Изнанка Дисгардиума: Детство Йеми

Глава 1. Край Мира

Граждане убивают сразу. Неграждане умирают медленно. Это – единственный закон, который здесь не пишут на стенах. Его выжигают на подкорке. С первого дня.

2064 год. Город, которого нет. Сточная цистерна континента, шрам, скрытый от карт и спутников.

Здесь небо было не просто серым. Оно было цвета ядовитой грязи, запекшейся крови и ржавого железа, сливаясь на горизонте с зубчатыми громадами давно умерших заводов. Они не работали, но дышали – выдыхали в густой, как сироп, воздух миазмы машинных масел, серной кислоты и чего-то сладковато-трупного, что въедалось в одежду, в кожу, в легкие, становясь частью тебя. Воздух можно было жевать. И он всегда был на вкус отравой.

Муравейник. Сто этажей ржавого бетона, старых неоновых вывесок и паутины проводов, где жизнь текла не по паспортам, а по кличкам, не по законам, а по понятиям, высеченным из голода и страха. Дети здесь учились не читать – они учились выхватывать кусок заплесневелого хлеба из-под носа крысиной стаи. Женщины торговали не телом – тем, что от него осталось: теплом, стыдом, призраком достоинства. Старики умирали молча, в темных углах, и их замечали только тогда, когда запах гниющей плоти начинал перебивать вонь хлорки и горелой пластмассы.

Йеми проснулся от того, что что-то острое и настойчивое впилось в его ботинок. Не сон – реальность. Тусклый свет аварийной лампы выхватил из тьмы морду огромной крысы. Тварь, облезлая, со шрамами вместо шерсти, с яростью грызла ботинок, уже прочувствовав вкус плоти сквозь дыру. В глазах зверька горел не голод. Горела чистая, незамутненная ненависть аборигена к пришельцу, занявшему его территорию.

С диким проклятием Йеми рванул ногой. Крыса, фыркнув, отскочила, но не убежала. Замерла в позе готовности к прыжку, скаля желтые кривые клыки. Йеми схватил с пола зазубренную металлическую пластину, единственное, что осталось от отцовского наследства.

– Иди ко мне, тварь, – просипел он, – Сделаем из тебя шашлык.

Крыса поняла. С обидным презрением флегматично развернулась и скрылась в щели в стене, унося с собой его последнюю надежду на целую обувь.

– Ещё один день в раю, – горько выдохнул он, разминая онемевшие, вечно холодные пальцы.

На стене мерцал разбитый голопроектор – кастрированный Сноустормом подарок негражданам для трансляции новостей. Идеальная пытка: показывать то, чего тебе никогда не видать. Лицо диктора, неестественно гладкое и спокойное, вещало из студии где-то в Новой Женеве: …Совет ООН и корпорация Сноусторм утвердили новые квоты на эвтаназию для лиц с индексом социальной полезности ниже М. Напоминаем, мигрантские центры предлагают добровольную стерилизацию в обмен на месячный доступ к системе центрального водоснабжения…

В горле встал ком. Вспомнилась мать. Не ее лицо – оно уже расплывалось в памяти. Ее руки. Худая, испещренная венами кисть, сжимающая пустую пластиковую кружку. День, когда пришел новый указ. День, когда из ржавых кранов на этаже вместо коричневой жижи перестало течь вообще хоть что-то. Она умерла тихо, словно извиняясь за свою ненужность. Ее унесла Санитарная служба – еще до того, как появился запах.

Йеми плюнул на пол. Слюна была черной, густой – последствия диеты из переработанных промышленных отходов, которые Сноусторм великодушно выделял в качестве пайка. Песок скрипел на зубах. Вечный спутник утра. Песок, ржавчина и отчаяние.

Он был Щенком. Мальчишкой без клана, без защиты. Так его окрестили после того, как пропал отец. Не умер – пропал. Растворился в ядовитых туманах Муравейника, оставив после себя только долги да щемящую пустоту.

