Адмирал Империи – 58

Глава 1

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» – сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: планета Новая Москва-3.

Дата: 15 августа 2215 года.

Птолемей Граус любил темноту.

Не ту кромешную тьму, в которой человек теряет ориентацию и начинает метаться в поисках выхода, – а благородную полутьму власти, что окутывает кабинеты после захода солнца. Когда единственным источником света становится голографическая карта Империи, когда тени в углах превращаются в молчаливых союзников, а тишина – в советника, которому можно доверять больше, чем живым людям. В такие моменты первый министр чувствовал себя пауком в центре исполинской паутины, каждая нить которой вибрировала от малейшего движения где-то на периферии обитаемого космоса.

Сегодня паутина дрожала так, словно по ней прошёлся ураган. И пауку впервые за долгие месяцы стало по-настоящему неуютно.

Голографическая карта Российской Империи висела над массивным столом из мореного дуба – единственным предметом мебели, который Граус перевёз из своего старого кабинета после назначения на высший государственный пост. Стол принадлежал ещё его деду, сенатору от системы «Новгород», и первый министр суеверно полагал, что древняя древесина впитала достаточно политической мудрости, чтобы делиться ею с владельцем в трудные минуты. Сейчас, глядя на россыпь алых пятен, расползавшихся по проекции словно кровь на белом мраморе, Граус подумал, что никакая мудрость предков не могла подготовить его к такому.

Система «Сураж» полыхала багровым заревом – полностью находясь в руках противника. В руках этого мальчишки-императора и его проклятых защитников.

Три голографических доклада светились на столе, выстроившись в ряд, словно обвинительные заключения на судебном процессе. Первый министр прочитал каждый из них трижды – с тем же мрачным упорством, с каким человек ощупывает больной зуб языком, надеясь, что боль окажется иллюзией. Цифры, разумеется, оставались прежними. Цифры всегда остаются прежними – в этом их проклятие и их честность.

Птолемей потянулся к бокалу с коньяком. «Новомосковский резерв», двадцатилетняя выдержка, подарок от благодарного промышленника – того самого, который теперь наверняка прикидывает, не пора ли сменить покровителя. Янтарная жидкость мягко переливалась в призрачном свете голограммы. Граус сделал глоток, позволил обжигающему теплу прокатиться по горлу, и активировал первый доклад.

Над столом возникло лицо контр-адмирала Валериана Суровцева.

Молодое лицо – слишком молодое для того груза, который на нём лежал. Тёмные круги под глазами, трёхдневная щетина, но при этом – холодное, почти механическое самообладание в каждой черте. Граус знал эту породу людей: они контролируют себя даже тогда, когда мир вокруг рушится. Особенно тогда.

– Потери Тихоокеанского космофлота и эскадры гвардейских «золотых» крейсеров составили семьдесят семь кораблей из ста двадцати одного.

Голос Суровцева звучал ровно, почти безэмоционально – так диктор зачитывает биржевые сводки, а не похоронные списки. Семьдесят семь кораблей. Миллиарды рублей, превратившиеся в космический мусор.

– Командующий Шереметьев погиб. Флагманский линкор «Петропавловск» уничтожен вместе со всем штабом Тихоокеанского флота.

Граф Глеб Александрович Шереметьев. Ветеран дюжины военных кампаний. Человек, которого Граус лично убеждал возглавить карательную экспедицию против мальчишки-императора. Мёртв. Не в честном бою – в какой-то хитроумной ловушке, деталей которой первый министр пока не знал, но уже ненавидел.

– Эскадры отступили в подпространство… в ближайшие часы мы прибудем к Новой Москве-3.

Отступили. Какое дипломатичное слово для панического бегства.

А потом Суровцев произнёс фразу, от которой Граус почувствовал, как что-то тёмное и горячее шевельнулось в груди.

– Рекомендую укрепить оборону столицы.

Первый министр застыл с бокалом в руке. Несколько секунд он смотрел на застывшее голографическое лицо молодого контр-адмирала, и тишина кабинета становилась всё более удушливой.

– Рекомендую, – наконец прошипел Граус, и собственный голос показался ему голосом чужого, опасного человека. – Ты… рекомендуешь мне?

