«Он» всегда дома. История домового

© Александр Карпов, 2025

ISBN 978-5-0060-8953-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«ОН» всегда дома

– Ой! Что ж это делается! – всплеснула руками немолодая женщина, когда выронила из рук на землю бурый глиняный кувшин с кислым огуречным рассолом, который, к счастью для нее не только не разбился, но даже и не успел сильно накрениться, пролив лишь малую часть своего содержимого.

Она быстро наклонилась и, причитая в полголоса, взяла его в руки, удивляясь столь удачному падению потенциально хрупкого сосуда, который, едва коснувшись земли, остался в вертикальном положении, чуть смочив ее босую ногу несколькими каплями выплеснувшейся жидкости.

Она была одной из тех, кто суетился в яблоневом саду, среди деревьев, накрывая на составленные вместе в длинную цепочку столы, которые были принесены из домов и построек для многолюдного деревенского застолья, случавшегося по большим праздникам, на свадьбы, крестины или поминки. В это время года, когда светило и согревало землю яркое июньское солнце и у крестьян было много работы в полях и огородах, а потому праздновать было нечего, оставались только в качестве поводов для общего сбора многочисленных родственником за общим столом, лишь два последних из перечисленных. Со стороны, по траурному виду облаченных в темные, неброские, а порою и просто черные юбки и блузы женщин, головы которых были покрыты угольного цвета платками, становилось понятным истинное назначение приготавливаемого застолья.

Кое-кто из них, не зависимо от возраста, поднося к столу что-нибудь из блюд, всхлипывал, дергал опухшим от слез носом на раскрасневшемся лице, а потом, когда руки становились свободными, вытирал фартуком или краем повязанного на шее платка текущую по щеке слезу. Кто-то держался строго, сдвинув брови к переносице и, не поднимая глаза, монотонно двигался от крыльца дома в сад и обратно, доставляя к столу очередную тарелку или чугунок, поставив который, легким жестом отгоняла от еды и закусок многочисленных жужжащих насекомых. Чтобы избавиться от налетов последних, одна из женщин, едва ли не самая старшая, переваливаясь с ноги на ногу, как это делают те, кто постоянно испытывает проблемы с больными суставами и терпит неприятные ощущения от них, не спеша накрыла каждое блюдо чистой тканью, изолировав его от мух до прихода с кладбища всех участников похоронной процессии.

Иногда среди суетящихся с приготовлениями трапезы женщин начинались и скоро заканчивались разговоры с поминаниями добрыми словами усопшего, его семьи, вдовы и детей, на плечи которых взваливались все заботы по дому и хозяйству. То и дело кто-нибудь тяжело вздыхал, тихо приговаривая:

– Не ко времени! Не ко времени! Мог еще жить и жить! Ведь полон сил был и так быстро ушел!

А рядом стоящая родственница или просто пришедшая помочь с кухонными хлопотами женщина вторила ей:

– Да, не ко времени.

Закончив почти все приготовления, уставшие хозяйки собрались возле стола, опустившись по очереди на еще свободные скамейки, заранее приготовленные и расставленные для многочисленной деревенской родни покойного и его семьи, возвращения которых с кладбища уже поджидали. Женщины сели спиной к угощениям, все, как одна, сложив натруженные руки на коленях и, чуть ссутулившись, начали тихо обсуждать дела семьи, в саду которой они сейчас находились и накрывали столы.

– Хоть два сыночка уже выросли. Семьи свои создали. Матери помогать будут, – начала одна, та, что, переваливаясь с ноги на ногу из-за больных суставов, укрывала продукты от мух.

– И остальные уже взрослые совсем. Тоже мать не оставят, – отвечала та самая, которая несколько минут назад едва не выронила из рук глиняный кувшин с огуречным рассолом, а потом ловко его подняла, радуясь, что тот остался целым.

– И Катя взрослая уже! Того и гляди – замуж выскочит! – поддержала общий тон и тему разговора третья женщина, отмахиваясь от жужжащих возле стола насекомых. – Красавица, вон, какая! Умница! Обузой родителям не стала. В Горький уехала, выучилась там.

– А она хоть знает про отца? – встрепенулась та, что говорила перед ней, внезапно обеспокоившись осведомленностью старшей дочери покойного о случившемся в семье горе.

