Курсант Империи - 20

Глава 1

Ракетница дёрнулась в руке, и корни дерева на миг стали видны так, как видят при молнии: всё сразу и уже без надежды забыть.

Стрелял я с ветки почти вертикально вниз, в самую гущу — туда, где хитин копошился плотнее всего и где передние твари уже пробовали ствол на клешню. Заряд лёг в песок у основания, и снизу вверх по дереву поднялась волна жара, сухая и тяжёлая, будто кто-то распахнул заслонку паровозной топки. Забрало затемнилось. Показалось, что кора под перчатками нагрелась даже сквозь броню. Внизу заскрежетало, как ножом по стеклу, и хитиновые спины скорпионов бросились в стороны, точно капли воды по раскалённому листу железа.

Вторую ракету я положил чуть дальше, на кромку кольца, чтобы огонь лёг полосой, а не пятном. Логика была нехитрая: если твари есть куда отступать, она отступит. Отступили. Песок под деревом оплавился двумя бледными лужами, стеклянисто блестевшими сквозь дым, скорпионы откатились к барханам и там замерли на границе света и почти уже ночи, а я сидел на своей ветке и, кажется, впервые дышал во всю грудь.

Хватило этого минуты на три.

Сигнальные ракеты горят хорошо, но не вечно. Свет пошёл на убыль, как уровень в баке, из которого сливают топливо; лужи под деревом потемнели, взялись коркой, и первая тварь ступила на эту корку — осторожно, по-кошачьи, проверяя, не жжёт ли. Не жгло. Через секунду на остывшее стекло ступила вторая. Дальше счёт пошёл без моего участия. Кольцо сомкнулось у корней, и по коре снизу зашуршало размеренно, с той неторопливостью, с какой поднимаются по лестнице к квартире, которая никуда не убежит.

Примерно тогда я окончательно понял, что никто за мной не придёт. Эфир по-прежнему сыпал мне в шлем обрывки чужого боя, и в этих обрывках для меня не находилось ни одной свободной строчки. Оставался Ипполит с его пешим маршрутом, но пустыню за десять минут пешком не пройдёшь.

В этот момент я запел.

Не от храбрости — храбрость в моём случае выглядела бы кокетством. Скорее от того же, от чего свистят в тёмном подъезде: чтобы рядом звучало хоть что-то знакомое. Первой на язык пришла «Маркиза», та самая, у которой всё хорошо: конюшня сгорела, кобыла сдохла, имение в огне, а дела идут и жизнь легка. Откуда эта песенка взялась в моей голове, я так и не выяснил; с такими песнями всегда так — их никто не учит, они просто есть. Зато к сегодняшнему вечеру она подходила, как патрон к патроннику.

Пел я громко, с чувством и мимо нот, а винтовка подпевала.

Бил я вниз вдоль ствола короткими очередями, по лапам. Целить в корпус не имело смысла: спинной хитин держал пулю, как рельс держит плевок. Зато лапы, тонкие, суставчатые, с влажным блеском в сочленениях, пуля перекусывала довольно-таки охотно. Тварь, потерявшая две лапы с одной стороны, теряла хватку, срывалась и падала на тех, кто лез ниже, и вся живая колонна на несколько секунд сбивалась с шага. Потом шаг, конечно же, восстанавливался. Насекомых-переростков было слишком много, и они были слишком настырны: настырнее меня, настырнее дерева, настырнее самой пустыни, которая, подозреваю, тоже была не в восторге от происходящего.

Между тем окончательно стемнело. На западе горизонт ещё держал одну тонкую линию, словно кто-то подчеркнул край мира красным карандашом и забыл стереть, а всё остальное залило чернотой. Под деревом дотлевали мои ракеты, два тускнеющих угля, и в их дрожании хитин внизу отсвечивал, как мокрая мостовая под фонарём. Дальше света не было. Дальше был только шорох.

Ратник видит в темноте лучше своего хозяина, и на забрале он старательно рисовал зелёные силуэты: ближайший висел на стволе в трёх метрах ниже меня. Я отработанным движением закинул винтовку за спину, захваты клацнули, приняв оружие, и полез выше. Лез я, ругаясь. Ругал дерево за то, что сухое, ветки за то, что редкие, скорпионов за то, что скорпионы, полковника Барятинского и генерала Ли за их военное упрямство, себя за всё вышеперечисленное разом. Ругань помогала: пока ты ругаешься, ты ещё не боишься. Перчатки пробивали кору, как ломом; захваты на голенях впивались в ствол с сухим хрустом, и дерево крошилось под ними и сыпалось вниз, на головы тем, кто поднимался следом.