Он швырнул бокал через весь кабинет. Хрусталь ударился о стену, разлетелся осколками, коньяк потёк по дорогим обоям тёмной струйкой – но Граус даже не заметил. Всё его внимание было приковано к этому лицу, , к этой чудовищной, невыносимой наглости.

– Контр-адмирал, который бросил товарищей в разгар боя и сбежал, поджав хвост, – голос первого министра дрожал от едва сдерживаемой ярости. – Мальчишка, которому едва за тридцать. Смеет давать советы первому министру Российской Империи? Рекомендовать мне, что делать?

Разумеется, Суровцев не мог его услышать – запись была сделана часы назад, когда эскадра «золотых» крейсеров только входила в подпространственный коридор. Но Граусу нужно было выплеснуть ярость, прежде чем она сожрала его изнутри.

Он сделал несколько глубоких вдохов, заставляя пульс замедлиться. Гнев – плохой советчик. Гнев затуманивает разум. А сейчас, когда всё висело на волоске, ему нужен был холодный, ясный рассудок.

Ещё два доклада ждали своей очереди. И что-то подсказывало первому министру, что лучше они не станут.

Второй доклад принадлежал вице-адмиралу Валиду Усташи – человеку, которого Граус некогда считал своим главным козырем в военной колоде. Бывший османский офицер, перешедший на службу Империи после какого-то тёмного конфликта с собственным командованием. Жестокий, опытный, лишённый сантиментов – идеальный инструмент для грязной работы.

Сейчас лицо Усташи на голограмме выглядело так, словно его владелец только что вернулся из самого пекла преисподней. Впрочем, в каком-то смысле так оно и было.

– Отход из сектора Константинова Вала был вынужденным, господин первый министр.

Голос Усташи хрипел от усталости, и в нём слышалось нечто, чего Граус никогда прежде не замечал у этого человека, – подавляемая, но отчётливая горечь.

– Противник устроил засаду силами сразу двух дивизий: пятой «ударной» вице-адмирала Хромцовой и семнадцатой «линейной» контр-адмирала Зиминой. Они ждали нас. Знали, где мы будем, когда и каком количестве.

Знали. Это слово царапнуло сознание Грауса, оставив неприятный след. Откуда знали? Утечка? Предательство? Или просто хорошая разведка противника?

– Форты Константинова Вала, которые мы рассчитывали использовать как опорные точки, были применены противником в качестве мобильных орудийных платформ. Они расстреливали наши корабли в упор.

Усташи сделал паузу. (Вице-адмирал немного приврал про существенную помощь противнику в той битве, что было не так. Надо было же как-то оправдать собственную недальновидность). Было заметно, как дёрнулся мускул на его скуле – старый шрам побелел от напряжения.

– Потери составили пятьдесят девять кораблей. Больше половины эскадры. Половина оставшихся требует серьёзного докового ремонта. Арьергард во главе с контр-адмиралом Должинковым, прикрывавший отход основных сил… – на мгновение в глазах Усташи мелькнуло что-то похожее на стыд, – …вероятно, погиб или попал в плен. Связь с ним утеряна.

Пятьдесят девять. Плюс семьдесят семь. Сто тридцать шесть кораблей – больше половины всех сил, которыми Граус располагал в начале этой проклятой кампании. Испарились, исчезли, превратились в обломки и пленных за считанные дни.

Третий доклад – от разведки – лишь довершил картину катастрофы. Бесстрастный голос аналитика, перечисляющий факты с монотонностью метронома:

– Противник контролирует систему «Сураж» полностью. В ходе сражения силами императора захвачено семнадцать вымпелов Тихоокеанского космофлота. Экипажи частично пленены, частично перешли на сторону противника добровольно.

Добровольно. Предатели. Крысы, бегущие с тонущего корабля.

– Боеспособность флота противника не только не уменьшилась, но возросла по сравнению с моментом входа наших сил в систему. Текущая оценка: приблизительно шестьдесят кораблей различных классов. Плюс несколько десятков автономных фортов Константинова Вала, которые вице-адмиралу Усташи не удалось взять под контроль.