– Наверное, сообщили ей, – растерянным взглядом посмотрела на собеседниц четвертая женщина, чье лицо было опухшим от того, что она периодически начинала тихо лить слезы и всхлипывать, оплакивая усопшего, которому приходилась родственницей.

– Да как же сообщили то? – прозвучал ответ обладательницы больных суставов. – Это же надо было в город ехать, телеграмму давать. Письмом не успеть. Только телеграммой.

– Так и не поехал никто, вроде! – заключила вторая. – Какие там телеграммы, когда по радио такое объявили.

– Теперь жди, всех мужиков позабирают! – промолвила заплаканная, снова и снова краем влажного от слез платка, не то вытирая, не то размазывая по щекам влагу, причиной образования которой теперь могли стать не поминки, а что-то еще, к обсуждению чего собравшиеся могли вот-вот приступить, если бы не появлении возле дома покойного хозяина его пожилой тетки, облаченной в траурное одеяние и ведомой под руки внучкой-подростком.

Сидевшие на скамьях женщины, увидев ее, замолчали и все разом повернулись в сторону пришедшей, глядя на нее сочувствующими взглядами. В ответ та сама залилась слезами, полившимися ручьем, едва увидела сосредоточенное на своем появлении внимание и, тяжело облокотившись на внучку, остановилась, подняла трясущейся рукой клюку, явно мешавшую ей достать из кармана фартука платок. Девочка опередила ее, прочитав в движениях бабушки ее намерения вытирать льющиеся от горя слезы и, вложила ей в ладонь скомканный кусок материи. Одновременный тихий плач и всхлипы потянулись по яблоневому саду, усиливая царившую в нем траурную атмосферу.

Через несколько минут, когда все присутствующие наплакались и, постепенно, стали приходить в себя, одна из женщин обратилась к старухе:

– Тетка Серафима, не уж-то всех мужиков наших позабирают? В четырнадцатом году, вроде, не всех. Кого-то в деревнях оставили, при семьях.

– Так и в Гражданскую не всех! – поддержала разговор «опухшая». – В соседнем районе подчистую загребли, всех под ружье поставили! А до нас тогда не дошли! Только те, что сами захотели, те и пошли.

Старуха тяжело вздохнула в ответ, но промолчала. Она медленно, так же при помощи внучки, опустилась на скамью и, начала, не спеша, тщательно вытирать материей влагу под глазами, всячески стараясь рассмотреть то количество, что впитывала в себя ткань после каждого мазка.

Собравшиеся ждали от нее ответа, как от самой старшей, а потому наиболее авторитетной и опытной в их женской среде. Но его так и не последовало. А потом и вовсе ожидание было прервано появлением еще одной селянки, почти прибежавшей к ним, что было заметно по ее частому и тяжелому дыханию, гримасе боли на лице и прижатой к боку руке, как это обычно делают при покалывании от интенсивного бега.

Прибывшая славилась на всю деревню знатной сплетницей и говоруньей, поток слов из которой лился всегда неудержимым плотным ручьем, сообщая любопытствующим очередную новость и при этом смачно описывая все происходящее, делая из простых и неинтересных вещей и действий что-то невообразимо важное и значимое. К рассказу непременно добавлялись подробности, вплоть до мелочей, что не были видны никому и никогда, кроме самой сплетницы, умевшей мастерски делать из них настоящую сенсацию, от чего ее внимательно слушали абсолютно все, до чьих ушей доносились ее повествования. И на этот раз она привлекла к себе всеобщее внимание, начав охать, чуть постанывать и периодически хвататься рукой за голову, отрывая ладонь от бока и прикладывая ко лбу.

– Воды дайте, воды! – протянула она и, широко открыв глаза начала искать на столе кружку, делая это так, чтобы внушить всем присутствующим всю тяжесть своего положения, быстро ухудшающимся физическим состоянием, которое она вполне артистично показывала.

От этого кто-нибудь непременно сам протягивал ей стакан с водой, а за это время у публики вокруг нагнетался жуткий по силе аппетит к принесенной, но еще не переданной во всеуслышание новости. А тянувшиеся секунды, за которые сплетница жадно вливала себя прохладную жидкость, усугубляли обстановку на столько, что рядом обязательно находился наиболее нетерпеливый человек, громко разряжавший атмосферу своим выкриком:

– Ну! Так говори же! Чего тянешь!

