Соломей. Бесконечность

© Колпаков С. Н., 2025

Предисловие

Иногда кажется, что жизнь – это череда случайностей. Кто-то кого-то встретил, кто-то кого-то полюбил, и спустя столетия появился ты. За твоим рождением – не просто две жизни, а целое дерево. Корни, ветви, плоды. Чтобы ты появился на свет, должны были пересечься судьбы сотен, а может, и тысяч человек. В течение веков кто-то смотрел друг другу в глаза, кто-то уходил в бой, кто-то просто улыбался, не зная, что это тоже часть великого уравнения. Это генеалогия. Это – физика.

А вот чтобы душа пришла в этот мир – достаточно шести рук. Не в смысле касания, а в смысле связи. Эти шесть душ сопровождают нас с самого начала. Кто-то из них уже рядом. Кто-то ещё не встречен, но встреча неизбежна. Эти шесть – твоя внутренняя команда. Они не выбирают тела, национальности, роли. Они просто есть. Они всегда рядом. Это то, что описывают в теориях ближних кругов: первый круг не создаётся – он вспоминается. Его не выбираешь – в нём просыпаешься.

С ними легко. С ними не нужно притворяться. С ними удобно молчать и безопасно быть уязвимым. Они не требуют – они чувствуют. Это не родственники по крови, не друзья по интересам. Это – родственные души, те, кто ведёт и поддерживает, кто помогает остаться собой среди бесконечного шума внешнего мира.

Мы существуем сразу в четырёх мирах.

Физический – где есть боль, прикосновения, смерть и рождение. Всё, что связано с телом.

Иллюзорный – где живут мечты и страхи, где закрытые глаза показывают больше, чем открытые.

Теоретический – придуманный умом и навязанный извне. Это мир «знаний», «норм», «доказательств», которые меняются со временем, но воспринимаются как истина.

Общественный – самый жёсткий, самый бинарный. Мир противоположностей: да – нет, правильно – неправильно, можно – нельзя. Этот мир чаще всего диктует, как «надо», но редко интересуется, что на самом деле чувствует человек.

Наш мозг способен удерживать нас во всех четырёх одновременно. Он переключает внимание, создаёт компромиссы, ищет согласие между несовместимым. И пока мы плывём по этим мирам, наши шесть рук – как спасательные буйки. Мы – для них, они – для нас. Это тихое сопровождение, чтобы не сбиться с пути, не забыть, кто мы. Они не мешают. Они просто есть.

Именно они – наша внутренняя навигация, наш человеческий компас. Благодаря им мы не теряемся в противоречиях между мирами, мы помним, зачем пришли.

А пришли мы за удовольствием. Простым, настоящим, телесным и душевным. Но с годами, под влиянием общественного мира, слово «удовольствие» подменяется. Оно становится чем-то постыдным или поверхностным. Мы начинаем жить ради «пользы», «статуса», «одобрения». И забываем, что нас сюда позвали наслаждаться, быть, чувствовать, узнавать, встречать.

Поэтому закрой глаза. Отпусти образы, которые не твои. Сними социальные перчатки, очисти язык от чужих слов. Прислушайся. Где-то рядом уже протянута рука. Одна из шести. Прими её. Это только начало.

Глава 1

Москва, Москва – и что в ней все нашли? Произносят с придыханием, как будто говорят секретное заклинание.

Наталья сидела в поезде и смотрела в окно. Там пролетали деревья, фонарные столбы и провода волной бежали за ней с обратной стороны окна. Провода завораживали: если на них сосредоточиться, то они пытаются тебя догнать или о чём-то предупредить. И только-только начинаешь понимать смысл – переезд, и уже новый провод пытается тебе что-то сказать.

Поезд покачивался, размеренно отбивая ритм: тук-тук, тук-тук. В вагоне пахло металлом, старым ситцевым купейным бельём и несвежими пирожками, которые продавали на перроне. Сосед напротив читал свежий номер «Правды», держа газету так, что видна была лишь полоса с заголовком о последнем выступлении Брежнева. За перегородкой слышался тихий гул голосов: кто-то обсуждал последние известия из Афганистана, кто-то вспоминал нехватку продуктов в магазинах. Всё это казалось привычным, обычным, не вызывало удивления.

Наталья не хотела ехать в Москву. Эти шумные улицы, метро, бесконечная суета. Но руководство решило отправить и её тоже, как подающую надежды молодую специалистку. Повышение квалификации в рядах комсомольского отряда. Теперь она ехала в поезде, а он вторил её размышлениям своим тук-тук, тук-тук.

