Приключения Метровочки, Железного Колоба и К°

Пролог

Дед Василий вышел на свободу после очередной отсидки за серию мелких краж. Ступив за ворота исправительного учреждения, он вздохнул полной грудью: воздух пах сырой землей, прелой листвой и чем-то бесконечно вольным, совсем не похожим на тюремный коридор. Василий погрозил пальцем весеннему солнышку, будто предупреждая: «Только без нравоучений», — и, напевая что-то незатейливое под нос, отправился ловить такси.

Дома его никто не ждал, да и, собственно, не очень-то он и спешил в свою развалюху на окраине села Мироновки. Сорок лет сознательной жизни он провел, переходя из колонии в колонию, так что неизвестно, какой «дом» был роднее.

Доехав до места, Василий вышел из машины. Таксист уже щелкал счетчиком, не глядя на пассажира, и Василий, сам того не замечая, сунул автоприкуриватель в карман. Старая привычка: тащить домой любую мелочь, которая плохо лежит. Даже если она ему сто лет не нужна. Даже если он вообще не курит. Просто рука сама тянулась к халяве.

Погода, что называется, шептала, настроение было выше крыши, и дед решил срезать путь через лес. Тропинка вилась веселой лентой, огибая вековые ели, и будто сама подталкивала его ближе к хатке — так ласково называл Василий свое жилище.

Он шел и орал во все горло похабные песенки — хрипло, на манер петуха, который уже не тянет высокие ноты, но сдаваться не собирается.

Вдруг из-за толстой сосны донеслось тихое всхлипывание. Дед замер, подобрал сучковатую палку и, пригибаясь, словно десантник в тылу врага, стал подкрадываться к дереву. Обогнув ствол, он с удивлением обнаружил в корнях маленькую девочку лет десяти. Она сидела, уткнувшись в колени, и плакала.

Василий растерянно присел на корточки, почесал густую шевелюру, обильно осыпанную сединой, и мягко спросил:

— Ты чего, кроха, плачешь?

Он ласково погладил ее по головке, и девочка шмыгнула мокрым носом.

— Я заблудилась, — пискнула она. — Шла-шла, грибочки собирала, а потом… заблуди-и-лась.

— Ну, не плачь, не плачь, маленькая, — бормотал дед, пытаясь ее успокоить. — Где ты живешь?

— Не по-о-мню! — еще сильнее разревелась та.

— Совсем не помнишь?

— Со-о-все-ем…

— А звать-то тебя как, помнишь?

— Аленушка.

— Ну и то хорошо, — Василий задумчиво почесал макушку. Опыта общения с детьми у него не было никакого, и он совершенно не представлял, что теперь делать. Старик стал вспоминать близлежащие деревни и перечислять их:

— Бардаковка?

— Нет, — Аленушка печально покачала русой головкой.

— Грязево? Мочалки? Недоделкино? Мериновка?

— Нет, нет, нет, нет…

Василий озадаченно посмотрел на девчушку. Больше близких деревень он не знал, а до дальних было не меньше пятидесяти километров. Этой пигалице такое расстояние просто не пройти. Солнце уже завершало свой дневной бег и плавно садилось за макушки деревьев.

— Ладно, — вдруг решился он. — Пойдешь ко мне в гости? А утром решим, что с тобой делать. Эх, придется к мусору на поклон идти.

— Дедушка, а зачем мусору кланяться? — удивленно округлив синие глазки, спросила Аленушка.

— Да я не про тот мусор, — отчего-то смутился бывший сиделец. — Давай-ка забирайся ко мне на закорки.

Он легко поднял девочку и посадил на плечи. Несмотря на свои семьдесят, Дед был все еще сильным и крепким мужиком, кряжистым и могучим, словно вековой дуб. В тюрьмах даже наглая молодежь стороной обходила этого медведеподобного старика, уступая ему лучшие места.

Аленушка уже совсем успокоилась и теперь восторженно оглядывала окрестности с двухметровой высоты.

Вот они, наконец, подошли к небольшому покосившемуся домику, который стоял на отшибе, возле самого леса. Василий отпер ржавый замок и распахнул двери настежь. Зайдя внутрь, он угрюмо посмотрел на толстый слой пыли, покрывавший все вокруг серым ковром. Тяжело вздохнув, он отправил Аленку погулять, схватил метелку и кое-как разметал пыль по углам. Затем оглядел комнату и, оценив результаты своего «труда», удовлетворенно крякнул:

— Так, теперь нужно позаботиться о хлебе насущном, пока окончательно не стемнело.