Передний скорпион полз за мной почти вертикально и на очередной ветке привстал: потянулся ко мне передними лапами, как тянутся за банкой на верхней полке. Между нами оставалось метра полтора, и я потратил их с толком. Сорвал со спины винтовку, чуть ли не вбил ствол ему в брюхо, под пластины, и выпустил всё, что оставалось в магазине. В магазине ШАВСа, если кто не в курсе, сотня патронов, но большую половину из них я к тому моменту уже потратил. В упор такая порция свинца делает с насекомым вещи, о которых не говорят при дамах. Морда — то место, где у порядочных существ полагается быть морде, разошлась, и наружу вывалилось тёмное, перебитое, влажное, всё то, чем тварь думала и жевала.

Упасть, как положено, скорпион отказался. Он обмяк, дёрнулся, повис и насадился развороченным брюхом на сук, торчавший из ствола под ним, так и остался висеть, будто пальто на гвозде в прихожей.

Я закинул винтовку за спину, захваты щёлкнули ещё раз, и правая рука сама потанулась к ракетнице. Левой я держался за дерево, и отпускать его я не собирался. План был примитивен: последний заряд вниз, в кучу, и ещё немного жизни в кредит.

И тут я увидел огоньки.

Внутри разорванной твари, там, где пули вынесли всё, что можно было вынести, в тёмной массе на долю секунды мигнули две красные точки. Ровные. Одинаковые. Не отблеск догорающих ракет: те горели тускло и вразнобой, а эти светили холодно и точно, как индикаторы на панели. Две секунды. Может, три. Так светятся датчики на приборной панели в тёмной рубке, и ничего похожего внутри живого существа быть не может. Впрочем, как не может. У Хили и у Кабана такие же. Погодите-ка. Додумать мысль мне не дали. Следующий скорпион полез через висящего собрата, накрыл его хитином, и точки исчезли.

Показалось? Ратник мог сглючить. Глаза могли подвести. Мог сглючить и я сам, после всего произошедшего и происходящего этот вариант из трёх был самым естественным. Выяснять времени не оставалось: тварь, перелезшая через висельника, уже нащупывала лапой мою ветку.

Ракетница смотрела вниз. Палец лежал на спуске. И в последнее мгновение я вдруг передумал.

Почему, не понял ни тогда, ни потом. Жечь их было бесполезно: они возвращались после каждой вспышки и вернулись бы снова. Может, это был жест, какие делают отчаявшиеся люди. Типа, последняя надежда, с которой трудно расстаться. В общем, я поднял руку над головой и выстрелил в небо.

Ракета ушла вверх с шипением и раскрылась высоко–высоко над пустыней: сначала точка, потом звезда, потом медленно плывущее к барханам солнце размером с ноготь. Она горела там долго и одиноко, и я смотрел на неё, задрав голову, как смотрят в окно уходящего поезда, на котором тебя не оказалось.

Почему-то первым делом я вспомнил Толика. Не лицо — голос: «Не вздумай всё там выкосить без меня, обижусь». Выкосил я, брат, немного, остаток твой, обещаю. Потом пришёл Папа — с сигарой, с дубинкой, которой он охаживал нас с Толянов в первый день «знакомства», с «мажорчиком», к которому я привык настолько, что от другого обращения уже вздрагивал; и за этим басом, как обычно, потянулись остальные. Капеллан, читающий свою долину смертной тени. Мэри, у которой «попробуй только застрять» означало гораздо больше, чем она согласилась бы признать. Кроха, улыбающийся во все зубы так, будто радость — это тоже вид силы. Ну, и Ипполит, который в эту самую минуту наверняка смотрел на общий экран, где моя метка погасла, и прокладывал курс, потому что обещал. Хорошая компания. Лучше не бывает. Сейчас я собирался её подвести.

Потом мысль пошла дальше, туда, где я давно не бывал. Бабуля. Баба Кыся, с её стальным взглядом, крючковатым носом и матом, от которого краснели члены совета директоров. Она сейчас на Деметре-3 и наверняка думает, что внук в очередной раз выкинул фортель, а фортель вот он — висит на дереве и смотрит на ракету. Крёстный, чьё лицо я вдруг увидел так ясно, будто он стоял под деревом среди скорпионов и молча ждал, когда я закончу делать глупости. Прошлая жизнь целиком: пентхаус, флайкары, гостиные, которые я громил и за которые Ипполит потом выставлял мне счёт. Всё это существовало где-то далеко, в другой галактике, и человек, который там жил, показался мне сейчас незнакомым и не очень приятным типом. Жаль только, что закончить придётся не ему, а мне.