Одно грело душу: дневник давно ничего не показывал, да и событий новых уже не было давно. Может быть, что-то должно произойти? Хотелось. В глубине души, там, в самом чёрном и давно забытом чулане, очень хотелось каких-нибудь приключений.

«Вот она, шумная громадина, – Наталья смотрела в окно, как поезд заезжал на вокзал. – Люди, люди, едут, торопятся…»

– Спасибо за дорогу, до новых встреч, – поток её мыслей прервал сосед, вежливо поклонился и вышел из купе. Наталья неспешно стала собираться.

На перроне собиралась вся группа – всего десять человек. Провели перекличку и направились в сторону выхода. Хорошо, что у них был сопровождающий: как тут ориентироваться? И не спросишь же ни у кого – носятся как угорелые, даже не замечают никого.

– Ты чего мрачнее тучи? – Наталью выдернули из мыслей.

– Не нравится мне Москва, шумно тут очень.

– Ого, какая! Так послушать, ты сюда каждый день как на именины приезжаешь! А я вот первый раз, и мне всё нравится. Посмотри на людей – каждый бежит по своим делам, а не слоняется без толку. Суета – это жизнь. Что-то делается, что-то производится. Прогресс не стоит на месте, и мы не стоим на месте, идём в ногу со временем!

– Зоя, ты как активистка с такими речами можешь нашему комбригу рассказывать про движение и прогресс. А мне это мельтешение очень мешает. Это сбивает с правильных мыслей и заставляет делать безрассудные поступки, о которых потом можешь пожалеть. Тут тяжело удерживать внимание на чём-то одном, всё постоянно норовит тебя отвлечь.

– Ой, Наташ, ну прекрати. Москва – столица нашей Родины, совсем недавно тут прошли Олимпийские игры, и мы сможем посетить эти объекты, окунуться в те события, как будто попасть в телевизор. Я же её только по телевизору и видела.

– Девочки, не шумим! Сейчас в автобус сядем, там и наговоритесь. Не хватало мне ещё, чтобы вы заболтались и потерялись. А потом ищи вас по всему вокзалу.

Наталья смотрела в окно автобуса, пока экскурсовод по громкой связи рассказывал про объекты, которые они проезжали. Они миновали высотки на Котельнической набережной, Красную площадь, свернули в сторону Нового Арбата. Проезжая мимо Лужников, Зоя восхищённо прижалась к стеклу, впитывая в себя величие города.

Какая же это громадина! Наташа стояла возле здания МГУ, чья бесконечная высота упиралась куда-то в голубой небосвод.

– Размещаться все вы будете в главном корпусе, лекции тоже будут в этом здании. Сейчас мы дождёмся наших товарищей из Твери и Пскова, и я всем покажу, как добираться до лекционного зала, – объявила девушка-сопровождающая. Видимо, она была на втором или третьем курсе: глаза горели, голос звучал звонко.

Наташа смотрела на неё, на здание МГУ, и невольно по лицу поползла улыбка.

Зоя с тихим повизгиванием стукнула её в плечо.

– Наташка, мы здесь будем жить – это же МГУ! Приеду домой – все девки обзавидуются. Или не приеду… – Зоя хитро улыбнулась.

– Ой, дурная ты, за такое можно из партотряда вылететь.

Зоя приложила палец к губам.

– Т-с-с-с…

Обе рассмеялись. А не так уж и плохо.

Лето выдалось не слишком жарким, деревья стояли в красивой зелёной листве. Поливочные машины, словно большие бегемотики, плавно мыли площадь перед университетом. Вдалеке виднелись дома центра Москвы.

– Сейчас вас расселят по комнатам, дальше будет сбор на обед и первичная экскурсия по главному зданию, чтобы вы могли самостоятельно передвигаться и не заблудиться. Пойдёмте.

Вечер выдался свободным, и Наташа решила побродить по коридорам университета. Афиши пестрили названиями: «Лекции о коммунизме», «О здравомыслии», «Что такое этнос и народности нашей страны». Наталья остановилась у одного из плакатов. «Лев Гумилёв». Сердце ёкнуло. «Сын Николая Гумилёва и Анны Ахматовой! Живой, настоящий, можно увидеть, послушать…» В голове всплыли строчки:

Она поспешила искать аудиторию. Коридоры запутывались, двери казались одинаковыми. Спрашивала у встречных, но её отправляли в разные стороны. Несколько раз прошла по тем же местам, прежде чем услышала знакомые фамилии. Девушки обсуждали стихи Анны Ахматовой и Николая Гумилёва, другие говорили о пассионарности. Наташа остановилась рядом, прислушиваясь, а в зале уже занимали места. Скоро начнётся.