Граус медленно поднялся из кресла. Ноги казались ватными, словно он только что пробежал марафон. Он подошёл к панорамному окну – бронированное стекло, способное выдержать прямое попадание из штурмовой винтовки, – и уставился на раскинувшийся внизу ночной Москва-сити.

Миллионы огней мерцали в темноте столичного неба. Двенадцать миллионов жизней, двенадцать миллионов судеб. Небоскрёбы финансового района упирались вершинами в низкие облака. Транспортные потоки аэрокаров рисовали в воздухе светящиеся артерии – город дышал, жил, не подозревая о том, что творится в этом тёмном кабинете высоко над его крышами…

Математика была простой. Беспощадно простой.

У первого министра Птолемея Грауса – с учётом всех потрёпанных эскадр, ковыляющих сейчас через подпространство к Новой Москве, – оставалось менее девяноста боеспособных кораблей. У противника – шестьдесят, плюс это чертовы форты. Баланс сил, который ещё неделю назад казался подавляющим преимуществом, превратился в шаткое, ненадёжное равновесие. Одно крупное поражение – всего одно – и всё рухнет. Сенат мгновенно вспомнит о «конституционных принципах» и «необходимости диалога с законным монархом». Армия начнёт искать нового хозяина – того, кто побеждает.

А мальчишка-император, этот восьмилетний щенок с короной на голове, будет сидеть на троне и улыбаться.

Граус заскрежетал зубами. Нет. Этого не будет. Он не для того прошёл путь от провинциального чиновника до первого министра великой Империи. Не для того плёл интриги, устранял конкурентов, выстраивал сеть влияния через половину обитаемого космоса.

Выход у первого министра, конечно же, был. Выход всегда есть – нужно лишь быть достаточно безумным, чтобы им воспользоваться. И достаточно беспринципным, чтобы не задумываться о цене.

Он вернулся к столу. Пальцы на мгновение замерли над панелью защищённой связи. То, что он собирался сделать, было… опасно. Это было предательством в самом прямом, юридическом смысле слова – союз с внешним врагом против внутреннего противника. За такое в Российской Империи, да и не только в ней, полагалась смерть.

Но мёртвым нет дела до законов. А живым – до морали, когда речь идёт о выживании.

Защищённый канал отложенной фотонной почты активировался с едва слышным гудением. Граус ввёл код доступа, который знал наизусть, но никогда не записывал – даже в самых секретных файлах. Этот контакт он берёг на крайний случай. Теперь крайний случай наступил.

Ответ пришёл почти мгновенно – словно собеседник на том конце давно ждал этого звонка.

На экране появилось лицо с характерными восточными чертами. Тёмные, глубоко посаженные глаза под тяжёлыми веками – глаза хищной птицы, терпеливо выжидающей момент для удара. Аккуратно подстриженная борода с благородной сединой. Орлиный нос и тонкие губы, сложенные в едва заметную, почти издевательскую усмешку.

Адмирал-паша Ясин Бозкурт, командующий Османским космофлотом Южных Сил Вторжения.

За его спиной угадывался роскошный кабинет его личной каюты: ковры с замысловатыми узорами, инкрустированное оружие в витринах, портрет султана Селима в массивной золочёной раме. Бозкурт выглядел так, словно только что вернулся с официального приёма, – безупречный мундир с золотым шитьём, все ордена на месте, ни тени усталости.

– Первый министр, – он слегка наклонил голову, но ровно настолько, чтобы это выглядело приветствием равного равному, а не знаком почтения. – Я ждал вашего звонка.

Граус почувствовал укол раздражения. Конечно, ждал. Наверняка его разведка донесла о катастрофе при Сураже раньше, чем сам Граус получил официальные доклады. И теперь этот османец сидит в своём роскошном кабинете и наслаждается моментом.

– Адмирал Бозкурт. Благодарю, что приняли вызов.

– Время не имеет значения, когда речь идёт о делах такой важности, – Бозкурт позволил себе чуть более широкую улыбку. – Новости из системы «Сураж» распространились быстро. Даже быстрее, чем я ожидал. Мои разведчики докладывают о… весьма впечатляющем разгроме.