Позвав Аленушку, он сказал:

— Ты, девонька, посиди здесь чуток, а я за продуктами схожу. Только не отходи далеко от дома.

— Хорошо, дедушка, — ответила та весело и скромно присела на лавочку.

Сельский магазин находился в центре села и наверняка был еще открыт. Василий шел по улице, отвечая на редкие приветствия односельчан, которые с любопытством выглядывали из-за покосившихся оград. Наконец, добравшись до сельпо, он поздоровался с вечно недовольной продавщицей Клавой и достал кошелек. Пересчитав выходное пособие, выданное администрацией колонии, Василий купил хозяйственную сумку и набрал продуктов на неделю сытой жизни.

Закинув пятидесятикилограммовый мешок на плечо, он отправился восвояси, провожаемый удивленным взглядом Клавы. Подойдя к дому, дед чуть не запнулся о расстеленный на крылечке коврик и ошарашенно уставился на надпись на дверях: «Вытирайте, пожалуйста, ноги».

Осторожно приоткрыв дверь, он заглянул внутрь и остолбенел. Помещение блистало идеальной чистотой! На окнах висели чистенькие занавески, стол был накрыт белоснежной скатертью, мебель аккуратно расставлена, и ни одной пылинки вокруг. А на лавке, на том же месте, где он ее оставил, сидела раскрасневшаяся Аленушка, застенчиво потупив глазки.

— Как же это… Зачем же это… Да как ты все сумела-то?! — бормотал дед Василий, боясь и шаг ступить по расстеленным ковровым дорожкам.

— А я, дедушка, на руку скорая-скорая! — рассмеялась Аленка и, соскочив с лавочки, потянула его в комнату. — Ты проходи, проходи давай. Что принес? Выкладывай. Сейчас я и ужин быстренько-быстренько сготовлю! — щебетала она, доставая продукты из огромной сумки.

Василий изумленно смотрел на мелькающие ручки девочки. Алена, не переставая трещать без умолку, уже орудовала кухонным ножом, очищая картошку и кроша ее в чугунную сковороду.

— Ты присядь, присядь, дедушка, устал небось с дороги, а я сейчас-сейчас, — приговаривала она, включая плиту и грохая на нее сковороду.

Оправившись от шока, Василий робко спросил:

— Может, тебе помочь чем, деточка?

— Ага, — просто ответила она. — Принеси водички холодненькой.

Через полчаса они сидели за столом и с аппетитом уминали жареную картошку, запивая мятным чаем.

— Хорошо-то как, — дед Василий сыто откинулся на спинку стула.

— Хорошо, — вторила ему Аленка, сонно моргая глазками.

— Да ты, девонька, никак спать захотела, — всплеснул дед руками. — Ишь сомлела, устала, горемычная. Давай-ка я тебя на кровать положу.

Василий легко поднял девчушку и осторожно отнес ее в чистую, только что перестеленную Аленкой кровать. «И когда только успела, стрекоза», — ласково подумал он, поправляя одеяло.

— Дедушка, — пробормотала сквозь сон Аленушка, — расскажи мне сказку.

— Сказку? — растерялся тот. — Какую же тебе, милая, сказку рассказать?

— А любую, только интересную-интересную.

Василий никогда не читал сказок. В голове смутно вырисовывались образы из глубокого детства: репка, бабка, Колобок… Что ж, придется импровизировать. Он тяжело вздохнул и начал:

— Жил да был Колобок. Не то чтобы очень круглый, но и квадратным его не назовешь. Так, нечто бесформенное… Колобок, одним словом…

Глава 1. Встреча, или вдруг откуда ни возьмись, появилась…

Жил да был… Кажется, так начинается большинство русских сказок? Ну и наша пусть не будет исключением. Так, значит, был да жил Колобок. Родился он в городской пекарне, где пьяные пекари вовсю проявили безудержную фантазию, слепив нечто среднее между хлебобулочным изделием и авангардным арт-объектом: приладили к голове уши-лапшу, нос картошкой и ноги-лапти. Вырезав в тесте пасть и обильно полив маслом, они засунули сие произведение искусства в печь и напрочь забыли о нем.