Наташа ощутила на своём плече чью-то руку, и по спине пробежал испуг.

– Привет, – раздался знакомый дружелюбный голос.

Не может быть. Наташа обернулась, и перед ней стоял тот самый стеснительный мальчишка, немного повзрослевший, с усиками и жиденькой бородой, явно отращивающейся, чтобы быть похожим на профессора.

– Витя!

– Да, ты прошла мимо меня, даже не повернувшись, и я шёл за тобой хвостиком, думая, что же такого тебе сказать.

Наталья приблизилась к нему и тихонько шёпотом на ухо произнесла:

– Я нашла дневник Соломея. Он действительно существовал.

Виктор был удивлён по многим причинам. Соломей – хорошо, что он существовал. Но прошло семь или восемь лет, и первое, о чём она решила мне сказать, – это Соломей. Хотя в тот единственный раз я же только про него и говорил. Дневник Соломея – это важно, и, конечно же, непременно необходимо изучить.

– Ты на лекцию?

– Нет, да, не совсем. Я бы хотела увидеть Льва Николаевича, и всё.

– Может быть, по мороженому? – Виктор был решителен и смел. Что-то щёлкнуло, и в одно мгновение мир поменялся.

Глава 2

Андрей вышел с Видху из ашрама, и мир словно взорвался красками, звуками и запахами. Узкая дорога, вымощенная неровным камнем, петляла между домами, чьи стены, выцветшие под палящим солнцем, напоминали кожу старых слонов – потрескавшуюся, покрытую слоями пыли и воспоминаний. Над головой свисали гирлянды цветов, переплетенные с проводами, а из открытых окон доносились голоса, смех и запахи карри, смешанные с дымом благовоний. Воздух был густым, как суп, – в нем плавали частицы пыли, аромат жасмина и что-то кисловато-сладкое, будто перезревший манго.

Люди сновали вокруг, словно муравьи в разоренном гнезде. Женщины в сари, цвета которых перекликались с закатом, несли на головах корзины с фруктами. Мальчишки с голыми ногами бежали, толкая тележку с глиняными кувшинами, их крики сливались с гудками рикш, продиравшихся сквозь толпу. Андрей почувствовал, как пот стекает по спине, – влажность обволакивала кожу, словно второе платье.

И тут он увидел его. Нищий сидел на ступенях, вжавшись в тень стены, будто пытаясь стать частью камня. Его лохмотья висели клочьями, словно шкура больного зверя, а повязка на голове напоминала гнездо, свитое из грязи и отчаяния. Деревянные шлепанцы, треснувшие пополам, едва держались на ногах, обмотанных тряпьем. Но лицо… Лицо было словно живая маска страдания: опухшее, с кожей, покрытой язвами и струпьями, будто его и правда искусали пчелы, а потом добили камнями. Глаза – два уголька в пепле – сверкнули, когда нищий протянул к Видху дрожащие руки с обломанными ногтями. Его голос, хриплый и прерывистый, звучал как скрип ржавых ворот:

–Анна… Аннада-ан[1]…[1]

Андрей отпрыгнул, сердце колотилось где-то в горле. Внутри все сжалось – не от страха заражения, а от внезапного стыда. Он представил, как микробы впиваются в его кожу, раздувая ее, как у этого человека. Но хуже всего был взгляд нищего – не злобы, а тихой мольбы, словно он уже смирился быть чужим кошмаром.

– Что с тобой? – Голос Видху прозвучал спокойно, как всегда, но в нем мелькнула сталь. – Он не нападает. Почему ты бежишь?

Андрей потупился, чувствуя, как жар стыда растекается по щекам:

– Он… он выглядит заразным. Если я заболею…

Видху медленно повернулся к нему. Его глаза, глубокие, как колодцы, казалось, видели сквозь время:

– Страх – это яд, который ты сам вливаешь в себя. Эти язвы – не от вирусов. Это след жизни на улице, голода, того, что мир отворачивается. – Он присел рядом с нищим, не моргнув, и положил ему в ладонь монету. – Вирусы не зло, Андрей. Они учат. А фармацевты продают тебе страх, чтобы ты забыл, что тело – храм, который можно очистить и без их таблеток.

