем, чем серые будни. Но со временем… Впрочем, это уже другая история, о которой я расскажу чуть позже.

Дядя Вася и его метод: молот вместо слов

А тогда, стоя во дворе под смешки друзей, я и представить не мог, что это прозвище станет частью моего пути… Пути, который приведет меня к кузнице дяди Васи, к первому выкованному мечу и к доспехам, способным выдержать выстрел из пистолета.

Однажды, когда я в очередной раз завел разговор о рыцарстве, дядя отложил молот, посмотрел на меня внимательно и сказал:

— Знаешь, Денис, если уж так хочешь окунуться в «средневековую романтику», научись хотя бы ковать. Может, хоть это выбьет из твоей дурной башки навязчивую блажь.

Говорил он это без всякой злобы и даже ласково, поэтому я на подобные эпитеты не обижался и с дядей старался дружить, интуитивно полагая, что его кузня когда-нибудь мне пригодится. Так оно и случилось.

Кузница дяди Васи стала моим святилищем. Это был мир, живущий по своим законам. Воздух здесь всегда был плотным, горячим и пах раскаленным железом, угольной пылью и окалиной. Гул горна не смолкал ни на минуту: низкий, утробный звук, который я чувствовал всем телом, вибрацией отдаваясь в костях. Сухой, резкий звон металла о металл стал ритмом, под который билось мое сердце. Дядя ковал ограды и скамейки — «ширпотреб», как он говорил, но для меня каждый удар его молота был священнодействием.

Чтобы я не ошивался без дела, дядя учил меня тонкостям кузнечного мастерства. Думаю, он надеялся, что когда я вырасту, стану его помощником в бизнесе.

В четырнадцать лет я объявил дяде:

— Я хочу выковать меч. Свой собственный.

— И зачем тебе вообще эта железяка? — удивился он, оторвавшись от правки рукояти калитки.

— Чтобы защищать слабых! — гордо заявил я, выпрямив спину.

— Слабых от чего? От смеха? — хохотнул дядя, потом вздохнул, почесал затылок и пристально посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то вроде уважения. — Ладно, герой. Позволю тебе поработать в моей кузне. Но сначала три дня молотить железку. Пока руки не отвалятся. Чувствовать ее научись: слышать, как металл отзывается на отбив.

Первый удар молота отозвался болью в запястьях. Я стиснул зубы и замахнулся снова… потом еще и еще. Металл шипел под ударами, искры летели в темноту кузницы, а пот заливал глаза.

— Три дня… — хрипло выдохнул я, глядя на дрожащие руки. — Всего три дня… чтобы доказать: я не просто «Дэн Дохот Лохмаческий», как дразнят во дворе. Я — будущий рыцарь.

Дядя Вася хмыкнул:

— Балбес ты… Рыцари вымерли, как динозавры. Остались только доставщики пиццы в костюмах.

— Но они же не носят доспехи! — возмутился я.

— Вот именно… А теперь работай. Чувствуй металл. Если выдержишь три полных рабочих дня вместе со мной, дам хорошую сталь для меча.

Я сжал рукоять молота. В голове всплыли где-то прочитанные слова: «Настоящий рыцарь терпит боль и идет вперед». Еще один удар. И еще… Три дня я орудовал молотом, куя простые детали, которые мне давал для работы дядя.

Руки гудели от ударов, а в ушах стоял непрекращающийся звон. Пот заливал глаза, смешиваясь с копотью, а запах раскаленного железа въедался в одежду. Жар от горна обжигал лицо, а тяжелая наковальня будто бы насмехалась надо мной, «пружиня» и откидывая молоток в разные стороны.

К третьему дню ладони покрылись кровавыми мозолями, и каждый взмах давался с трудом. Я начал подозревать, что железо ненавидит меня так же сильно, как мой учитель математики за нерешенную задачу. В такие моменты я почти сдавался. Но потом вспоминал те истории о рыцарях из детства, которые мама читала мне перед сном. «Если я хочу быть таким, как они, — думал я, снова поднимая молот, — то должен выдержать».

На утро четвертого дня дядя молча наблюдал за мной, пока я, стиснув зубы, снова и снова поднимал и опускал молот. Его взгляд был непривычно серьезным, будто он оценивал не мою выносливость, а что-то большее. Затем, крякнув, он принес со склада кусок темного металла и швырнул его мне на наковальню.

— Держи, — буркнул он. — Вижу, ты не из тех, кто бежит от трудностей. Куй свой меч. Только не плачь, если выйдет кривобоко.

Меч и правда получился… своеобразным. Короткий, с неровным лезвием и рукоятью, чуть скошенной влево. На клинке остались следы неудачных ударов: вмятинка у гарды и две мелкие ряби возле обуха. Но он был мой… С каждой неровностью, с каждым несовершенным изгибом. Я провел пальцем по шероховатой поверхности и улыбнулся. В этот момент я почувствовал себя настоящим мастером, пусть и начинающим. «Теперь, — подумал я, — я смогу защитить тех, кто в этом нуждается».

