Курсант Империи - 14

Глава 1

— Вон она, красавица, — сказал Кнутов, кивая на обзорный экран. — Станция называется «Сто первый километр». Готовимся к стыковке.

Я посмотрел на экран и не сразу понял, где именно там красавица. На фоне чёрного бархата космоса висело сооружение, похожее на гигантскую консервную банку, к которой за долгие годы приварили ещё десяток банок поменьше, пару труб, причальный пирс и антенну, погнутую, судя по всему, ещё при прошлом императоре. Обшивка станции была когда-то белой — теперь она имела благородный цвет старого носка. По бортам мигала реклама: «ЗАПРАВКА»

— Прошу прощения, — раздался за спиной голос Ипполита, который по своему обыкновению подкрался бесшумно. — Осмелюсь дать историческую справку. Название «Сто первый километр» не имеет отношения к фактическому расстоянию. От столичной планеты данная станция удалена на несколько миллионов километров. Само же выражение восходит к земной истории, к государству под названием СССР, где лицам, ограниченным в правах, запрещалось селиться ближе ста километров от крупных городов. Таким образом, «сто первый километр» традиционно обозначает место, куда отправляются те, кому не рады в приличном обществе.

— То есть станция для таких, как мы, — подытожил я.

— Я бы не осмелился формулировать столь прямолинейно, — сказал Ипполит. — Но да.

Кнутов хмыкнул и повёл «Фемиду» к причальному пирсу. Несмотря на общую обшарпанность, недостатка в клиентуре станция, кажется, не испытывала: вдоль пирса теснились корабли всех мастей — пузатые аграрные баржи с налипшей на бортах рыжей пылью чужих полей, побитые жизнью дальнобойные грузовики с гирляндами контейнеров, пара яхт сомнительной биографии и одно судно без опознавательных знаков вовсе, владелец которого, видимо, считал, что скромность украшает. Публика здесь, судя по парковке, собиралась самая разнообразная, и вся она объединялась одним общим качеством: ни у кого не возникало желания задавать друг другу лишние вопросы.

Для нас это было идеально.

Стыковка прошла мягко — Кнутов вёл корабль так, как старый кавалерист ведёт лошадь: без суеты и с лёгким презрением к тем, кто делает это иначе. Зашипели захваты, лязгнул переходник, и «Фемида» прилипла к пирсу станции «Сто первый километр» — место, где нам, ограниченным в правах, были официально рады.

На выходе случилась короткая дискуссия о том, кто остаётся за старшего на корабле. Кандидатура определилась быстро и единогласно.

— Ипполит, — сказал Кнутов.

— Ипполит, — согласился я.

— Ипполит, — подтвердили все остальные хором, причём с такой скоростью, что стало понятно: каждый боялся, что за старшего оставят его, и придётся слушать заумные речи робота в одиночестве.

— Почту за честь, — поклонился Ипполит, и мне показалось, что в его голосе мелькнула обида. — Осмелюсь лишь заметить, что в моё отсутствие общество лишится квалифицированного консультанта по этикету, истории и...

— Именно поэтому ты и остаёшься, — хмыкнул Папа. — Корабль охранять. Это почётно.

— Охрана имущества Министерства обороны, — поддакнул Толик. — Должность государственной важности.

Ипполит выпрямился и принял вид часового у знамени. Иногда мне кажется, что лесть действует на роботов лучше, чем на людей.

Мы вывалились на станцию. Внутри «Сто первый километр» выглядел ровно так, как обещал снаружи: длинная центральная палуба с потолком в разводах от старых протечек, гудящие лампы, половина из которых работала, и запах — фирменный запах всех придорожных станций галактики, смесь машинного масла, жареного лука и чьих-то несбывшихся надежд. Людей, в отличие от кораблей, здесь было немного: видимо, народ на пирсе народ не задерживался, только заправлялся, а дальше растекался по узким коридорам в поисках еды и увеселительных мероприятий.

— Первым делом — топливо, объявил Кнутов тоном человека, у которого на всё есть план. — Заправим «Фемиду» интарием, потом всё остальное.

Тут мне снова пришлось проявить чудеса дипломатии.