Только после этого сплетница ставила на стол пустой стакан и, сделав глубокий вздох, приступала к вещанию принесенной новости, которая, как правило, не была сенсацией для окружающих. На этот раз весь вид ее говорил об обратном. Без какого-либо вздоха она стала выплескивать из себя таившуюся внутри информацию, постоянно сбиваясь, глотая воздух и тряся головой так, будто не сидела на неподвижной скамье, а тряслась в едущей по ухабам телеге.

– Что было, что было! – почти кричала она, выпучив глаза, которыми молниеносно обводила всех и каждого, кто был возле нее. – Такое! Васька к отцу в могилу бросился! Орал там как недорезанный, чтоб его закапывали вместе с отцом! Насилу вытащили его!

Она еще раз сделала несколько глотков из поданного ей ранее стакана с водой, и быстро облизнув мокрые губы, не обращая внимания на реакцию немало удивленных слушательниц, продолжила изъясняться столь же громко, как и начала:

– Прямо так на гроб и прыгнул! Обнял крышку и закричал! Мужики опешили, звать его начали, потом давай его тащить оттуда. А он сопротивляется, кричит, чтобы его закапывали, что воевать он не пойдет. А не пойдет потому, что его на войне обязательно убьют! Он на войне уже был и больше там не будет. Закапывайте его вместе с отцом. Мол, все равно ему смерть. Хоть сейчас, хоть на войне! Так и сказал, криком сказал.

Сидящие возле нее женщины первое время молчали, с неподдельным ужасом и удивлением на лицах, подчеркнутых прижатыми к губам ладонями, слушая повествование сплетницы. А та, начав получать удовольствие от своего занятия, продолжала нести словесный поток, то и дело, повторяя отдельные эпизоды своего рассказа, подчеркивая самое, на ее взгляд, важное и постоянно добавляя что-то новое, как правило, из поведения отдельный персонажей. Тех, кто говорил что-либо или делал во время происходящего на деревенском кладбище действия.

Однако закончить она едва смогла. Сидя спиной к тропе, по которой она прибежала в сад, сплетница не заметила приближения первых людей из тех, кто был на похоронах и возвращался оттуда для участия в поминальном застолье. Завидев идущих, слушательницы тут же переключили на них свое внимание, начав вставать с лавок в ожидании подтверждения только что поведанного им.

– Что там с Васей то? – не выдержала одна из них, направляя свой вопрос первому из появившихся, что шел впереди всех и направлял свой взгляд на накрытый поминальный стол.

– Да ничего! – нехотя ответил он и отмахнулся от навязчивой женщины своей длинной костлявой рукой, жестом показывая, что ему совсем не интересно произошедшее на кладбище. – Свалился в могилу, да кричал, чтоб его с отцом закопали.

Пройдя мимо, он первым уселся на длинную, стоящую вдоль столов скамью и начал взглядом шарить по блюдам, тряся головой и выпучив мутные от пьянства глаза, явно отыскивая ими бутыли с самогоном, предназначенные по такому случаю.

Поняв, что от знатного деревенского выпивохи им больше ничего не добиться, женщины оставили его в покое, направив свои вопросы следующим из возвращавшихся с кладбища мужиков, вид которых подчеркивал их траурное состояние, а сами они еще не очень спешили занять места за поминальным столом. Но и ответы их не отличали подробностями от уже услышанного от сплетницы. Они лишь подтверждали правдивость ее повествования, подчеркивая душевное помешательство старшего сына покойного на похоронах отца, оправдывая его привязанностью к родителю и любовь к нему.

Постепенно все участники погребения подтягивались в сад и усаживались за стол, готовясь к заключительному действию дня, чтобы помянуть добрыми словами усопшего, выпить за упокой его души. Не было только вдовы и всех ее детей, от чего застолье так и начиналось. Наиболее прозорливые гости начали вслух рассуждать о том, что, скорее всего самая близкая родня все еще занята усмирением старшего сына умершего отца семейства, стремившегося остаться на погосте в одной могиле с родителем, а потому дававшего своим поведением огромное количество разговоров всем односельчанам на долгие годы.