Его приютил старый Джабо. Морщинистый, как высохшая груша, старик с глазами-щелочками, в которых теплилась искра давно забытого безумия.

– Ты не просто щенок, – говорил он, вливая в Йеми самогон, пахнущий антифризом. – Ты сын пса Триады. А псы в этом муравейнике либо кусают первыми, либо их давят сапогами. Выбирай.

И Йеми понял. Отец оставил ему не только долги. Он оставил ему ярость. Холодную, острую, как лезвие.

Правила трущоб были просты и железны. Не смотри в глаза старшим. Не кради у своих. Не проси помощи. И главное – никогда, ни при каких обстоятельствах, не показывай слабость. Она здесь смертный приговор, который приводят в исполнение медленно и с удовольствием.

Йеми нарушил все три правила за один день.

Живот сводила такая боль, что темнело в глазах. Он украл. Глупо, сгоряча, не спрятал. Пачку сухпайка у Красных – шайки малолетних отбросов, контролировавших их этаж. Поймали мгновенно. Кто-то донес. Всегда кто-то доносит.

– Ты чё, папашу своего вспомнил? Думал, тебе можно? – Вожак Красных , долговязый уродец с шрамом от бритвы, рассекшим губу и десну, прижал его к стене ржавой водосточной трубы. Из нее сочилась бурая жижа, пахнущая мочой. Удар кастетом в солнечное сплетение. Йеми сложился пополам, захлебываясь собственным легким, из которого ушел весь воздух. Звон в ушах. Тошнота.

Но хуже боли был смех. Над ним ржали. Громко, истерично, похабно. А в трущобах, если над тобой смеются, ты уже не человек. Ты – шут. А шутов режут первыми, для потехи.

Старый Джабо нашел его в темном закутке, возле гудящих генераторов, где Йеми прятался, свернувшись калачиком в луже конденсата, пытаясь стать невидимым.

– Встань, – проскрипел старик, тыча в него палкой. – Они теперь везде будут знать, что ты крыса. Презренная тварь, которую травить можно просто так, для азарта. Ты хочешь сдохнуть в канаве?

– Мне нечем платить за защиту, – прошептал Йеми, сжимая окровавленную, пропитанную вонью рубашку.

– Платить? – Джабо осклабился, обнажив почерневшие пеньки зубов. – Тут другая валюта, щенок. Ты либо становишься ножом… либо доской, на которой режут.

И тогда старик указал ему на зазубренную металлическую пластину. Не нож – нет, нормальное оружие в Муравейнике было роскошью, доступной лишь Триаде. Просто ржавую, заточенную о бетонную плиту пластину. Холодную, шершавую, смертоносную.

– Завтра Красные идут грабить грузовик с гуманитаркой. Их будет трое, – Йеми понял без слов. Первая кровь. Или его. Или их.

Они всё испортили. Забыли про датчики движения на складе. Охранник, не мальчик, а взрослый мужик в форме с нашивкой, не стал кричать. Он просто выстрелил в потолок, и эхо выстрела оглушило их, прижав к полу инстинктом диких зверей. Банда бросилась врассыпную.

Йеми увидел, как Вожак споткнулся о разбитый ящик, падая прямо на горлышко стеклянной бутылки. Острый осколок вошел глубоко в ладонь. В его глазах, полных животного ужаса, не было ни злобы, ни бравации. Только чистая, детская мольба о пощаде.

Пластина вонзилась в шею Вожака со странным хрустом, будто ржавое железо входило в гнилую, переспелую тыкву. Теплая, липкая, как смола, кровь хлынула ручьем, обжигая пальцы, заливаясь за рукав. Йеми не слышал крика. Только булькающий, захлебывающийся хрип, судорожные подергивания тела под ним и вдруг – абсолютная, оглушающая тишина.