Андрей кивнул, сжимая кулаки. В горле стоял ком – смесь вины и смятения. Он достал из кармана купюру, опустил ее в жестяную кружку нищего, избегая встретиться с тем взглядом. Воздух вокруг вдруг стал тяжелее, будто насыщенный невидимыми вопросами.

– Пойдем, – Видху тронул его плечо, и они двинулись дальше.

Дорога вела через базар, где торговцы выкрикивали цены на хинди, а козы жевали обрывки газет. Андрей вдыхал запах жареных лепешек и гниющей кожуры, слушая, как Видху говорил о карме и выборе. Но в ушах все еще звенел хриплый голос нищего. Он оглянулся. Тот сидел, уставившись в свою кружку, а вокруг него кружились мухи – черные, навязчивые, как невысказанные мысли.

Они шли через базар, где воздух дрожал от гула голосов, а под ногами хрустели сухие листья карри, разбросанные между лотками со специями. Андрей старался не смотреть на горы ярко-желтой куркумы и красного перца, напоминавших извержения вулканов. Его мысли путались, как провода над головой.

– Вирусы… модификаторы… – он медленно повторил слова Видху, переступая через спящую собаку. – Но как это работает? В школе нам говорили, что вирусы – паразиты. Они убивают клетки, вызывают болезни.

Видху улыбнулся, словно ждал этого вопроса. Его пальцы скользнули по стене дома, где в трещинах проросли крошечные цветы.

– Паразиты?

Да. Но они ещё и учителя. Ты слышал о бактериофагах? Вирусах, которые пожирают бактерии? Без них океаны превратились бы в болото. Или о том, как вирусы встроили свои гены в нашу ДНК миллионы лет назад? Без них у тебя не было бы плаценты – ты бы не родился. – Он остановился, указывая на стаю попугаев, вспорхнувших с дерева. – Вирусы – как эти птицы. Иногда воруют плоды, иногда разносят семена. Все зависит от того, куда дует ветер.

Андрей задумался. В памяти всплыли статьи о генной терапии, где вирусы доставляли лекарства в клетки. Но здесь, на этой пыльной улице, это звучало как магия.

– Ты говоришь, они могут «перепрограммировать» тело? Как компьютер?

– Грубо, но верно. – Видху поднял палец, будто ловя солнце. – Твоя ДНК – это книга, написанная на языке, который ты не понимаешь. Вирусы – хитрые писцы. Они вставляют новые страницы, стирают старые. Иногда портят, иногда… улучшают. Вспомни иммунитет. Каждая встреча с вирусом – урок для твоего тела. Как бороться. Как меняться.

Они обогнули лоток с аюрведическими товарами, где старик с седой бородой толок в ступке что-то сизо-зеленое. Андрей вдруг представил, как миллионы вирусных частиц кружат в его крови, словно танцующие боги.

– А если они ошибаются? Как с тем нищим…

– Ошибка – понятие человеческое. Для природы есть только опыт. – Видху указал на ребенка, сидевшего в тени на одеяле. Его ноги были тонкими, как тростинки, но глаза горели, пока он собирал башню из камешков. – Этот мальчик не ходит. Ты думаешь, его тело сломано? А может, оно просто ищет новый путь. Вирусы могли бы помочь перестроить нейроны… или убить его. Все зависит от намерения.

– Намерения? Вирусы же неразумны!

– А ветер разумен? – засмеялся Видху. – Но он может как погасить огонь, так и раздуть пожар. В древних текстах говорится: «Яд в малой дозе – лекарство». Ты боишься вирусов, потому что тебе продали страх. А что если они – ключи?

Андрей взглянул на свои руки, представив под кожей невидимые битвы.

– Ты говоришь, с их помощью можно отказаться от еды… Но как?

– Тело – аккумулятор, – сказал Видху, останавливаясь у лотка с кокосами. – Оно запасает энергию годами. Еда – лишь привычка, как курение. Вирусы могут перестроить метаболизм, заставить клетки питаться запасами… или солнечным светом.

– Солнечным? Это же…

– Фантастика? – Видху подмигнул. – А зеленые водоросли? Они едят свет. Почему человек не может? Мы все – кусочки одной вселенной. – Он взял кокос, вогнал соломинку и протянул Андрею. – Но чтобы принять вирус как учителя, нужно сначала перестать видеть в нем врага.