Наконец на территорию сада вошли вдова, ведомая под руки своими дочерьми. Все заплаканные, в слезах, в траурных, по случаю, одеждах. А за ними следовали все четверо ее сыновей, двое из которых вели под руки шатающегося и сильно мотающего головой, будто на сломанной шее, старшего Василия, бледного и, видимо, совсем не контролирующего свое поведение. За ними так же под руки вели супругу старшего сына, доведенную до нервного срыва поведением мужа на кладбище. Возле нее находились второй по старшенству наследник покойного и его молодая жена. По их виду было заметно, что не тяжесть погребения и утраты их сейчас больше всего заботили, а именно случившееся с Василием, чего никогда еще родная деревня не видела за всю свою историю.

Дождавшись, наконец, самых близких родственников покойного, гости поминок стали усаживаться за стол, последовательно начиная выполнять все принятые по такому случаю обряды. Постепенно, миновав обязательные в этих местах традиционные слова и тосты, употребив, в порядке очередности, нужные блюда, гости стали переходить на простые и, абсолютно посторонние разговоры, из вежливости возвращаясь к основной теме собрания, чтобы помянуть добрыми словами покойного. В то же время на дальнем, от вдовы и детей умершего, конце стола, где сидела как раз местная сплетница, то и дело подвыпившие гости возвращались к случившему на кладбище действию.

– Как же он так, прям в могилу к отцу и бросился! – звучал первый голос.

– Не пойду, говорит, воевать! Закапывайте! Все равно меня убьют! – шептал ему в ответ второй.

– Так и трезвый ведь он совсем, – вмешивался в общую беседу третий.

– И не балуется он этим, – поддерживал беседу четвертый, – мужик он работящий, мастеровой. Семья у него.

– Чего же тогда в могилу к отцу кинулся? – подмечал пятый, хмельной голос.

И все те, кто обсуждал старшего сына покойного и его поведение на погосте, изредка поворачивали головы и косились на него, что сидел прямо на траве в яблоневом саду, уперевшись поясницей в ствол дерева, поджав под себя колени, на которые он положил голову, обняв ее руками. Иногда к нему подходила его жена, кто-либо из сестер или мать, разговаривая с ним, что было абсолютно бесполезно, потому как Василий отказывался реагировать и продолжал сидеть почти неподвижно, лишь изредка дергая плечами или сотрясая головой.

Подвыпившие гости, уже не стесняясь повода, стали смотреть на него, после чего, вооружившись порцией самогона, решили привести страдающего Василия в чувство и, взявшись за него почти силой, запрокинули ему голову и медленно влили ему в рот содержимое стакана. Тот откашлялся, приняв внутрь изрядную дозу спиртного. Потом повалился на бок и встав на четвереньки, под гуд охающих от увиденного женщин, начал медленно перемещаться в глубь сада, поочередно переставляя по земле то ногу, то руку. Сделав так всего несколько шагов, он упал, перевернулся на спину и, уставившись стеклянным взглядом в просвет неба в кронах деревьев, замер, почти не дыша. Видя страдающего сына, завыла мать Василия – вдова покойного отца семейства. Заплакали его младшие сестры. Братья подскочили к нему и стали поднимать его на ноги, чтобы усадить за стол.

– В дом его несите! – закричала им та, что страдала больными суставами. – Чего мучить то человека!

– Тогда пусть лучше тут лежит, на виду у всех. Чтоб видели его, – ответил ей один из сидящих за столом мужиков, тоже приходившийся родственником семье усопшего. – А то, чего доброго, сотворит с собой что-нибудь.

– И то верно, – ответили ему.

Услышав со стороны наставления от гостей, братья положили Василия на траву, оставив его в покое. Рядом с мужем опустилась на колени его супруга, сел возле матери его четырехлетний сын.

Разрядил обстановку своим появлением на поминках плотный, важного вида мужчина в пиджаке, надетом поверх темной, подпоясанной тонким ремнем рубахи и военного образца фуражке на голове. Его увидели идущим от калитки в сад, прокомментировав приход нового гостя словами:

– Председатель сельсовета прибыл. Новости принес. Сейчас что-то важное скажет.