Он произнёс последнее слово с откровенным удовольствием, словно пробуя на вкус изысканное блюдо.

– Тогда вы понимаете, зачем я с вами связался.

– О, разумеется. Вопрос лишь в том, что вы готовы предложить в обмен на нашу… помощь.

Началась игра. Граус мысленно собрался – торг был искусством, которым он владел в совершенстве. Главное сейчас – не показать отчаяния. Не дать понять, насколько он загнан в угол.

– Мирный договор с Османской Империей. Официальный, ратифицированный Сенатом Российской Империи. Полное признание ваших территориальных приобретений в южном секторе: системы «Бессарабия» и «Новый Кавказ».

Бозкурт приподнял бровь – единственный знак того, что предложение его заинтересовало.

– Две звездные системы, которые мы и так контролируем? Вы предлагаете мне то, что я уже имею. Это не слишком щедро, первый министр.

– Легитимация имеет значение, адмирал. Сейчас вы – оккупант. После подписания договора станете законным владельцем.

– Законным владельцем всего двух систем, – Бозкурт покачал головой. – Этого конечно же недостаточно. Мы хотим больше.

– Сколько?

– Три. «Бессарабия», «Новый Кавказ» и… «Таврида».

При упоминании «Тавриды» что-то изменилось в глазах османа – мелькнула тень застарелой обиды, быстро спрятанная за маской невозмутимости.

– Плюс торговые концессии, – продолжал Бозкурт. – Свободный проход наших торговых судов через российские национальные системы без пошлин. И контрибуция – сто миллионов бриллиантовых империалов.

Сто миллионов бриллиантовых империалов! Не рублей?! Граус едва удержался от того, чтобы не выругаться вслух. Астрономическая сумма. Этот османский стервятник решил содрать с тонущего всё, что возможно.

Но первый министр был слишком опытен, чтобы позволить эмоциям прорваться наружу.

– «Таврида», как вам известно, сейчас под контролем американцев. Адмирал Коннор Дэвис…

– Адмирал Дэвис, – перебил Бозкурт, и в его голосе прорезалась сталь, – присвоил то, что султан Селим считает своим по праву. «Таврида» была обещана нам в обмен на участие в войне. Разногласия между нами и нашими американскими… союзниками… – слово прозвучало как ругательство, – не ваша забота.

И тут в голове Грауса что-то щёлкнуло. Идея – простая, элегантная, смертоносная.

«Таврида». Система, которую «янки» отобрали у нашего Черноморского космофлота и тут же присвоили себе, плюнув на договорённости с османами. Султан Селим рассчитывал получить эту жемчужину в качестве платы за союз – и был неприятно удивлён, когда Дэвис объявил её «протекторатом Американской Республики». Отношения между союзниками дали трещину, но пока не превратились в пропасть.

А что если им помочь?

Если Птолемей Граус признает права Бозкурта на «Тавриду» официально, в ратифицированном договоре – это автоматически создаст конфликт между османами и американцами. Бозкурт получит документ, подтверждающий его претензии. Дэвис окажется в положении захватчика чужой законной собственности. Союз, который до сих пор казался прочным, даст глубокую трещину.

И когда – если – дойдёт до объяснений перед Сенатом, Граус представит этот договор как хитроумную уловку. «Я вбил клин между нашими противниками, – скажет он сенаторам. – Использовал их жадность против них самих. Фиктивный документ, выполнять который никто не собирался».

А самое главное – он действительно не собирался его выполнять.

– Хорошо, – произнёс Граус после паузы, которую он рассчитал до секунды. – Три системы. Но сто миллионов – это физически невозможно. У меня нет контроля над всей имперской казной. Так что тридцать – максимум.

Торг был яростным, но коротким. Бозкурт давил, Граус отступал – ровно настолько, чтобы это выглядело правдоподобно. В итоге сошлись на сорока миллионах контрибуции, трёх системах и свободном проходе торговых судов.

И тут в глазах османца мелькнуло подозрение.

– Вы как-то очень сговорчивы, господин первый министр. Слишком сговорчивы. Это заставляет задуматься о ваших истинных намерениях.