Проблема заключалась в простой арифметике. Деньги у нас были — причём целое состояние, десять тысяч рублей. Но лежали они на счету у Папы, а по моей легенде наличные хранились у Крохи. Если бы мы пошли на заправку прямо сейчас, мне пришлось бы на глазах у Кнутова типа доставать деньги из кармана Крохи, в котором не было ничего, кроме самого кармана и крошек от печенья. Развязка с разоблачением, скандалом и разворотом «Фемиды» обратно к Новой Москве-3 представлялась мне до отвращения живо.

— Господин полковник, — сказал я проникновенно. — Вы когда в последний раз ели-то?

Кнутов задумался.

— Вчера, — признал он.

— А люди? — Я обвёл рукой личный состав. — Ваши люди тоже не ели со вчерашнего вечера. Сначала за нами гонялась полиция, потом ИСБ, потом мы рванули прочь от планеты. На голодный желудок, господин полковник, даже заправлять корабль опасно — рука дрогнет, цифру не ту наберёшь.

— Васильков...

— Кроха, — тихо скомандовал я.

Кроха повернул к полковнику своё большое честное лицо и посмотрел на него глазами голодного ребёнка-переростка. Это было страшное оружие. В этих глазах стояла вся скорбь человечества. Где-то в недрах его живота, как по заказу, заурчало — звук был такой, словно в трюме «Фемиды» провернулся маневровый двигатель.

Кнутов держался секунд десять.

— Ладно, — сдался он. — Сначала едим. Потом топливо. И без фокусов у меня.

— Какие фокусы, господин полковник, — сказал я честно. — Мы же не в цирке.

Единственное на станции заведение общепита обнаружилось в конце центральной палубы и встретило нас вывеской, от которой повеяло уютом и отсутствием претензий: «ОТ ПУЗА». Буквы были толстые, румяные и сами по себе выглядели сытно. Под вывеской имелась приписка помельче: «Если вы ушли голодным — вы не у нас».

Внутри было именно то, что обещала вывеска. Десятка полтора столов, клеёнчатые скатерти в цветочек, гул голосов, звон посуды. За столами сидела публика: обветренные аграрии с соседних сельскохозяйственных платформ, спорившие о ценах на удобрения; дальнобойщики, евшие молча и основательно, как люди, для которых обед — это работа; и несколько лиц неопределённой профессии, которые при нашем появлении синхронно повернулись к нам, оценили, сделали выводы и вернулись к своим тарелкам. Профессию их я определять не стал. На «Сто первом километре» это считалось дурным тоном.

Навстречу нам уже плыл хозяин — мужчина настолько толстый, что его передвижение по залу напоминало швартовку аграрной баржи. На лице его сияла улыбка человека, который ещё не знает, сколько мы собираемся потратить, но уже нас любит.

— Гости дорогие! — пророкотал он. — Проходите, садитесь! Кухня работает, всё свежее, всё горячее!

За его спиной материализовались две официантки. Обе были, как бы это сказать, выдающимися женщинами — причём выдающимися в таких направлениях, что Толик споткнулся о ровный пол. Одна из них окинула взглядом нашу компанию, безошибочно вычислила в ней самого солидного мужчину — и подмигнула Папе. Папа сделал вид, что рассматривает потолок. Потолок, надо сказать, того не стоил.

Асклепия, шедшая рядом с Рычковым, издала короткий звук, похожий на писк перегретого датчика.

Кнутов тем временем подошёл к стойке и задал хозяину вопрос, который выдавал в нём человека, наученного горьким опытом:

— Палинка есть?

— Чего? — не понял толстяк.

— Палинка. Фруктовая водка. Мадьярская.

— Уважаемый, — хозяин развёл руками, отчего стал похож на распахнувшийся шкаф, — у нас тут не Венгрия, у нас тут нормальное заведение. Водка есть русская, пшеничная, своя, с местной очисткой. Огурчики солёные имеются. Сало. А палинок ваших отродясь не водилось.

— Вот и славно, — с явным облегчением сказал Кнутов и пошёл к столу.

Я его понимал. После того как на «Коложваре» его вместе со всем батальоном усыпили этой самой палинкой, у полковника выработался стойкий условный рефлекс. Некоторые не переносят лактозу, Пётр Александрович не переносил венгерскую фруктовую водку. У каждого свои травмы.