За столом воцарилось уважительное молчание, будто его ожидали. Постепенно взгляды людей направились в его сторону и сосредоточились на нем.

Начальствующего вида гость остановился возле стола, снял с головы фуражку, подчеркивая этим повод для застолья и, оглядев всех присутствующих, будто убеждаясь в наличии среди гостей нужного количества аудитории и отсутствие чужаков, принял поданный ему стакан с самогоном. Направив взгляд на вдову, он громко произнес траурную речь, следом выпив до дна содержимое. Потом ему предложили одновременно закусить, поставив перед ним на стол чистую тарелку и присесть, для чего несколько человек подвинулось, а возле гостя появился стул. Тот в ответ вежливо отказался и, вновь оглядев присутствующих, начал то, ради чего он пришел к поминальной трапезе, зная, что именно здесь он застанет значительное число деревенских жителей, которых должен был увидеть в этот день.

– Завтра мне в сельсовет повестки доставят. – Начал он, немного сбиваясь в словах от волнения. – Кого призовут – не знаю. Видимо, мне придется нашего почтальона привлекать, чтоб разносил по домам.

Гости слушали его молча до тех пор, пока одна из женщин не начала тихо выть, что было непременно подхвачено остальными селянками, ожидавшими явно не добрых новостей от председателя сельсовета и скорое убытие своих мужчин – мужей и сыновей, неизвестно куда и насколько времени. Тот в ответ сразу же замолчал, видимо не зная, что говорить ему дальше в той ситуации, когда многим и так было все вполне понятно. Волновали только подробности, и сильно беспокоило непредсказуемость будущего.

– Кого мобилизуют, а кого оставят – не знаю. Так, что не пытайте. Все будет известно только завтра, – попытался он продолжить свое выступление, но так и не нашел должного количества слов, а потом опустился на стул и, наклонил голову так, чтобы не были видны никому из гостей его глаза.

Председатель еще какое-то время посидел за столом, но, чувствуя на себе напор некоторых наиболее нетерпеливых и уже изрядно подвыпивших деревенских мужиков, опрокинул в себя еще полстакана самогона, встал из-за стола и, кивнув в знак прощания вдове, покинул траурное собрание людей, удалившись с него.

С его уходом долго еще не прекращались застольные разговоры о начавшейся войне, с непременными, по такому случаю, воспоминаниями о прошедших войнах, которые забирали в свои огненные жернова и, далеко не всегда возвращали домой сельских мужчин. Поднимали тосты за тех из не вернувшихся, чьи имена кто-нибудь называл за столом. Упрекали своих женщин за то, что начинают оплакивать еще не то что живых, а еще даже не мобилизованных мужей.

Через несколько часов траурного застолья гости начала медленно расходиться, прощаясь с вдовой и ее детьми. Все, как правило, отходя от стола, делали заход ко все еще лежащему в саду на траве старшему сыну, высказывая ему слова сочувствия, а потом, отойдя на порядочное расстояние, удивляясь и обсуждая между собой невиданный случай на кладбище, главным участников которого был именно Василий.

За траурным столом оставались самые стойкие гости, а потому общая атмосфера постепенно перекочевывала из поминальной в более простою и даже немного веселую. Полились застольные песни, послышался смех. Немногочисленные родственницы семьи покойного суетились, унося в дом со стола грязную посуду и меняя оставшимся гостям тарелки на чистые. Появлялась новая бутыль с самогоном, по мере опорожнения которой, очередного засидевшегося селянина уводила под руки его жена или кто-нибудь из его старших детей. Постепенно столы в саду пустели. Гости расходились, многие из них на ходу распевали протяжные деревенские песни о нелегкой крестьянской судьбе, иногда плавно переходя на матерные частушки, что были слышны еще долго, почти что затемно.

Обессиленная вдова сидела в избе на кровати, не раздевалась и не готовилась ко сну. Она больше не плакала, лишь только иногда всхлипывала и делала протяжный выдох. Потом, услышав рев голодной скотины из хлева, она звала кого-нибудь из дочерей или сыновей и раздавала им указания по домашней работе, которую непременно надо было выполнить сегодня, не откладывая на завтра. И дети ее послушно, предварительно успокоив мать, отправлялись делать то, что требовалось. Сыновья кормили скотину, приносили воду и дрова, что-то делали во дворе. Дочери разбирали кухонную утварь, опускали в подпол или уносили в погреб продукты, при этом одна освещала другой путь при помощи керосиновой лампы, то и дело, вытирая краем платка выступающие скорбные слезы.