Он отшатнулся, судорожно глотая воздух, пропитанный запахом крови, пыли и собственного страха. И тут же ощутил на своем плече костлявую, твердую руку Джабо. Старик молча вытер его залитую кровью ладонь грязной тряпкой, даже не взглянув на тело.

– Теперь ты не щенок. Теперь ты Змеёныш.

В ту ночь Йеми впервые увидел их по-настоящему. Не краем глаза, а в упор. Людей в черных, стеганых куртках с нашивками в Трикветра. Триада. Они шли по коридорам Муравейника бесшумно, как тени, и толпа перед ними расступалась, отводя глаза, вжимая головы в плечи. Один из них, высокий, с лицом, скрытым глубоко под капюшоном и очками ночного видения, Человек Без Лица, остановился. Его взгляд упал на окровавленные руки мальчишки.

– Чей? – голос был без эмоций, как скрежет металла.

– Сын Имаму, – Джабо ответил за него, выдержав взгляд.

Безликий замер на секунду, затем тихо, беззвучно рассмеялся.

– Значит, наш.

Он шагнул в темноту, оставив за собой незримый след из леденящего страха и абсолютной тишины. Йеми вдохнул запах крови, смешанный с запахом страха. Теперь он знал. Муравейник не прощает слабости. Но он помнит каждую каплю, пролитую за его темные, извращенные законы.

Джабо вывел его на крышу, где ржавые вентиляционные трубы гудели, как умирающие звери. Ветер, несущий ядовитые испарения с низин, сносил слова, но старик кричал прямо в лицо, вгрызаясь в него сумасшедшим, пророческим взглядом.

– Ты думал, это конец? Это – только начало, мальчик. Начало пути. И он будет усыпан костями. Твоими или чужими – решать тебе.

Йеми сжал в кулаке заветную металлическую пластину – теперь с новыми, острыми зазубринами от кости и хряща. Где-то внизу, в Муравейнике, уже ползли слухи. Вожак Красных выжил. Но рана на шее гнила, не заживала, сводя его с ума в лихорадочном бреду. И в этом бреду он шептал одно и то же имя. Йеми.

А Триада наблюдала. Выжидала. Оценивая нового зверя в своей стае. Первое задание пришло через неделю.

Джабо втолкнул его в грузовой лифт. Полуразрушенная кабина с скрипом и лязгом, будто кости гигантского зверя, поползла вниз. Пахло озоном, плесенью и чем-то металлическим. Свет аварийной лампы мигал, выхватывая из мрака граффити на стенах: перекошенные лица, угрозы, цифры клановых меток.

В кабине уже ждал тот самый Человек Без Лица. Высокий, под два метра, в той же черной куртке Триады. Его лицо скрывалось в тени капюшона, а глаза – за светофильтрами очков, которые отсвечивали тусклым красным. От него пахло холодным оружием и стерильной чистотой – диковинкой в этом мире грязи.

– Склад на 27-м. Охранник, – голос был механическим, лишенным тембра, будто его пропускали через вокодер. – Предатель. Сливает наши грузы конкурентам.

Йеми молча кивнул, сжимая в кармане куртки свою ржавую пластину. Рука все еще помнила тошнотворный хруст и тепло чужой крови.

– Убить? – голос сорвался на фальцет, выдавая его возраст. Он сглотнул, пытаясь взять себя в руки.

Безликий медленно повернул к нему голову. Йеми увидел в стеклах свое искаженное отражение – испуганного мальчишку с грязными щеками.

Человек рассмеялся. Звук был коротким, сухим и безжизненным, как скрежет шестеренок. Он плюнул на замасленный пол лифта. Слюна была прозрачной, чистой.

– Хуже. Он должен закричать. Чтобы все услышали. Чтобы все поняли.

Лифт с грохотом остановился. Дверь со скрежетом разъехалась, открывая темный, пропитанный запахом мазута и сырости подвал. Безликий ткнул пальцем в темноту.

– Он там. На обходе. Сделай это чисто. И помни, за тобой наблюдают.