Колобок, подгорая, постепенно обретал сущность и сознание. И первым, что он осознал, была несправедливость бытия: его собирались сжечь, не спросив мнения. Поняв, что еще чуть-чуть и его даже в сухари не возьмут, он выбил лаптем дверцу и, вопя во все горло: «Караул! Пятки жжет!», выскочил во двор. Оглядев окрестности безумными глазами, он сиганул что есть мочи прочь от впавших в ступор нетрезвых пекарей, оставляя за собой лишь сизый дымок да запах жженого хлеба. Вот так и началась история нашего Колобка.

Много ли, мало времени прошло, о том нам неведомо, но с тех пор Колобок заматерел, зачерствел, обкатался и покрылся толстой непробиваемой коркой, намотав на себя грязево-каменистую броню, превратившуюся чуть ли не в твердый наждак, о которую сломало зубы немало лесного народа. И стали нашего героя звать Железным Колобом. Слава у него была такая, что с ней, пожалуй, мог сравниться разве что асфальтоукладочный каток. Вот только каток не орал: «А ну расступись!» — и уж точно не катился с наглой ухмылкой, давя всех встречных и поперечных. И мелочь лесная, и звери покрупнее его опасались да стороной обходили, едва заслышав самохвалебные вопли, которые Колобок считал пением.

А Колоб по лесу шлялся, по-фене ругался да на всех задирался. Даже мишку косолапого до нервного срыва довел, отдавив ему все четыре лапы. Михайло и косолапить-то в другую сторону стал: ходит задом вихляет, ну ни дать ни взять петушок в брачный период. Теперь всяк над мишкой потешается, а Колобку хоть бы хны.

«Я, — говорит, — не виноват, что этот балбес под колеса сунулся. Нечего на проезжую тропу из кустов выскакивать. Сидел бы себе в малиннике да жрал ягоды… и был бы теперь не Машей, а по-прежнему Мишей».

В общем, страдали лесные жители от беспредельщика Железного Колоба жестоко. И так бы продолжалось до сих пор: терроризировал бы он всех потихоньку, собирал бы дань шишками да желудями, раскатывая по лучшим тропинкам леса, если бы не случилось одно происшествие, в корне изменившее его судьбу.

Как-то катился Колобок по лесу в отличнейшем настроении. Он только что закончил разборки с местной шпаной — лесными белками — и был весьма доволен результатом. Белки оказались невообразимо тупыми и, приняв Колобка за большой орех, тут же поплатились за это своими резцами. Теперь у Железного Колоба не было конкурентов, и он остался единственным крутым перцем во всем лесу. В благодушном расположении духа он катил по центральной тропе, напевая под нос шлягер собственного сочинения:

***

Дед Василий прервал свою отнюдь не детскую рассказку, погладил спящую Аленушку по головке и отправился почивать на широкую дубовую лавку. «Да-а… Вот ведь как бывает, — подумал он, закрывая усталые глаза. — Не ждал, не гадал, как сам в сказку попал».

И приснился ему удивительный сон прямо с того самого места, где он прервал рассказ своего «бестселлера»…

Значит, катился Колобок, распевая песню, как вдруг откуда ни возьмись появилась… Нет, не Красная Шапочка, что по лесам с корзинкой бегала. Та давно сменила лесную романтику на более доходное ремесло. Теперь она обосновалась в особом крыле постоялого двора. И, надо сказать, чувствовала себя там куда увереннее: вместо «Ой, волк!» теперь раздавалось строгое «А ну не хулигань!».

В громком треске и едком дыме перед господином Колобом (как он сам себя любил называть) материализовалась Дюймовочка. Впрочем, за последнее время она слегка подросла и теперь гордо именовала себя Метровочкой.

— Опаньки, — сказал ошалевший Колобок и уселся на… другой бок. — А ты, мелкая, кто такая?

— Апчхи! — чихнула Метровочка, вытирая грязным рукавом мокрый нос.

— Сам ты… недомерок круглоголовый! — зашипела она, оглядывая Колобка недобрым взглядом и медленно приближаясь к нему, закатав рукава. — Я Метровочка, понял? Не какая-нибудь там мелочь пузатая! У нас на районе за такие слова сразу по ушам дают.