Ракета догорала. Я позволил себе пожалеть себя ещё пару секунд, с полным погружением. Потом жалость кончилась, как патроны в магазине, и на её место встало другое — то самое, что поднимало меня на Новгороде-4 и сегодня дотащило от мёртвой багги до этой ветки. Названия у него нет, а если есть, то непечатное.

— Не дождётесь, суки, — сказал я вслух. Кому именно, уточнять не стал: вариантов внизу было предостаточно.

Последний магазин, сержантский, вошёл в винтовку с сухим щелчком. Я вернул её на спину и полез выше — туда, где ветки становились совсем редкими, а ствол тоньше. Перчатки врезались в кору, как в сырую штукатурку, захваты на ногах выгрызали опоры, и всё моё восхождение сопровождалось треском, ругательствами и обрывками «Маркизы». Скорпионы лезли следом, и вот тут дерево напомнило, что оно мёртвое уже дольше, чем я живу.

Ветка под моей ногой хрустнула и ушла из-под подошвы вместе с опорой и представлением о том, что такое «стоять». Я только успел только вбить левую перчатку в ствол: бронированные пальцы прошили кору и вошли в сухую сердцевину по самые запястья. И на этом я повис. На одной руке, над копошащейся тьмой, болтая ногами, как школьник на турнике, который переоценил свои силы на глазах у девочек. Держал меня, если по правде, не я, а бронескаф: сервоприводы перчатки сжались и застыли, и мне оставалось следить лишь за тем, чтобы дерево держало ратник. Кисть внутри перчатки при этом жила своей жизнью: пальцы затекали, локоть тянуло, а плечо честно докладывало, что не подписывалось висеть на нём вместе с бронёй, оружием и всей моей биографией. Внизу, метрах в пяти, копошилось, щёлкало и лезло.

Что делает человек в такой позе? Правильно. Поёт.

— Всё хорошо, прекрасная маркиза, — сообщил я тварям внизу и свободной рукой снова выдернул винтовку из-за спины.

Стрелять было неудобно, неточно и совершенно не по уставу. Зато скорпионы, к их чести, помогали как могли. Первую очередь я всадил в ближайшего, в переднюю пару лап; он сорвался. Вторую — в того, что пошёл вместо него, и он тоже сорвался, но не сразу, а с задержкой, как будто раздумывал. Отдачу ратник глотал, качая меня на руке, и между очередями приходилось ждать, пока меня перестанет мотать. Пуля, лапа, падение. Пуля, лапа, падение. Ритм получался почти музыкальный, и я добросовестно вписывал в него куплеты. Внизу с каждым куплетом кто-то падал. Такого успеха у публики я не имел ни на одной вечеринке.

Третий скорпион был умнее. Или голоднее. Он держался на стволе еле-еле, зацепившись за кору и за спины собратьев, и, вместо того чтобы лезть, привстал и махнул клешнёй. Удар пришёлся по цевью, кисть онемела, и ШАВС упала вниз, в темноту, коротко стукнув по чьему-то панцирю.

Правая рука дёрнулась к набедренной кобуре раньше, чем я успел ей это приказать. Пистолет выскочил из кобуры сам, будто ждал этого весь вечер, и я нажал спуск, целясь примерно туда, где лапы цеплялись за кору. Пистолетные пули для лидскорпиона — щекотка, и любую другую тварь они бы только разозлили. Но, эта висела на честном слове. Слово кончилось. Лапы разжались, скорпион накренился и ушёл вниз, сдирая за собой ещё двоих.

— А-а-а! — заорал я. Что именно, не помню; кажется, что-то победное, из категории «знай наших».

Крик оборвался сам, и вместо него по спине под бронёй прошёл холод. Медленный, липкий. Я стрелял очередью. Не считая. И если выпустил всё...

Планка индикатора на затворе горела одной чёрточкой.

Один патрон.

Я выдохнул так, будто из меня выпустили весь воздух, и, наверное, впервые в жизни обрадовался цифре «один». Странная арифметика: за один патрон, оставленный себе, я испугался сильнее, чем за все выстрелы в тварей вместе взятые. Страх перед тем, что тебя сожрут живым, оказывается сильнее страха собственной рукой вышибить себе мозги. Не знал. Теперь знаю.