Дверь лифта захлопнулась, и кабина с скрипом поползла наверх, оставив Йеми в полной, давящей тишине. Он был один. С одним лишь лезвием и приказом.

Он двинулся вперед, прислушиваясь к каждому шороху. Скрип половиц под ногами казался оглушительно громким. В нос ударил знакомый запах – стальной пыли, старого масла и… жареной картошки. Кто-то тут ел настоящую еду.

Охранник оказался седым детиной с мощной шеей и шрамами от ожогов на лице. Он сидел на ящике из-под патронов, уставившись в разбитый портативный терминал, и жрал что-то. Даже не услышал, как Йеми подошел.

Пластина вонзилась в бедро, прямо в мышцу, с глухим чавкающим звуком. Йеми действовал молча, яростно, как его научил Джабо. Бить быстро, бить больно, не давать опомниться.

Охранник взревел от неожиданности и боли, отшвырнув терминал. Он попытался вскочить, но травмированная нога подкосилась. Второй удар – резкий, точный – пришелся по пальцам его правой руки. Раздался хруст. Костяшки расплющились, изрезанные острой ржавчиной.

– Что тебе надо?! Ты, мелкий ублюдок! – мужчина рычал, хрипел, пытаясь схватить Йеми за горло здоровой рукой.

Тот укусил его за запястье, до крови, до кости, чувствуя на языке солоноватый вкус пота и грязи. Вырвался и прошипел, брызгая слюной, прямо в искаженное болью и яростью лицо.

– Триада слышит все!

В глазах предателя мелькнуло не просто понимание. Мелькнул животный, всепоглощающий ужас. Смертельный. Осознание того, что это – не просто нападение. Это – приговор. И приведение его в исполнение. Он ухитрился выхватить нож и полоснуть Йеми по предплечью.

Йеми ударил в последний раз. Не чтобы убить. Чтобы сломать. Чтобы унизить. Пластина рассекла кожу на щеке, оставив глубокую, кровоточащую борозду. Охранник рухнул на пол, скуля, зажимая окровавленное лицо.

– Скажи им… Скажи, что я все верну… – он захлебнулся собственной кровью.

– Говори сам, – бросил Йеми и растворился в темноте, оставив его истекать не кровью, а страхом.

Утром труп охранника нашли повешенным на цепях у входа в сектор. Не просто убитым – казненным. А Йеми получил свой первый настоящий нож. Короткий, идеальный для тесных пространств Муравейника. На рукояти была выгравирована.

– Теперь ты оружие, – сказал Джабо, обматывая его руку грязным, пропитанным самогоном бинтом. Рана воспалилась. – Но помни, – его голос стал жестким, – в Муравейнике всегда есть тот, кто острее. И он заточен на твою спину.

Два месяца спустя Красные еще дышали, но их дни были сочтены. Йеми знал это, потому что Триада научила его не просто убивать – она научила его чувствовать слабость. Чуять страх, как чует кровь акула.

Они больше не были просто шайкой малолеток. Теперь их трое оставшихся прятались, как зачумленные, перебегая от одной дыры к другой. Вожак, с перевязанной гниющей шеей и горящими от лихорадки глазами, шептал своим, боясь собственной тени: Он придёт. Йеми. Он придёт за всеми нами .

И он пришел.

Первым пал Кино-рыжий. Его нашли в дренажной канаве с перерезанными сухожилиями на ногах. Он не мог бежать, не мог даже доползти, когда кто-то поджег его убежище, забросав его бутылками с самодельным зажигательным коктейлем. Он горел заживо, и его вопли были слышны на весь этаж.

Второй – девчонка с шрамом. Та самая, что смеялась над ним громче всех. Ее повесили на тросе от старого подъемника между этажами. Когда патруль Триады, совершенно случайно проходивший мимо, срезал тело, из кармана ее куртки выпала записка, нацарапанная на обрывке упаковки от сухпайка: Ты смеялась последней .