— Да я не… Я просто… — забормотал Колобок, отступая от напористой незнакомки.

— Не надо мне «просто»! — рявкнула Метровочка. — Всю жизнь меня за мелочь держали. То «крошка», то «букашка», то «пылинка». А я, между прочим, ростом уже почти с барный табурет, и планы у меня не пылинковые! Так что не смей меня так называть, ясно?

Колобок от такого наезда буквально на уши встал, перекатившись с левого бока на правый.

— Да ты чего, герла, в натуре? Чего боталом-то размахалась? — взбрыкнул он. — Я еду, еду, не свищу, а как наеду — опущу. Короче… Чего завелась-то?

— А того! — верещала Метровочка, хватаясь правой ручкой за ухо Колобка, а левой незаметно обшаривая складки его боков, куда он прятал особо ценные мелочи. — Я тебе не Красная Шапочка, чтобы со мной не церемониться. Я Метровочка! И со мной шутки плохи! Понял?

— Дык как не понять-то, не дурак я, хоть и круглый, — оправдывался Колобок. — Ты девка своя в доску и даже в целый настил своя. Я это сразу понял. Только отпусти ушко, а?

— То-то же, — усмехнулась Метровочка и отцепилась от уха, пряча содержимое складок себе под юбочку. — Ну и что тут у тебя интересного?

— Уф-ф, — пропыхтел Колобок, перекатываясь на то, что, по его мнению, являлось ногами.

— А ты крутая мел… девочка, — радуясь, что легко отделался, признал он и расплылся в широкой улыбке. — Прямо ураган.

— А то, — ухмыльнулась Метровочка, сплевывая ему под ноги. — Я в стране фей до сих пор в розыске. За дело, между прочим.

— Ух ты! — разинул рот Колобок. — Так ты из наших, из братков?

— Скорее уж из сестретков, — хмыкнула она, усаживаясь на ближайший пенек.

— А мы вот тут тоже экспро-при-ацией занимаемся… то есть разбоем, — старательно выговаривая сложное слово, произнес Колобок.

— Фу, как грубо, — скривилась Метровочка. — Грубо и неэстетично. В наше время нужно заниматься более элегантными делами.

— Как это?

— Ишь ты, не накормил, не напоил, спать не уложил, а всю раскладку ему выдай, — хохотнула Метровочка и сладко потянулась, чуть не свалившись с пенька.

— Так никаких проблем, пошли ко мне на хату, там и побалакаем.

Хата у Колобка была шикарная: через пень-колоду, на колоде мох прессованный, иголками сосновыми обложенный. В общем, не хата, а особняк двухэтажный.

— Заходи, гостьей будешь, — распахнул двери Колобок. — Зацени апартаменты! — гордо приосанился он.

— Да тут и оценивать-то нечего, — заржала Метровочка. — Твой пенек и бомжара еж за пол-литра не возьмет.

— Но-но, — обиделся Колобок. — Ты внутрь… внутрь глянь!

И впрямь: столы стояли дубовые, золотым осенним листом обитые, светильники в каждом углу понатыканы, свежими светлячками заправленные. Стены украшала мозаика: шишечка к шишечке, скорлупка к скорлупке. Пол был выстлан шкурками из мышей задавленных, будто ковром.

— Ну как, впечатляет? — поинтересовался Колобок.

— Впечатляет, — буркнула Метровочка, опасливо ступая по мышиной ковровой дорожке и брезгливо кривя губки. — Но уютненько тут у тебя… по-своему.

— Это еще что! — обрадованно воскликнул Колобок. — Пошли, я тебе спальню покажу.

Он распахнул дверь в соседнюю комнату. Метровочка заглянула внутрь и тут же отшатнулась.

— Ой-ой-ой, — протянула она. — Это что за экспонат?

В углу стояло чучело крольчихи, видавшей виды, потрепанной, с подозрительно блестящими глазами, словно знавшими что-то, чего не ведал никто в комнате.

— Ах, это… — смутился Колобок. — Старая подруга. Память о временах лихих.

— Понятно, — хмыкнула Метровочка. — Сентиментальность — это, конечно, хорошо. Но давай лучше про дела.

— Сейчас, сейчас, — засуетился Колобок. — Сначала надо гостью уважить.

Он приосанился, будто собирался выдать что-то очень значимое, вроде торжественной речи или хотя бы приличного комплимента.