Андрей сделал глоток сладкой воды. Где-то вдалеке запел ситар, и звук смешался с гулом мотоциклов. Он вдруг осознал, что уже не чувствует голода – только легкую дрожь в пальцах, будто тело слушало каждое слово.

– А если я захочу… стать сильнее? – спросил он, не узнавая свой голос.

Видху повернулся, его тень легла на Андрея, как крыло.

– Сила – не в мышцах. Она в умении меняться. Но будь осторожен: вирусы не различают добро и зло. Они – зеркало. Если ты готов увидеть в нем свое истинное лицо… – Он тронул лоб Андрея. – Тогда даже смерть станет новой главой.

Над головой пролетела стая попугаев, сбрасывая перья. Одно упало к ногам Андрея – изумрудное, с каплей росы, как слеза. Он поднял его, думая о нищем, о ребенке на одеяле, о вирусах-писцах. Мир больше не казался ему сборником угроз. Он был кодом, бесконечно переписываемым на ходу.

Андрей прищурился, наблюдая, как Видху растворяется в толпе, его оранжевое одеяние мелькало между разноцветных сари, словно пламя в пестром костре. Кафе, уличное, под тентом из проржавевшего железа, пахло жженым кофе и кардамоном. Стулья скрипели, столы были липкими от сладкого чая, но Андрей уже привык к этой «антисанитарии», как назвал бы это его московский друг. Он прижал ладонь к чашке, чувствуя, как тепло проникает в кожу.

– Не хочу бросать есть, – пробормотал он в ответ на уходящую спину Видху, хотя тот уже не слышал. – Мне нравится.

Голос в голове тут же ехидно добавил: «Особенно когда масала-доса хрустит, а чай с имбирем обжигает язык». Он отхлебнул кофе, горький, с нотками пальмового сахара, и взгляд его скользнул по улице. Прохожие двигались как части гигантского механизма: старик в дхоти тащил клетку с попугаями, девушка в джинсах и кроп-топе фотографировала лавку со специями, а мальчик-инвалид, сидя на одеяле, ловил монеты в жестяную банку.

«А что если это правда? – Андрей уставился на пенку в чашке. – Если вирусы могут отключить вкус… или сделать так, что еда станет просто топливом?» Он представил, как жуёт рис, не чувствуя его сладости, и содрогнулся. Нет, лишать себя запаха свежеиспеченного наана, хруста пакора или сладкой густоты ласси – это было бы преступлением против себя.

Рядом за соседним столом села пара туристов. Девушка, блондинка в широкой шляпе, ковыряла телефон, а её спутник, загорелый парень в шортах-бермудах, заказал «кофе, как у того русского». Андрей едва сдержал улыбку. «Русский кофе» – здесь так звали эспрессо, который он как-то научил готовить бармена.

– Сумасшедшие идеи твоего гуру, да? – вдруг сказал парень, ловя его взгляд. Видимо, принял Андрея за своего – белого и «продвинутого».

– Не знаю, – Андрей пожал плечами, пряча раздражение. – Местные верят в разное.

Он отвернулся, стараясь снова погрузиться в мысли. Видху говорил, что тело – автономно, но разве это не иллюзия? Вот он, Андрей, решает пошевелить пальцем – и шевелит. Решает встать – и встает. Но тогда почему он до сих пор не может заставить себя медитировать по три часа в день, как Видху? Может, тело просто… не слушает его глубинное «я»?

Взгляд снова упал на мальчика-инвалида. Его ноги были скручены, как старые корни, но он улыбался, бросая монетки в воздух и ловя их. «А если его тело не сломалось, а выбрало другой путь? – Андрей вспомнил слова гуру. – И что, вирус мог бы это исправить?»

Он потянулся за чеком, но рука замерла. На запястье, чуть выше часов, краснела царапина – след от ветки, зацепившей его утром. «Миллионы вирусов сейчас атакуют эту ранку. Или… сотрудничают с иммунитетом?»

– Спасибо, – кивнул он официанту, оставляя на столе рупии.

Вышел на улицу. Солнце било в глаза, но Андрей не стал надевать очки. Он наблюдал, как муха садится на ломтик манго у лотка, как старуха в розовом сари поливает цветы у храма, как мальчик-инвалид поднимает банку, ловя луч света.

«Зеркало, – вспомнил он слова Видху. – Вирусы – зеркало».

Может, они показывают не то, чем являются, а то, во что мы верим? Страх – яд, надежда – лекарство.