Остался только Вожак. Йеми ждал его в старом медпункте, том самом, где когда-то Красные делили краденый сухпаёк и строили планы. Теперь здесь пахло смертью и отчаянием.

Тот вполз на четвереньках, с окровавленными, гноящимися бинтами на шее. Его тело тряслось от лихорадки, а в глазах стоял туман неосознанного ужаса.

– Ты… ты не человек… – хрипел он, пытаясь отползти.

Йеми медленно провёл пальцем по лезвию своего нового ножа. Сталь мягко звенела.

– Я сын Имаму.

– Его не было! – закричал Вожак, и из-под повязки на шее выступила свежая алая кровь. – Твой отец сдох в канаве, как последняя крыса! Его сожрали твари с нижних уровней!

Йеми улыбнулся. Это была не улыбка мальчика. Это был оскал хищника. Вожак закричал. Но Муравейник, проглотивший столько криков, заглушил и этот. Его стены давно потеряли способность удивляться.

Утром на стене 43-го этажа появилась надпись, выведенная липкой, бурой кровью: Йеми не забывает .

А Йеми впервые за год уснул спокойно. Его сон не нарушали крысы. Ему снился все тот же сон.

Джабо рассказывал эту историю только один раз. В темноте. Между глотками самодельного самогона.

– Твой отец не был убийцей. Он был призраком. Несколько лет назад. Муравейник тогда дрожал от войны между кланами. Триада ещё не правила – она выживала. Он пришёл из неизвестно откуда. Ни имени. Ни лица. Только лезвие, отливающее синим в свете аварийных ламп.

– Он резал, как хирург, – хрипел Джабо. – Без злости. Без страха. Просто… убирал помехи. Триада заметила его после того, как он в одиночку очистил 18-й сектор от банды "Костоломов". Оставшиеся в живых были ослеплены. Буквально.

– Говорили, он подмешивал им в еду толчёное стекло, – старик усмехнулся. – Но я видел, как он работает. Он просто любил глаза.

Йеми сидел, не дыша.

– Почему… почему он бросил меня?

Джабо посмотрел на него пустым взглядом.

– Он не бросил. Он погиб, прикрывая отход Триады на одной из вылазок, последними его словами было "43-й этаж".

Йеми понял. Это был адрес. Его адрес. Теперь они называют его Змеёнышем. Но когда-нибудь… Когда лезвие станет острее… Он станет как отец.

Утром Йеми вызвали к руководству. Дым от низкосортного табака плавал как грязная завеса. Йеми стоял с опущенной головой перед столом, за которым сидели три теневых фигуры. Средний – тот самый человек без лица – положил на стол фотографию.

– Знаком?

На снимке: пожилой мужчина в очках, стоящий возле грузовика с эмблемой Красного креста Гуманитарная помощь.

– Это же… Доктор, – голос Йеми дрогнул, – тот самый, что раздавал сухпайки детям.

– Раздавал… Теперь он ворует у нас, – кивнул Безликий .

– Твой старик Джабо называл его вторым крестным отцом – мягко добавила девушка слева.

– Он… – Йеми сглотнул. – Он давал мне лекарство, когда я болел.

– А теперь он крадет нашу долю, – третий, массивный детина с шрамом через оба глаза, ударил кулаком по столу.

Тишина.

Безликий повернул фотографию:

– Сегодня в 23:00 он будет на 7-м транспортном терминале.

Йеми понял.

– Сколько человек с ним?

– Он будет один.

– А я… – Йеми поднял глаза. – Тоже буду один?

Грузовик с продовольствием стоял с открытыми дверями. Доктора нашли возле кабины. С множественными пулевым ранениями. Йеми вытер пальцы о штаны. Пороховой дым ещё висел в воздухе, смешиваясь с запахом бензина и крови. В ушах звенело.

Охранник лежал ничком в луже темной крови, его автомат из которого Йеми убил доктора, так и не успел покинуть плечо.