Мы сдвинули два стола у дальней стены — так, чтобы Кнутов сидел лицом к выходу, потому что полковники, даже подобревшие, лицом к стене не садятся. Едва мы расселись, Кнутов наклонился ко мне и спросил вполголоса:

— Васильков. Говори честно: сколько у тебя денег? На еду хватит? Главное — на топливо чтобы хватило, интарий нынче не дешёвый.

Я почувствовал прилив вдохновения. В конце концов, на счету у Папы лежало целое состояние, а значит, формально я даже не врал. Я просто творчески распределял правду.

— Господин полковник, — сказал я громко, чтобы слышал весь стол, а заодно и половина зала. — Никто ни в чём себе не отказывает. Заказывайте, что хотите и сколько хотите. При желании я могу купить всю эту станцию. Вместе с содержимым.

Эффект превзошёл ожидания. Хозяин, обладавший, как все рестораторы, абсолютным слухом на подобные фразы, расцвёл, развернулся в нашу сторону всем корпусом и пошёл на сближение с грацией орбитального лайнера.

— Так бы сразу и сказали! — Он ловко выдернул из-под мышки совсем другое меню — толстое, в кожаном переплёте, с золотым тиснением. — Это у нас, так сказать, для своих. Карта деликатесов. Устрицы с Бетельгейзе-семь, мраморная говядина с пастбищ Деметры-3, икра летучих осетров с «Каспия», сыры выдержанные, вина коллекционные — не буду врать, есть бутылочка с самой Земли, настоящая!

Старые привычки умирают тяжело, а мажорские привычки не умирают вообще — они просто ждут удобного момента. Я почувствовал, как во мне просыпается прежний Александр Васильков, гроза столичных ресторанов, человек, чьи чаевые официанты вспоминали потом годами. Я заказывал вдохновенно, по памяти, целыми разделами меню: и устриц, и говядину, и икру, и закуски в ассортименте, и водку для личного состава, и вино для души, и почему-то торт. Торт я заказал дважды — на всякий случай.

— Гулять так гулять! — крякнул Папа.

— Прости, Господи, чревоугодие наше, — вскинул глаза в потолок Капеллан, но от мраморной говядины не отказался.

Официантки начали разносить еду. Стол наполнялся яствами с такой скоростью, словно где-то на кухне прорвало продуктовую магистраль. Та самая официантка, что подмигивала старшему сержанту, обнаружила тенденцию обслуживать именно наш край стола, причём, наклоняясь над Папой, она делала это с такой амплитудой, что Толик дважды промахнулся вилкой мимо собственного рта.

— Вам подложить, мужчина? — ворковала она над Рычковым. — Вы такой основательный, вам надо хорошо питаться.

— Угу, — отвечал Папа, глядя строго в тарелку.

Рядом с ним сидела Асклепия и ухаживала за своим сержантом с методичностью медицинского робота: подкладывала ему салат, наливала морс, поправляла салфетку. С каждым «вам подложить, мужчина?» движения её становились всё более резкими, а глаза разгорались всё более тревожным светом. Салфетку она в итоге поправила так, что чуть не сломала Папе ключицу.

Пока личный состав набрасывался на закуски, я тихо встал и подошёл к стойке, за которой хозяин любовно пересчитывал что-то в кассовом терминале.

— Любезный, — сказал я вполголоса. — Вопрос деликатный. Где тут у вас можно снять наличные?

— А зачем вам наличные? — удивился толстяк. — Я и безнал принимаю. Браслет приложили — и всё, у нас цивилизация, не смотрите, что потолок течёт.

— Я хочу именно снять, — улыбнулся я. — Знаете ли, с детства люблю шуршание купюр.

Хозяин посмотрел на меня внимательно. Что-то он для себя решил, потому что кивнул:

— Терминал-банкомат на станции один. На заправке, на самом причальном пирсе — вы мимо проходили, когда пришвартовались. Старенький, но работает. Других нет, у нас тут не столица.

— Благодарю, — сказал я и вернулся за стол с лёгким сердцем.

План складывался сам собой, изящный, как вальс: сидим, едим, на десерте я с Папой выскальзываю к заправке, Папа снимает наличные, мы платим за интарий, возвращаемся, расплачиваемся в кафе — и Кнутов до конца своих дней пребывает в уверенности, что всё это финансировал дядя Корней. Все счастливы, никто не разоблачён.