— Ну что, госпожа Метровочка, — важно начал он, — позволь я тебя провожу в обеденный зал. Как полагается: с уважением, с почетом…

Он вытянул одно ухо и попытался приобнять Метровочку за талию, но случайно зацепил им край ее юбки, которая поползла вверх.

— Эй, ты чего?! — Метровочка подскочила на месте, а затем принялась лупить его по бокам крепкими кулачками. — Не для тебя мои спелые ягодки! — закричала она, грозно тыча в него пальцем. — Не для тебя, ясно?! Уши при себе держи, а не суй куда попало! Я тебе не куль с мукой, чтоб развязывать!

— Да я не… Да я вообще за плечики хотел! — оправдывался Колобок, уворачиваясь и перекатываясь из стороны в сторону. — Ну, то есть… чтобы поддержать! Просто не дотянулся!

— Ага, не дотянулся, — прищурилась Метровочка. Она уже не кипела, но все еще была на взводе. — В следующий раз сначала спроси, куда тянешься. Может, и разрешу… если день будет хороший.

Она выдохнула, одернула юбку и вдруг улыбнулась уже не зло, а с хитринкой.

— Ладно, мир, — проворковала она. — Но проводишь ты меня теперь исключительно на расстоянии вытянутого уха. Понял?

— Понял, понял, — закивал Колобок, пряча уши куда-то внутрь себя, будто надеялся, что так они перестанут жить своей жизнью. — Я теперь вообще ничего не трогаю. Только качусь. И все.

— Вот и славно, — хмыкнула Метровочка. — В столовку бегом марш. И без фокусов.

Она нарочно чеканила шаг, чтобы Колобок не вздумал снова что-нибудь «случайно» подцепить.

— А теперь давай про еду, — добавила она. — Жрать хочу так, что даже сосновая кора сейчас как праздничный пирог покажется.

— Сей момент, — пробормотал Колобок, все еще немного обиженный, что его галантность не оценили, и покатился на кухню.

— Эй, подруга! — крикнул он оттуда. — Чего тебе: лягушачьи лапки, жуков жареных? Или у нас тут деликатес имеется… икра заболотная?

— Ты с ума сошел? — рявкнула Метровочка. — Какие жуки? Мне меду давай! Меду, и побольше!

Пока Колобок суетился, она уселась за стол и заметила мирно дремлющего таракана, который обожрался крошек и теперь видел сладкие сны. Метровочка хмыкнула, прицелилась и хлопнула ладонью по столу. Таракан даже не успел удивиться.

— Чего шумишь? — вкатился в комнату Колобок.

— Да так… Старые счеты, — пожала плечами Метровочка, будто ничего особенного не произошло. — Насекомых терпеть не могу. Ну что там у тебя?

Колобок смущенно поставил на стол бутыль.

— Вот, — сказал он, слегка гордясь. — Настоечка. С прошлого года. На мухоморах выстоянная. Очень бодрит!

Метровочка скосила глаза на бутыль, потом на Колобка.

— На мухомо-о-о-рах? — протянула она. — Ты серьезно? У тебя от нее, наверное, еще с прошлой осени в ушах звенит. Я не просила выпивку, я просила еду. Давай без этих твоих «бодрящих» штук, ладно?

— Ну ладно, ладно, — заметался Колобок. — Вот орешки кедровые, лапки печеные…

— Орехи давай, — твердо сказала Метровочка. — Остальное оставь для тех, кто любит сюрпризы.

Она запустила пальцы в чашку с орехами и захрустела, поглядывая на Колобка с насмешливой улыбочкой.

— А меду точно нет? — спросила она между делом.

— Точно, — вздохнул Колобок и потер шрам на боку. — Пчелы-злыдни не дают. Охрана у них — не подступишься. Чуть шагнешь — сразу в атаку.

— Понятно, — кивнула Метровочка. — Значит, будем действовать хитростью. Я такие крепости брала, что эти пчелы мне как муравьи.

— Это ты сейчас про мед? — насторожился Колобок.

— Про мед, про славу, про все сразу, — подмигнула она. — Главное, чтобы ты не мешал и вовремя катился в нужную сторону.

Колобок хотел было обидеться, но вместо этого вдруг расплылся в улыбке.