Йеми наклонился, подобрал с земли золотой крестик, выпавший из-под рубашки доктора. Тот самый, который он всегда носил. Бог простит , – шептал доктор, раздавая голодным детям консервы с истекшим сроком годности. Теперь крестик тяжело лежал на ладони, холодный и бессмысленный.

– Чисто отработал, – раздался за спиной голос Безликого. Он вышел из тени, медленно хлопая в ладоши. Остальные двое перебирали ящики в кузове, швыряя на землю пачки с маркировкой красного креста, – Ты сделал правильный выбор.

Йеми не ответил. Где-то вдалеке завыла сирена.

– Нам пора, – девушка бросила в его сторону оценивающий взгляд. Но он не двигался. Он смотрел на крестик, сжимая его так сильно, что острые края впились в кожу. В голове проносились обрывки воспоминаний…

– Йеми! – рявкнул детина с шрамом. – Шевелись, или тебя тоже здесь оставим.

Резким движением Йеми швырнул крестик в лужу крови.

– Я иду, – сказал он глухо и шагнул в темноту, где его уже ждали.

Свет фар грузовика погас и терминал погрузился во тьму. В ушах всё ещё стоял глухой гул – отголоски выстрелов. Пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, будто пытаясь ухватиться за что-то, чего уже не вернуть.

– Первый раз всегда тяжело, – сказала девушка, наблюдая за ним.

– Не его первого, – усмехнулся шрамистый. – Но первого, кого знал близко.

Йеми не отвечал. Горло сдавило, будто тугой петлей.

– Расслабься, – Безликий протянул ему плоскую фляжку. – Выпей.

Жидкость внутри оказалась обжигающе-горькой. Йеми кашлянул, но сделал ещё один глоток. Теперь в груди горело не только стыдное сожаление, но и грубый, ядреный огонь самогона.

– Ты думаешь, он был хорошим? – внезапно спросил Безликий, убрав фотографию доктора в карман.

– Он… помогал людям.

– А мы – нет? – Девушка повернулась к нему, её глаза блестели в полумраке. – Кто кормит муравейники, когда поставщики из ООН бросают нас? Кто делится лекарствами, когда больницы требуют взятки? Мы. А он… он просто перепродавал украденное, прикрываясь гуманизмом.

Йеми молчал. Он вспомнил, как две недели назад видел доктора на складе, – тот отсчитывал пачки денег кому-то в форме. Тогда он решил, что это просто оплата за разрешение на поставки… слова застряли в горле.

Он знал. Знал про поддельные поставки, про аптечки, набитые пустыми ампулами. Но тогда, у разрушенного склада, когда доктор протягивал ему то самое лекарство, когда он болел…

– Наш мальчик повзрослел. Теперь понимает – крестики носят не только святые. Но и крысы, – Шрамистый засмеялся коротко и грубо, точно рубанув ножом

– Теперь ты понял, – безликий хлопнул его по плечу. – Никто здесь не святой. Они остановившись у неприметной двери.

– Входи, – приказал шрамистый. – Там тебя ждут.

Глава 2. Франциска

«Клетки существуют для того, чтобы их ломать. Но ключ нужен правильный.»

Дверь захлопнулась за ним, и Йеми очутился в полутемном зале. За столом в углу сидел высокий мужчина в дорогом костюме. Его лицо скрывала тень, тонкие пальцы медленно перебирали чётки из натурального камня, золота и серебра.

– Ты сделал нам… большое одолжение, – Крестный отец медленно перекатил несколько шариков между пальцами. Йеми замер, чувствуя, как по спине ползёт холодок.

– Наверно, – неуверенно протянул Йеми.

– Тебе нужно понять одну вещь, – Крестный отец поднял глаза, и янтарные зрачки вспыхнули в полумраке.

Йеми замер. Он слышал легенды о тех, кто смотрел в эти глаза и их больше не видели.