Запомните этот момент. Я тогда искренне считал, что предусмотрел всё.

Тем временем наше застолье набирало обороты. Водка с местной очисткой оказалась на удивление приличной, закуски — обильными, и языки развязались сами собой. Толик в лицах изображал утреннюю погоню: как полицейский седан не вписался в поворот, как Филин орал в мегафон, и как мы уходили проходными дворами на грузовике с надписью «Провиант».

— А помните, как господин полковник сказал «держитесь»? — Толик раскраснелся и размахивал вилкой с нанизанным огурцом. — Я думал, всё, отлетался Анатолий Жгутиков! А он ка-ак заложит вираж! Пётр Александрович, вы где так водить научились? Давайте за это выпьем, а? По-нашему!

И Толик потянулся чокаться к полковнику с видом старого боевого товарища.

Кнутов посмотрел на него. Молча. Одним глазом — тем, который настоящий. Искусственный в это время продолжал смотреть в зал, и от этого взгляд полковника приобретал особенную убедительность.

Вилка Толика с огурцом плавно изменила траекторию и причалила к его собственной тарелке.

— Виноват, — сказал Толик. — Увлёкся.

— Бывает, — снисходительно ответил Кнутов.

Но в целом полковник подобрел. Это было заметно по множеству мелких признаков: он перестал сидеть так, словно проглотил устав, дважды усмехнулся шуткам, а на третьей рюмке вдруг признал, что угон «Фемиды» был проведён «в целом грамотно, хотя и безобразно». В устах Кнутова это было одновременно выговором и медалью. Личный состав, чутко улавливающий настроение начальства, окончательно расслабился: неожиданно наша Мэри рассказала анекдот, от которого покраснели аграрии за соседним столом, Капеллан пропел что-то духовное, Кроха же методично, как комбайн, убирал всё, что появлялось в радиусе его рук, и на лице его было выражение тихого глубокого счастья.

Захмелели все. Я, признаться, тоже — водка с непривычки на голодный желудок легла хорошо, и мир приобрёл приятную округлость. Именно поэтому, когда Кнутов, отодвинув пустую тарелку, поманил меня пальцем, я не сразу сообразил, что наступает самый ответственный момент операции.

— Васильков, — сказал полковник, понизив голос. — Наелись — пора и честь знать. Иди оплати топливо, пусть начинают заправку, время-то идёт. Деньги у Крохи забери. — Он покосился на великана, перед которым возвышалась баррикада пустых тарелок, и добавил: — И вот что. Возьми с собой не Кроху, а старшего сержанта Рычкова. Кроха пусть доедает, а с Рычковым оно надёжней будет.

Я мысленно расцеловал полковника в обе щеки, включая искусственный глаз. Он сам, лично, своим приказом решил за меня самую сложную часть плана.

— Есть взять Рычкова, — сказал я с горячностью, которую Кнутов, надеюсь, списал на водку.

Громче всех приказу обрадовалась Асклепия. Она в этот момент как раз перехватила очередной взгляд пышногрудой официантки, направленный на её любимого сержанта, взгляд, который без перевода читался как «заходите ещё, мужчина», и потому подскочила со стула, как будто в ней сработала пружина.

— Приказ полковника! — пропищала она, ухватывая недовольного Папу за рукав и извлекая его из-за стола с силой, неожиданной для её изящной комплектации. — Виктор Анатольевич, подъём! Служба!

— Да дай ты хоть компот допить, — ворчал Папа, но был неумолимо отбуксирован к выходу.

Оставалась последняя деталь. Я подошёл к Крохе, наклонился к нему и совершил аккуратное движение рукой возле его кармана — со стороны это выглядело так, будто я забираю у великана нечто ценное. На самом деле я засунул ему в карман эклер, который прихватил с десертной тарелки. Кроха скосил на меня глаза. Я приложил палец к губам. Кроха, надо отдать ему должное, не моргнул и глазом — только карман его едва заметно потяжелел, а в глазах появилось выражение человека, у которого теперь есть стратегический запас.

— Деньги забрал! — отрапортовал я Кнутову через зал, похлопав себя по карману. — Мы быстро. Туда и обратно.