Граус изобразил горькую усмешку – ту самую, которую репетировал перед зеркалом много лет назад.

– Мои намерения просты, паша. Болезненно просты. Я проигрываю войну. Флот обескровлен. Мой лучший и самый опытный командующий погиб. Если я не получу подкрепление, способное защитить столицу, через неделю мальчишка-император уже будет на троне, а моя голова – на пике у ворот его дворца. В этот ситуации у меня нет роскоши привередничать.

Это была правда. Частичная правда – самый эффективный вид лжи.

Ясин Бозкурт, казалось, принял объяснение. Подозрение в его глазах сменилось удовлетворением хищника.

– Хорошо. Но договор должен быть ратифицирован Сенатом до того, как мой флот вступит в бой. Султан дал чёткие указания: никаких действий без железных гарантий.

– Само собой, мой друг.

– Пять дней, – уточнил адмирал-паша Бозкурт. – Моему космофлоту требуется подготовка и время на переход. Мы войдём в столичный сектор не раньше. Что вы планируете делать это время? Вы продержитесь? Ведь ваш противник наверняка не станет ждать. Этот же контр-адмирал Васильков…

Он произнёс имя с оттенком уважения – так профессионалы говорят о достойных противниках, которых хорошо знают.

При упоминании фамилии Василькова Граус почувствовал, как по спине пробежал холодок. Этот проклятый выскочка, без роду и племени, которого он сам когда-то приговаривал к расстрелу… Каждая попытка избавиться от него заканчивалась провалом.

– Постараюсь его задержать до вашего прибытия, – сдержанно ответил первый министр. – Какие-то силы у меня остались.

– Разумно. А когда мои сто сорок вымпелов войдут в систему…

Он не договорил, но хищная улыбка сказала всё.

– До связи, адмирал.

– Удачи вам в ближайшие пять дней, первый министр. Она вам понадобится.

Экран погас.

Несколько секунд Граус сидел неподвижно, глядя в темноту. А потом на его лице медленно расплылась улыбка – совсем не та горькая гримаса, которую он демонстрировал осману. Это была улыбка игрока, который блефовал с плохими картами и выиграл раздачу.

Бозкурт думает, что загнал первого министра в угол. Пусть и дальше так думает.

На самом деле Птолемей Граус только что получил свежий флот из ста сорока вымпелов – за обещания, которые не стоили бумаги, на которой будут написаны. Три системы? «Бессарабия» и «Новый Кавказ» уже под османами – просто узаконил статус-кво. «Таврида» де-факто принадлежит американцам – пусть сами разбираются. Это не проблема Грауса. Это бомба замедленного действия под союз Селима и Дэвиса.

Свободный проход? Легко пообещать, легче отменить. Контрибуция? К сроку платежа обстоятельства изменятся.

Война – это искусство обмана.

Но прежде чем праздновать, нужно было решить насущную проблему. Пять дней надо было еще прожить. Обескровленному Тихоокеанскому космофлоту срочно нужен был новый командующий. Кто-то, кто сможет организовать оборону и выиграть время.

Граус вызвал на экран список старших офицеров и задумался.

Валид Усташи? Нет. Слишком агрессивен, слишком независим. Привык атаковать – его инстинкты толкают вперёд, а сейчас нужно стоять. И главное – бывший османский офицер. Как он отреагирует на союз с Бозкуртом? Может вообще попытаться связаться со старыми знакомыми за спиной у первого министра. Слишком непредсказуем, поэтому слишком опасен.

После гибели Шереметьева и контр-адмирала Должинкова выбор у Птолемей был небольшой. Остаётся Валериан Суровцев.

Первый министр невольно скривился, вспомнив это раздражающее «рекомендую». Но раздражение – плохой советчик. Сейчас нужно мыслить рационально.

Суровцев молод, да. Он отступил, бросив товарищей, – но с другой сторону именно благодаря этому сохранил сорок пять «золотых» крейсеров, которые сейчас были на вес золота. Он осторожен, умеет считать, понимает, когда нужно отступить. Идеальный командующий для обороны, где главное – не победить, а не проиграть.