Когда я впервые поднял его над головой, дядя похлопал меня по плечу тяжелой ладонью:

— Для начала сойдет. Только не пытайся им открыть консервную банку — сломается.

Окрыленный успехом, я взялся за шлифовку. Дядя периодически проверял клинок: подносил лезвие к свету, хмурил брови, проводил мозолистым пальцем вдоль кромки и, хмыкая, неизменно возвращал его мне со словами «Еще три…». Наконец, после очередного осмотра он объявил:

— Достаточно, — и торжественно вручил мне банку с полировочной пастой. — Теперь хоть не стыдно будет показать кому-нибудь.

В этот момент я вдруг вспомнил вечера с мамой: как она читала мне перед сном рассказы о подвигах и благородных героях. В этих сказках я находил образ отца… того, кого никогда не знал. В моих фантазиях он был рыцарем, витязем, защитником, и я хотел стать его отражением: сильным, справедливым, непобедимым.

Но отца у меня не было. Вернее, где-то он был, но наша семья этого мужчину чем-то не устраивала, и он свалил на север, когда мне исполнилось пять лет. Я почти не помнил его лица…

Обиды я на отца не держал… По крайней мере, так мне казалось. Временами меня накрывало: хотелось его увидеть и высказать в глаза все, что наболело за годы моего детства. А порой меня охватывало полное равнодушие к этому, по сути, чужому человеку. Все, что у меня было, — это образы из маминых рассказов, смутные детские воспоминания и ощущение надежных рук. Он поднимал меня над головой и кружил, приговаривая: «Будешь настоящим богатырем, Дениска!».

«Если бы отец увидел мой меч, — подумал я, проводя пальцем по неровному лезвию, — что бы он сказал?»

Дядя Вася подошел сзади и взлохматил мне волосы:

— Ну что, мастер? Следующий шаг — доспехи? Или уже передумал?

— Не передумал, — твердо ответил я, пряча меч в самодельный чехол.

Теперь я точно знал: если не найду отца, то сам стану тем, кем он мог бы гордиться.

Доспехи, достойные подвига

К пятнадцати годам у меня уже был целый арсенал: два меча (второй вышел куда ровнее), щит с вычеканенным узором, копье с закаленным наконечником и длинный кинжал с тонким лезвием… Мой любимый, с гардой, загнутой как коготь хищной птицы. И тогда я решил: пора ковать доспехи.

Дядя, увидев мои чертежи — неровные линии на обрывке картона, только цокнул языком:

— Баловство все это.

Но ключи от кузницы все-таки отдал, хмыкнув в усы.

Я работал по ночам, пока город спал. В тишине кузницы слышался только стук молота да шипение остывающего металла. Искры взлетали к потолку, как светлячки, а жар горна согревал лучше любого одеяла. Мать только вздыхала, когда я заявлялся под утро уставший, но довольный. Спал несколько часов и убегал в школу. А вечером цикл повторялся. Дядя на ее жалобы лишь улыбался:

— Лучше это, чем пиво в подворотне.

Мама согласно кивала, наливая брату очередную чашку чая.

Три месяца я корпел над доспехами. Сталь С-500 (зачем дядя ее заказал, было для меня загадкой) оказалась прочной и неподатливой. Я с большим трудом выгибал пластины на фигурной наковальне, закаливал их в масле и шлифовал до матового блеска.

Однажды я решил проверить латы всерьез. Взяв охотничий арбалет дяди (он хранил его в шкафу), я натянул тетиву и выстрелил в нагрудник с десяти шагов. Наконечник оставил лишь мелкую вмятину.

«Пистолет не пробьет», — подумал я, ощупывая след от стрелы. Насчет автомата я не был уверен, но пистолетная пуля эту сталь точно не возьмет.

В качестве поддоспешной одежды я использовал старый советский ватник и такие же штаны. Немного перекроил их: добавил ваты в уязвимые места и простегал крест-накрест, чтобы набивка не смещалась.

Дядя сначала не желал их жертвовать под мои «хотелки», ссылаясь на какую-то там ностальгию: мол, в них еще его отец картошку копал. Но все же сдался под моим напором.

Впервые надев доспехи, я ощутил себя так, будто натянул толстую, промоченную водой и замороженную куртку. Вес давил на плечи, пластины натирали в непривычных местах, а шлем, хоть и легкий, ограничивал обзор. Но чем дольше я оставался в этом панцире, тем больше привыкал к его весу. Шагал по двору, приседал, делал выпады мечом, и постепенно движения становились свободнее.