– Мир делится на хищников и добычу. Но иногда… – он щелкнул чётками, – добыча сама приходит к нам в зубы, – начнёшь с малого, охрана складов, сбор долгов.

– Я… я не умею.

– Научишься, – мужчина усмехнулся, – люди здесь учатся быстро. Девушка за его спиной рассмеялась, проводя пальцем по своему шраму.

– Кстати, о долгах… – Крестный отец откинулся в кресло. – У доктора осталась дочь.

Йеми почувствовал, как горечь поднимается к горлу.

– Ты позаботишься о ней. Правда ведь, Змеёныш?

Тень за столом стала длиннее, а чётки заскрипели в тишине. Йеми сглотнул. Позаботиться в их понимании могло означать что угодно, только не то, о чем он подумал в первую очередь. Образ худой девочки с хмурым взглядом, копающейся в проводах и микросхемах, всплыл в памяти. Он помнил, как доктор хвастался ею. Эта девчонка…она не заслуживала такого.

– Я сделаю все, что в моих силах, – выдавил он, стараясь не смотреть в жуткие глаза Крестного отца. Слова прозвучали жалко и неубедительно, даже для него самого.

Мужчина кивнул, словно и не ожидал другого ответа. Четки снова заскользили между пальцами, отсчитывая секунды. Йеми понимал, что сейчас решается его судьба. И судьба той девчонки тоже. Он стиснул свой нож. Холодный металл приятно обжег ладонь. Оружие. Инструмент власти и разрушения. Теперь и его инструмент.

– Иди, – Крестный отец махнул рукой в сторону двери. – Тебя проводят. И помни. Семья – это навсегда.

Йеми развернулся и, стараясь не смотреть на смеющуюся девушку, вышел из зала. Дверь бесшумно закрылась за ним, отрезая от зловещей фигуры и янтарных глаз. В коридоре его уже ждал хмурый здоровяк с коротко стриженными волосами. "Поехали," – буркнул он, и Йеми послушно поплелся за ним, ощущая тяжесть пистолета на поясе и невыносимую горечь в душе.

Тяжелые шаги здоровяка эхом отдавались в узком коридоре. Йеми казалось, что встречные следят за ним, оценивая и осуждая. Он чувствовал себя маленьким и потерянным в этом мире жестокости и предательства.

Мысль о побеге была соблазнительной, но нереальной. Триада не прощала предательства. Да и куда бежать? У него не было ни денег, ни связей, ни безопасного места. Оставался только один путь – попытаться выиграть время, придумать план, обмануть Крестного отца. Но как обмануть человека, который, казалось, видел тебя насквозь?

Холодный металл успокаивал. Оружие было его единственным союзником в этом жестоком мире. Он знал, что столкнется с выбором, убить или быть убитым. И он должен был быть готов к любому сценарию.

Слова Крестного отца повисли тяжелым, ядовитым облаком. Он сжал кулаки, чувствуя, как дрожат пальцы. Он думал, что достиг дна. Но Триада всегда находила новый, более глубокий уровень ада.

Девчонка была в игровой капсуле. Это не рабочие гробы которые заточены только на Дис и бесплатно выдаются самим Сноустормом в рамках поддержки неграждан. Персонаж, вошедший через подобную капсулу, – это отдельный класс. Не игрок, не NPC, это чертов работяга!

Опыт не капает, соответственно, уровни не растут – это раз. Боевые навыки отсутствуют – это два. А значит, прокачивать можно только ремесленные и добывающие профессии – это три. Хвала всем богам, что там хотя бы оставили полное восприятие. Но у этой медали есть и обратная сторона – болевые ощущения имеют стопроцентную передачу. Так что хочешь не хочешь, а единственное, что остается, – это трудиться.

Внезапно глаза Йеми широко распахнулись. Он посмотрел на лицо девчонки за стеклом. Оно было спокойным, умиротворенным. Она была там, в мире, где, возможно, не было Муравейника. Где ее отец был еще жив.