Кнутов кивнул и потянулся за чаем. Мы вышли из кафе — я, Папа и Асклепия, и дверь «От пуза» закрылась за нами, отрезав гул застолья.

На центральной палубе было пусто и гулко. Мы шли к причальному пирсу мимо тёмных витрин закрытых лавок, и я уже предвкушал, как изящно завершится моя комбинация, когда Асклепия открыла огонь.

— Я всё видела, Виктор Анатольевич, — заявила она своим тоненьким голоском, в котором прорезался металл. И не только потому, что она была роботом.

— Чего ты видела? — насторожился Папа.

— Всё! Как она вам подмигивала. Как наклонялась. А вы делали вид, что смотрите в потолок, а сами не в потолок смотрели, у меня угол обзора сто восемьдесят градусов, я всё фиксирую! — Глаза Асклепии полыхали. — И на что позарились-то? На пятый размер молочных желез? Это надо же! Если вы забыли, Виктор Анатольевич, моя комплектация может быть легко изменена, в том числе и размер груди! На любой! Хоть на пятый, хоть на десятый! Нашли, на что обращать внимание!

— Да я ничего такого... — отбивался Папа, отступая по палубе. — Показалось тебе. Я человек служивый, я на полковника смотрел...

— Сто восемьдесят градусов!

— Да говорю же...

— И пульс у вас учащался! Я медицинский робот, я всё вижу!

И тут Папа, в котором плескалась водка и который устал отступать, остановился, набрал воздуха и рыкнул так, что в ближайшей витрине дрогнуло стекло:

— А ну молчать! Кто в доме хозяин?!

Асклепия замолкла на полуслове. Буквально: звук оборвался, как будто ей выдернули шнур.

Повисла тишина, в которой Папа сам, кажется, слегка испугался произведённого эффекта.

Я не удержавшись, расхохотался.

— Ну, Асклепия, — сказал я, утирая глаза, — грозный тебе муж достанется. Строгий. Домострой в чистом виде.

Асклепия прильнула ко мне и, привстав, доверительно шепнула на ухо:

— Александр Иванович, я аж обомлела. Виктор Анатольевич такой грозный... — Её большие глаза засветились розовым. — Я его теперь ещё больше люблю.

Логика роботов-медиков — загадка даже для их создателей.

Папа между тем приосанился, расправил плечи и, почувствовав себя хозяином положения, начал строжиться уже на всех подряд:

— Чего встали? Идём быстрее, расплатимся за интарий — и назад. А то я их знаю: Кроха с Жгутиковым весь десерт сожрут и не поморщатся. Там торт остался. Два торта!

И он зашагал к пирсу походкой человека, у которого в жизни появились цель и торт.

Заправка располагалась прямо на причальном пирсе — несколько огромных, массивных колонок интария, кассовая стойка и единственный сотрудник: робот-заправщик, старый, как сама станция, с табличкой на груди «МЕНЯ ЗОВУТ ГОША». При нашем появлении Гоша ожил, проскрипел сервоприводами и сообщил, что готов к обслуживанию.

В углу, рядом с кассой, действительно стоял банкомат. Похоже, он был ровесником Гоши и выглядел так, словно пережил не одно ограбление, причём не все — успешные для грабителей.

Папа направился прямиком к кассе.

— Так, — деловито сказал он, заворачивая рукав и обнажая браслет. — Заправь-ка дружок вон тот корабль... «Фемида», полный бак.

— Стоп! — Я успел перехватить его руку с браслетом в последний момент. — Сержант, не торопитесь.

— Это ещё почему?

— Потому что нас ищет Имперская Службы Безопасности, — ответил я, понизив голос, хотя на пирсе, кроме нас и Гоши, не было ни души. — Они могут отслеживать безналичные транзакции. Любой платёж — это след.

Папа посмотрел на меня скептически, как смотрят на молодёжь, начитавшуюся шпионских романов.

— Навряд ли, — сказал он веско. — Счёт у меня военный, от Минобороны. У ИСБ к армейским счетам доступа нет, промеж ведомств такое не положено. Пусть сначала запрос напишут, потом согласуют, а потом им откажут...