В какой-то момент я закрыл глаза и представил поле битвы. Ветер свистел в ушах, вдали слышался рев драконов, а за спиной стояли те, кого я должен был защитить.

— Я готов… — прошептал я. И доспехи вдруг перестали казаться тяжелыми. Они стали продолжением меня.

А возможно, я просто убедил себя, что доспехи легкие. Но когда спустя час я снял их и выпрямился, то вдруг понял: спина больше не болит, а руки не дрожат от усталости. Я улыбнулся. Это был не просто металл — это была моя броня. И она работала.

В сарае я оборудовал тренировочный зал: расчистил пространство и установил несколько простых деревянных манекенов. Они были грубо сколочены из старых толстых досок. Один — высокий и прямой, для отработки ударов двуручником, другой — с округлым торсом, чтобы учиться парировать, третий — низкий и кривой, словно гоблин, для ударов в ноги.

На каждом манекене я краской вывел их имена: «Злобный великан», «Хитрый разбойник», «Гоблин-колдун». Затем довершил образы, нарисовав глаза и оскаленные пасти. Теперь они стали для меня настоящими противниками.

Облачившись в латы, я рубил болванов двуручным мечом, представляя себя древним воином в битве с ордами тьмы. Сталь звенела о дерево, искры летели от ударов, приходящихся по шляпкам гвоздей, пот ручьями стекал по лицу под шлемом. Я кружил между манекенами, уворачивался от воображаемых стрел, отбивал атаки невидимых врагов. И с каждым взмахом меча чувствовал, как доспехи становятся частью меня… не грузом, а продолжением тела. А потом, для пущего веселья, я решил опробовать доспехи на мотоцикле.

Рыцарь на железном коне или просто псих?

«Рыцарь на железном коне», — подумал я, заводя старенький «Стелс». Металл гремел на ходу, пластины лязгали… Но это только раззадоривало. Я разгонялся по двору, тормозил юзом, выписывал восьмерки и хохотал, как сумасшедший.

— Эй, Дэн, — крикнул Витька, выглядывая из-за угла сарая. — А ну-ка, покажи, на что способен настоящий рыцарь!

От рева мотоцикла двор оживился. Пацаны высыпали из подъездов, увидев беснующегося рыцаря на стальном коне. Все, конечно, тут же захотели присоединиться к развлекухе: кто-то притащил швабру с тряпкой, кто-то нашел старые ведра и картонные коробки. И мы устроили турнир. Коробки на палках стали «чудищами», старые ведра — «драконьими яйцами», а пиво — «эликсиром храбрости». Пацаны ржали, глядя, как я с ревом проносился по двору на моцике, сшибая копьем картонные коробки.

— Давай, Дэн, мочи ворога! — вопили мои кореша, улюлюкая и свистя. — Вон того еще не завалил!

— Промахнулся, Дэн, давай на второй круг!

— Молодец! Снес черепушку напрочь! Дон Кихот отдыхает!

— А теперь атакуй дракона! — кричал Витька, размахиваясь шваброй с привязанной к ней тряпкой. — Огнедышащего!

— Огня не будет! — орал я, нацеливаясь копьем в «дракона». — У него газ отключили!

Двор наполнился хохотом, криками и грохотом железа. Мы устроили целую осаду: «чудища» наступали с трех сторон, я отбивался мечом и щитом. Ребята кидали в меня мелкую гальку — «заклятия колдунов», но та отскакивала со звоном, не причиняя вреда.

— Не берут тебя чары! — кричали они. — Настоящий рыцарь!

Даже соседский пес, обычно грозный, пугливо жался к забору и удивленно мотал головой, будто решал: лаять или бежать без оглядки.

В общем, повеселились мы в тот вечер на славу. Пацаны притащили еще пива с вяленой рыбой, дабы отметить мою славную победу над картоноголовыми чудищами. Кто-то достал гитару, и мы хором орали песни про драконов и дальних странствиях, пока струны не начали фальшивить, а голоса срываться.

Потом откуда-то появилась водка, пьяные девчонки не с нашего района, а дальше… Дальше Денис Краевой ничего не помнил. Только обрывки: смех, чьи-то руки, помогающие снять доспехи, запах дыма от костра и далекий гудок электрички.

Я гнал Росинанта по ночному городу, выискивая несправедливость или ужасных чудовищ. Ветер свистел в ушах, фары выхватывали из темноты деревья, пустые скамейки и брошенные пакеты. В груди билось горячее, неустрашимое сердце рыцаря.

Мое страстное желание подвигов вскоре было удовлетворено сполна. У городского супермаркета двое злодеев с дубинами избивали прохожего. В свете фонаря их силуэты отбрасывали длинные тени: один замахивался битой, второй пинал лежащего мужчину.

Мой верный конь с ревом помчался к троице, подняв шлейф пыли.