Под ногами уже скребли по коре следующие. Я откинул забрало, развернул пистолет и навёл его себе в лицо.

И остановился. Стрелять себе в глаз — будет смотреться некрасиво даже по меркам штрафбата. Картина получится такая, что перед мужиками неудобно.

Я включил передачу. Канал ответил той же глухой ватой, что и весь вечер. Слышат меня или нет, я не знал, но говорил на всякий случай отчётливо, как диктуют адрес.

— Всем, кто слышит. Это Васильков. — Голос сорвался, и я откашлялся, будто дело было в пыли. — Толик, брат, байку про ресторан на орбите я тебе так и не дорассказал. Считай, что было смешно. Папа... за «мажорчика» спасибо, я привык. Капеллан, помолись по своему разумению, тебе виднее. Мэри... — Тут я замолчал дольше, чем собирался, и договорил другое, не то, что хотел: — Держись там. Кроха, поешь за меня после боя. Ипполит, отбой пешему маршруту. Это приказ.

Эфир шипел. Скорпионы скребли.

А потом сквозь шипение, на самом краю слышимости, приём выдал мне обрывок чужого разговора: Папин бас рычал что-то про «правее, правее, мать вашу», и в ответ Толик кричал, что видит, что заходит, что ещё чуть-чуть. Не мне. Они дрались где-то в своих квадратах, за себя и за своих, и правильно делали. Я послушал их секунды три, как слушают из-за стены соседскую свадьбу, на которую тебя не позвали, и выключил. Уходить под такое звуковое сопровождение не очень хотелось.

По-прежнему держа пистолет, а пальцем нащупал кнопку на воротнике. Шлем расстегнулся с сытым щелчком, и я стряхнул его с головы — он полетел вниз и пропал в темноте. В лицо ударил ночной воздух: сухой, чужой, пахнущий горелым и той сладковатой дрянью, которой пахнут раздавленные скорпионы. Сразу навалились новые звуки: шорох сотен лап, скрип коры, далёкий, еле различимый шелест ветра над барханами. Без шлема пустыня оказалась куда громче.

Пистолет лёг к виску, холодный даже сквозь пот. И тут я поймал себя на том, что улыбаюсь. Я только что спорил сам с собой о том, в какую часть лица стрелять, твари внизу этого спора всё равно не оценят: сожрут до косточек всё, возможно, включая косточки. Какая разница, где будет дырка. Кажется, я даже хмыкнул.

Палец уже лёг на спуск.

В следующее мгновение пустыня внизу вспыхнула.

По стволу дерева, по копошащейся массе у корней прошли трассы — толстые, оранжевые, крупнокалиберные, с частотой швейной машины и звуком, который ни с чем не спутаешь: тугие удары в дерево и влажные, лопающиеся — в хитин. Скорпионов рвало пополам. Тех, кто держался за ствол, снимало с коры одной кинетикой, как мокрые тряпки с верёвки, и уносило в темноту вместе с кусками дерева. Щепки летели даже мне в лицо. Ствол под моей рукой вздрагивал при каждом попадании, будто дерево наконец дожило до того, ради чего так долго здесь стояло.

А через пару секунд сверху навалился гул. Турбины. Ровный, мощный, знакомый до последней ноты гул машины.

Я задрал голову.

Из черноты, заслоняя мою последнюю, ещё едва тлеющую звёздочку, на дерево надвигался силуэт с огнями. Тупой нос, короткие крылья, турбины, бьющие вниз двумя белыми столбами, в которых крутилась поднятая пыль и песок; а под брюхом коротко и ровно пульсировало пламя бортовой пушки, и каждый её вздох отзывался внизу мокрым треском. Я узнал эту машину. Я видел такие на Новгороде-4 столько раз, что мог бы нарисовать с закрытыми глазами. Стандартный боевой аэролёт. Такой же, на каком тогда летала...

Додумать имя я не успел. Над пустыней, перекрывая турбины, рявкнул мегафон, и голос в нём был девичий, звонкий и чуть насмешливый:

— Не торопитесь вышибать себе мозги, рядовой. Вы ещё понадобитесь Империи... и мне.

Не понял! Это что — капитан Бекетова. Яна. Я узнал этот голос раньше, чем в него поверил. Вися на одной руке над разорванными тварями, с пистолетом у виска и одним па

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.