— Согласен, — кивнул я. — К вашему счёту, может, и нет доступа. А теперь смотрите, что будет в самой транзакции: оплата заправки интарием. Какого корабля? «Фемиды». С названием и идентификационным номером — Гоша их в чек обязан вписать, так положено. И вот эта запись пойдёт уже не по армейским каналам, а по гражданским. ИСБ вычислит не вас, а корабль. А по кораблю и координаты нашего местонахождения. И через пару часов в этом секторе будет столько серых мундиров, что... не отобьёмся.

Папа задумался. Видно было, как в нём борются два чувства: недоверие старого служаки к умным разговорам малолетнего мажора и уважение старого служаки к грамотной маскировке.

— Хм, — сказал он наконец. — Складно излагаешь. Ладно. Снимем наличные, заплатим живыми деньгами — и за топливо, и в кафе. Наличка следов не оставляет, это да.

Мы подошли к банкомату. Асклепия пристроилась рядом, с интересом разглядывая древний агрегат — возможно, оценивала его как дальнего родственника.

Папа занёс браслет над считывающим устройством и вдруг остановился. Повернулся ко мне. В глазах его светилась последняя проверка.

— Александр Иванович, — сказал он торжественно, в данном случает обращаясь ко мне по имени отчеству. — Ты это. Не забыл? Про тройной размер?

— Честное благородное слова, — я приложил руку к груди. — Всё, что вы сейчас снимете, вернётся к вам в тройном размере. Считайте, что ваш свадебный фонд уже утроился.

— Свадебный, — повторил Папа, и суровое лицо его на мгновение стало почти мечтательным. Асклепия рядом тихонько пискнула от счастья.

Он приложил браслет к считывателю. Банкомат заскрипел, подумал и осветился экраном.

— Ровно десять тысяч, — приговаривал Папа, тыкая в кнопки толстым пальцем. — Всё, что есть. Гулять так гулять.

Экран мигнул. Банкомат защёлкал внутренностями — солидно, основательно, как машина, которая знает своё дело. Что-то в нём зажужжало, провернулось, звякнуло.

«Операция выполнена», — сообщил экран.

Мы дружно посмотрели на ячейку выдачи наличных.

Ячейка была пуста.

Мы подождали. Банкомат удовлетворённо умолк. Ячейка продолжала быть пустой — идеально, безупречно пустой, как мой банковский счёт.

«Денежные средства выданы, — невозмутимо светилось на экране. — Спасибо, что воспользовались нашими услугами. Хорошего дня!»

Со счёта Папы только что списались все десять тысяч рублей. До последней копейки.

Я стоял с открытым ртом. Папа стоял с открытым ртом. Даже будущая папина жена — Асклепия, скопировав нашим эмоции и мимику, приоткрыла ротовую полость...

Глава 2

Первые секунд десять Папа просто смотрел на пустую ячейку. Молча. Со стороны могло показаться, что старший сержант Рычков медитирует, но я уже достаточно его изучил, чтобы понимать: это не медитация. Это была пауза перед детонацией.

— Деньги, — сказал Папа тихо и почти ласково, обращаясь к банкомату. — Деньги где, падла?

Банкомат светился экраном «Хорошего дня!» и хранил безмятежность машины, которой нечего стыдиться.

И тогда Папа ему вломил.

Не как-нибудь символически, кулаком по корпусу, как бьют торговые автоматы, зажавшие шоколадку. Нет. Папа ударил банкомат так, как бьют врага народа. Древний агрегат загудел всем корпусом, с него осыпалась чешуйка краски, но ячейка так и осталась пустой. Папа саданул ещё раз. Потом схватил банкомат за края и начал трясти.

— Отдай! Деньги! Жулик железный!(Я заменил нецензурные выражения)

— Уважаемый клиент, — проскрипело сзади. — Прошу не подвергать терминал механическим воздействиям. Это снижает его остаточную стоимость.

Робот-заправщик Гоша подлетел к нам со скоростью, которую, видимо, считал спешкой, и сделал удивлённый вид. Я не знал, что роботы его поколения умеют делать удивлённый вид, но Гоша умел: он наклонил голову набок и развёл манипуляторами, став похожим на оранжевого богомола, который впервые слышит о проблеме.

— Какая? Остаточная! — взревел Папа. — Он у меня десять штук сожрал! Всё до копейки! Пусть возвращает, или я его раскручу на запчасти и продам вот по этой самой остаточной стоимости!