— Знаешь, — сказал он, — с тобой не соскучишься.

— Еще бы, — хмыкнула Метровочка и щелкнула скорлупкой. — Я вообще человек… то есть фея… дела. А не для того, чтобы тут сидеть и на мухоморную настойку смотреть.

Тут Колобок, не удержавшись, снова попытался сделать что-то хитрое: вытянул одно свое ухо и будто бы ненароком направил его к гостье чуть ниже, чем нужно. Метровочка тут же прищурилась.

— Ушки, — сказала она строго, — пусть пока остаются на месте. У них и так дел хватает: слушать, подслушивать, а не… Ну, ты понял.

— Я просто… — забормотал Колобок.

— Просто — это когда ты просто сидишь, — отрезала Метровочка, но тут же смягчилась. — Ладно, не переживай. Ты парень, конечно, неуклюжий… Но зато честный. И не пытаешься казаться кем-то другим.

— Спасибо… наверное? — неуверенно протянул Колобок, не зная, комплимент это или очередное подтрунивание.

— Не за что, — фыркнула Метровочка. — Просто факты. А факты надо уважать. Как и личное пространство.

— Уважаю, — закивал Колобок. — И пространство, и факты, и… вообще все. Особенно когда ты не лупишь.

Метровочка усмехнулась, пряча улыбку, и подвинула к нему чашку-тыкву.

— Тогда наливай мне просто воды. Холодной. Без мухоморов. А энергию свою избыточную давай лучше в полезное русло направь. Например, придумай, где достать раскладушку.

— Раскладушку? — растерялся Колобок.

— Ага. Потому что спать я буду нормально, на кровати. А ты… Ну, найдешь себе место. Главное, чтобы храп твой по лесу не разносился.

— Я не храплю! — возмутился Колобок.

— Еще как храпишь, — хихикнула Метровочка. — Даже белки с елок падают.

Колобок обиженно поджал бока, но спорить не стал. Схватив бутыль, он буркнул себе под нос: «На всякий случай!» — и закатился под стол. Будто там и правда было самое подходящее место, чтобы подумать.

Через пару минут оттуда донеслось не то ворчание, не то храп. Метровочка только покачала головой, догрызла очередной орех, а потом, будто вспомнив что-то забавное, наклонилась к столу и громко крикнула в темноту под ним:

— Эй! А чего это ты вечно один? Ни семьи, ни стаи, ни даже нормальной компании. Чего, невесты не было?

Из-под стола донеслось недовольное шуршание, а потом голос Колобка, слегка приглушенный досками:

— Была тут одна история… Не то чтобы невеста, а так… делегация. Сваты приходили.

— Сваты? — расхохоталась Метровочка. — Да ты что! И кто же такая счастливица?

— Да не… Это я счастливый, коль до сих пор не женат, — буркнул Колобок, выкатившись обратно и потирая бок. — А они думали, что осчастливят брачным союзом со мной свою бесприданницу. Приперлись всей родней: барсук, два енота и куница. Мол, у нас, говорят, барышня видная, характер тихий, лапки мягкие, а ты, Колобок, известный удалец, вот и сойдемся мы по лесной части.

— И что? — Метровочка уже смеялась, не сдерживаясь.

— А я им: «Ребята, я хоть и удалец, но не настолько. У меня график плотный: утром — разборки с белками, днем — дань собираю, вечером — песни пою. На семейную жизнь времени нет». Ну, а барсук, он самый горластый был, давай кричать: «Да ты нашего достоинства не уважаешь! Да мы тебе сейчас устроим!» Ну, я и… слегка его придавил. Не сильно, просто чтобы громкость убавить.

— Слегка придавил? — хохотала Метровочка.

— Ну, может, чуть больше, чем слегка, — смутился Колобок. — В общем, еноты с куницей сразу в кусты… кажется… а барсук остался. И орал, и орал… Пока я ему не сказал: «Все, хватит, я согласен, только замолчи!» Он аж подпрыгнул: «Так ты женишься?!» А я: «Нет, я соглашаюсь, что ты замолчишь!» Тут он совсем рассвирепел, полез на меня вроде как в драку… А я его опять… Ну, притормозил. И вот теперь он, наверное, ползет жаловаться деревенским паханам, что я его честь порушил и семью развалил… Грозился им настучать на меня, по крайней мере.