Граус потянулся к диктофону.

– Приказ контр-адмиралу Суровцеву: принять командование обороной звездной системы «Смоленск». Задача – не допустить захвата системы силами противника и не дать ему достичь «Новой Москвы». Срок операции – пять дней. Подробные инструкции будут переданы по защищённым каналам.

Голос первого министра звучал ровно и деловито. Ни следа недавней ярости. Эмоции – роскошь, которую он не мог себе позволить.

Так фигуры расставлены. Пешки двинуты. Суровцев будет держать линию, Усташи – зализывать раны и готовить резервы, османы – гнать свой флот на убой. А я – Птолемей Граус буду делать то, что у меня получается лучше всего, а именно – ждать. И планировать.

Первый министр в последний раз подошёл к окну.

Огни Москва-сити постепенно гасли – глубокая ночь вступала в свои права. Двенадцать миллионов человек готовились ко сну. Укладывали детей, проверяли расписание на завтра, строили планы на выходные. Обычные люди с обычными заботами.

Они не знали, что их судьба только что была предметом торга между двумя хищниками. Не знали, что человек, которого они считают врагом – турецкий адмирал с его флотом захватчиков – скоро станет их защитником. По крайней мере, на время.

Политика – грязное дело. Но кто-то должен пачкать руки, чтобы остальные могли спать спокойно.

По крайней мере, так Птолемей Граус объяснял себе то, что собирался сделать.

Красные пятна на голографической карте продолжали пульсировать в темноте – словно открытые раны на теле государства. Но теперь они казались первому министру не столько обвинением, сколько напоминанием.

В этой игре ставки – высшие из возможных. Проигравший теряет всё. А Птолемей Граус не собирался проигрывать…

Глава 2

Место действия: звездная система HD 30909, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Сураж» – сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами императора Ивана.

Точка пространства: планета Сураж-4.

Дата: 15 августа 2215 года.

Сегодня у меня день рождения. Тридцать четыре. Стоя у регенерирующей капсулы в госпитальном крыле резиденции императора, я думал о том, что эта цифра звучит как приговор. Не смертный – скорее как тот момент в судебном заседании, когда секретарь зачитывает список твоих прегрешений, а ты сидишь и гадаешь, сколько из них действительно заслуживают внимания. Тридцать четыре года – это веха, требующая подведения итогов. А я терпеть не могу подводить итоги, особенно в свой день рождения, о котором предпочёл бы вообще никому не говорить.

К сожалению, в космофлоте есть личные дела. В личных делах – даты рождения. И люди, которые эти дела читают с таким энтузиазмом, словно это последний выпуск светской хроники.

Голубоватое сияние медицинского оборудования заливало бокс мягким, почти колыбельным светом. Запах стерильности мешался с едва уловимым ароматом регенерирующего геля – чем-то средним между морской солью и озоном после грозы. За прозрачным стеклом капсулы лежала Настасья Николаевна Зимина: контр-адмирал, командир 17-й «линейной» дивизии, и один из самых упрямых людей, которых я знал в своей жизни.

Датчики на панели капсулы мерно пульсировали зелёным – жизненные показатели в норме. Полупрозрачный кокон геля окутывал её тело, и сквозь эту мерцающую пелену я видел бледное, осунувшееся лицо. Красивое лицо – той особой красотой сильных женщин, которая не нуждается в косметике и не боится шрамов. Осколок гранаты при штурме «Елизаветы Первой». Космопехи Усташи атаковали со всех направлений, и один сантиметр – толщина мизинца – отделял контр-адмирала Зимину от места в учебниках истории вместо места в регенерирующей капсуле.

Глаза девушки были закрыты, и на мгновение мне показалось, что она спит тем глубоким сном, который приходит после долгой боли. Но потом веки дрогнули, ресницы затрепетали, и серые глаза Настасьи встретились с моими.

– С днём рождения, Александр Иванович, – тут же произнесла она.

Голос ее был слабым, чуть хрипловатым от долгого молчания, но в нём звучала та самая насмешливая нотка, которая нравилась мне все больше и больше. Чёрт бы побрал эту женщину и её феноменальную память.