Постепенно все было сделано. Замолчала в хлеву сытая и подоенная корова, затихли овцы. Осиротевшие члены семьи легли спать и, не смотря на потерю отца, измотанные похоронными хлопотами, быстро уснули.

При ярком лунном свете, пробивавшемся в хлев через маленькое оконце, все еще жевала свежее сено корова. Через изгородь от нее поила ягнят своим молоком овца. По соседству с ними сидели на жердях курицы и петух, вход к которым был устроен отдельно и вел прямо в небольшой огороженный загон, а затем, через него и во двор. Остатки большой копны пахучей травы, что была брошена одним из сыновей покойного корове, медленно таяла, превращаясь в совсем небольшую кучку, которая сама собой еле заметно придвинулась к морде животного, избавляя того от необходимости сильнее вытягивать шею для продолжения трапезы. То же самое случилось и с кучкой травы в закутке у овцы. Потом кто-то крохотный и невидимый в темноте взрыхлил зерно в плошке для кормления домашней птицы, при этом свет яркой в эту ночь луны едва коснулся маленькой мохнатой лапки с черными острыми коготками, больше напоминавшей по виду человеческую руку в миниатюре, только спрятанную под обильным шерстяным покровом. Лапка исчезла в темноте хлева вместе с ее обладателем. А чуть позже под входной дверью прошмыгнуло что-то или кто-то, совсем крохотное, чье тело было покрыто густыми бурыми волосками. Этот кто-то или что-то не был похож не на крупную крысу, не на кошку, не на обитателя окрестного леса, будь то куница или лиса, прибывшая в селение к людям, чтобы поохотиться на домашнюю птицу или мелкий скот. Этот кто-то тенью проследовал от хлева к собачьей будке, где дремал хозяйский цепной пес, исправно несший сторожевую службу, но, не смотря на это не отреагировавший на движение в темноте должным образом. Он лишь приоткрыл один глаз, потом приподнял морду, высунул язык, словно не видел опасность, а встречал кого-то до боли знакомого, кому был рад, от чего псиная морда приобрела радушный вид.

Из тени на небольшой, хорошо освещенный луной участок двора, прошмыгнуло что-то или кто-то, сделав это так быстро, что даже очень внимательный глаз не заметил бы этого, в самом лучшем случае приняв молниеносное ночное движение за быстрый бег шустрой кошки. После это нечто небольшое и темное появилось возле собачьей будки, от чего пес в ней высунул морду, радостно обнюхивая своего гостя, а затем он попытался лизнуть его, но не успел, потому как ногтистая мохнатая ручка или лапка перехватила его, слегка прижав к земле черный песий нос. В ответ тот явно решил поиграть с неведомым существом, но не успел. Гость моментально исчез, скрывшись где-то в темноте двора, отреагировав на появление вдали толстой крысы, скачками преодолевавшей участок возле забора, и проследовавшей от угла хозяйского дома к хлеву, где мирно дремал домашний скот.

Потом нечто или некто, со стороны выглядевший едва ли не как дикий зверек, стремительно прошмыгнул вдоль стены дома и остановился возле крыльца, где дремала хозяйская кошка. В воздухе очень тихо прозвучало что-то вроде резкого выдоха струи воздуха, от чего кошка встрепенулась и, подняв голову и выпучив удивленные и испуганные глаза, принялась со страхом смотреть на того, кто прервал ее ночной отдых. Через секунду мохнатая лапка с коготками резко и беззвучно отвесила кошке оплеуху, от чего та негромко взвизгнула, почувствовав боль и обиду и устремилась, будто по указанию, именно в ту сторону, где некоторое время назад обладатель когтистой лапки завидел толстую крысу. Со стороны могло показаться, что кошка была словно наказана этим существом за полное отсутствие бдительности со своей стороны, из-за чего грызуны вольготно чувствовали себя и перемещались по двору, как им вздумается.