Андрей достал телефон, чтобы записать мысль, но вместо этого открыл галерею. Фото из ашрама: он стоит рядом с Видху, а на заднем плане – тот самый нищий. Лицо в кадре было не уродливым, а… живым. С историей.

– Андрей! – Голос гуру донёсся из толпы. Видху шел, неся в руках сверток, обернутый в банановые листья. – Голоден?

– Нет, – соврал Андрей, чувствуя, как желудок предательски урчит.

– Отлично. Значит, вирусы уже работают. – Видху усмехнулся, разворачивая лист. Внутри дымились лепешки с корицей. – Шучу. Еда – это радость. Зачем отказываться от танца, если можно просто двигаться в ритм?

Андрей взял лепешку. Сладкий пар обжег губы, а первый укус вернул его в реальность – хрустящую, липкую, несовершенную.

– Договорились, – сказал он с набитым ртом. – Но про вирусы-читеры вы мне еще расскажете.

Видху рассмеялся, и его смех смешался с криками попугаев. Где-то вдали зазвонил храмовый колокол, но Андрей уже не боялся, что пропустит свой «путь». Мир был кодом, а он – всего лишь символ в бесконечной строке. Пока что вкусным.

Глава 3

Свет фар резал темноту, выхватывая из черноты стволы сосен, будто прутья гигантской клетки. Ульяна прижалась к рулю, чувствуя, как холодный пластик впивается в ладони. Дыхание сбивалось. «Где я?» – мысль пульсировала в висках, сливаясь с гулом в ушах. Голова раскалывалась, будто кто-то вгонял в череп раскаленные гвозди.

Она повернулась, и боль пронзила шею. В зеркале заднего вида – глаза, красные от лопнувших капилляров. «Новая машина…» Обрывки памяти: удар, визг колёс, крики, вспышка фар встречного грузовика. А потом – темнота, словно кто-то вырвал страницу из книги.

Ульяна открыла дверь, её крутило как после долгого пребывания на лайнере. Подняла голову: над ней нависали сосны, их вершины терялись в черном небе. Ни звёзд, ни луны – только мрак, густой, как смола. Ветер шелестел ветвями, и ей почудилось, что деревья шепчутся о ней. «Как я здесь? Где я?»

Тело дрожало, но не от холода. В груди клокотало что-то тяжелое – вина? Страх? Она шагнула вперед, споткнувшись обо что-то. Фары освещали лишь пятно перед машиной, за которым лес смыкался, словно занавес. В кармане дрожал телефон. Ульяна достала его, пальцы скользили по экрану. «Карта… Надо открыть карту».

Приложение запустилось, синий кружок метнулся по зеленой области – лес. Ульяна увеличила карту «Нижний Новгород». Значит, она проехала сотни километров на автопилоте шока. Но как? И зачем? В памяти всплыли события долгожданной покупки, вот она села в свою новенькую машинку, вот она едет по Москве и потом «Бум».

Ветер резко рванул ветви, и тени ожили. Ульяна вскрикнула, отпрянув к машине. Сердце колотилось, как в клетке.

«Кто-то здесь». Но вокруг не было ни звука, кроме её дыхания. Фонарь телефона дрожал в руке, высвечивая кору, покрытую узорами, словно древние руны.

Ульяна прислонилась к капоту, чувствуя, как холод проникает через тонкую куртку. «Лето же, почему так холодно?»

Внезапно вдалеке мелькнул огонёк. Желтый, мигающий – как свет в конце тоннеля или маяк для корабля, который потерялся в шторм. Она замерла. «Трасса».

«Стоп, Нижний». Ульяна достала телефон, ввела адрес, до места назначения осталось 10 минут. Подняла лицо вверх, давая каплям дождя упасть на него, но дождя не было. Ульяна села в машину и поехала.

Летняя ночь висела над Нижним Новгородом тяжёлым, душным покрывалом. Ульяна припарковалась у покосившегося забора, за которым виднелся старый деревянный дом с резными ставнями. В окнах горел свет: теплый, желтоватый, словно свечи в ожидании гостя. Но это не успокаивало. Каждый шаг по растрескавшейся тропинке отзывался болью в висках. В ушах всё ещё звенело: визг тормозов, глухой удар, крик… Или это кричала она сама?

Дверь открылась прежде, чем Ульяна успела постучать. Наталья Андреевна стояла на пороге, её серебряные волосы блестели в свете лампы, а лицо, изрезанное морщинами, казалось, хранило все тайны мира.

– Заходи, – сказала она просто, словно ждала эту встречу годами.