Курсант Империи – 8

Глава 1

Кровь на руках уже начала подсыхать, стягивая кожу тёмной коркой, когда я вырулил аэрокар Таши на главную воздушную магистраль.

Автопилот я отключил ещё на космодроме – в тот момент, когда машина, оторвавшись от бетонной площадки, едва не снесла ржавую вышку на выезде. Автоматика визжала предупреждениями, требовала снизить скорость, вернуться на маршрут, пристегнуть ремни – и ещё тысячу вещей, на которые у меня не было ни времени, ни нервов. Я ткнул в панель, вырубая электронного надсмотрщика, и повёл машину вручную. Штурвал мелко подрагивал от набегающего потока, встречные аэрокары шарахались в стороны, мигая аварийными огнями, – мне было плевать. На всё плевать, кроме одного.

На заднем сиденье лежала моя Таша. Спортивный костюм, в котором она была, потемнел от крови по всему правому боку. Я обмотал рану своей курткой, но ткань уже пропиталась насквозь, и тёмные капли мерно стекали на обивку сиденья.

– Васильков… – её голос донёсся сзади, тихий и надломленный. – Если разобьёшь мне машину… я тебя убью…

Шутит. Значит, в сознании. Значит, есть шанс.

– Молчи, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Береги силы.

Голос-то звучал ровно. А вот руки – нет. Трясущиеся пальцы скользили по штурвалу, оставляя бурые разводы на белом пластике. Я перехватил покрепче и вдавил ускоритель до упора.

Подмосковная темнота осталась позади, и теперь аэрокар нёсся над столицей на высоте двухсот метров, ныряя между эшелонами воздушного движения. Ночной город расстилался подо мной, равнодушный к чужим бедам, – мозаика огней, рекламные голограммы, пляшущие на фасадах зданий, светящиеся ленты мостов через Москву-реку. Я срезал грузовой коридор, где тяжёлые транспортники тащились в нижнем эшелоне, – и едва не влетел в посадочные огни одного из них. Гигантская туша грузовоза заслонила полнеба, оглушительный рёв его двигателей ударил по ушам, аэрокар швырнуло в сторону воздушной волной – и только рефлексы спасли нас обоих. Я вывернул штурвал, уходя от столкновения. Машину крутануло, прижало к корпусу транспортника, потом отбросило обратно. Таша за спиной охнула – тихо, сквозь стиснутые зубы.

– Прости, – процедил я, выравнивая курс. На ладонях выступил пот, смешиваясь с засохшей кровью, и штурвал стал скользким, как намыленный.

Мысли путались, перескакивая с одного на другое, но я заставлял себя думать, пытаясь восстановить картину произошедшего и разложить всё по полочкам.

Таша ушла к своему информатору. Одна. Потому что я отпустил её – как последний идиот. Потом – хлопок, глухой и короткий. Петренко упал. Стрельба со второго этажа: винтовка с глушителем, точная позиция, расчётливый огонь. Снайпер. Я ворвался в здание, перестрелка с тенью в коридоре. Ранил стрелка – видел, как тот схватился за бок, как дёрнулся в свете вспышки. Стрелок ушёл через восточное крыло. От преследования меня отвлёк крик Таши. И вот эта ужасная картина: она на полу, рядом – мёртвый, скорее всего. информатор, у обоих рваные раны. Это точно Валера – сучий потрох.

Рваные раны. Не пулевые – рваные. Контактное оружие ближнего боя. Старые знакомые мне щупальца. Значит, их было минимум двое. Соответственно, это не одиночка-маньяк, загнанный в угол, а скоординированная операция. Нас ждали и знали, что мы придем. Но, откуда? Неужели этот орден убийц – ушкуйники и в самом деле настолько мощная организация?

Вопросы громоздились друг на друга, и ни на один у меня не было ответа. Только кровь на руках и тишина с заднего сиденья, от которой сердце проваливалось в пустоту.

– Таша?

– М-м…

Жива. Дышит. Держится молодцом.

Я набрал Корнея. Дядя ответил после второго гудка – голос был сонный, но мгновенно собранный, как у человека, привыкшего к ночным звонкам с плохими новостями.

– Что случилось?

– Таша ранена. Тяжело. Сейчас я лечу в медцентр корпорации.

Пауза – ровно полсекунды. Ни «как ранена?», ни «кто стрелял?», ни «где ты, чёрт возьми, находишься?». Ни одного из тех вопросов, которые задал бы любой нормальный человек, получивший такой звонок в час ночи.

– Я свяжусь с Мельниковым. Он будет на месте.

Щелчок – и тишина. Мгновенная логистика, ноль лишних слов. Дядя умел собираться, когда это нужно. Впереди мелькнули посадочные огни очередного транспортника, и я бросил штурвал влево, уходя в соседний эшелон. Пальцы сами перехватили управление, глаза считали дистанцию до ближайших бортовых огней, а мысль о Корнее – о его невозмутимости, о полусекундной паузе вместо шквала вопросов – мысль эта мелькнула и ушла, вытесненная рёвом двигателей и тёмным пятном крови на периферии зрения. Сейчас – главное её довезти. Всё остальное – потом.

Минут семь-восемь знакомый силуэт медцентра выплыл из темноты. Я посадил машину прямо у входа в приёмное отделение – криво, с визгом тормозных систем, так что охранник за стойкой подпрыгнул и потянулся к оружию, прежде чем разглядел кто за рулём. Не теряя времени, я выскочил наружу. Распахнул заднюю дверь.

Таша лежала на боку, свернувшись, прижимая руки к животу. Глаза закрыты, лицо белее бумаги. Пульс бился на шее – слабый, но ровный.

– Держись, малышка, – сказал я и подхватил её на руки.

Она была лёгкая, как пушинка. Или это адреналин превращал меня в подъёмный кран – чёрт его знает. Таша слабо шевельнулась в моих руках, пальцы вцепились в ткань рубашки на моей груди, и этот жест – машинальный, бессознательный – отозвался внутри такой болью, что я едва не споткнулся на пороге.

Ночная смена уже была готова – Корней сработал. Двери распахнулись, навстречу выбежали два ассистента с антигравитационной каталкой, а за ними – Мельников собственной персоной. Наверное, спал, потому, как был взъерошенный, халат поверх домашней одежды – но глаза уже не сонные, а цепкие, рабочие. Он перехватил у меня Ташу с уверенностью человека, который проделывал это тысячу раз, и уложил на каталку. Пальцы нащупали пульс на запястье – раз, два, три – считая удары. Приподнял веко, посветил фонариком. Зрачок. Реакция. Развернул куртку, осмотрел рану – быстро, но внимательно, прощупывая края, оценивая глубину. Лицо главврача даже не изменилось – ни тени паники, ни гримасы. Только брови чуть сдвинулись, когда пальцы прошли вдоль рваного края раны.

– Проникающее. Глубокое. Характер нетипичный, – произнёс он, больше для ассистентов, чем для меня. – Готовьте вторую операционную. Полный набор для абдоминальной хирургии, кровезаменитель второго типа, регенерационный комплект.

Заскочили в холл, затем, в лифт, буквально через полминуты уже были в коридоре нужного этажа.

Сёстры-андроиды катили каталку рядом, параллельно подключая датчики и капельницы. Мельников повернулся ко мне. Его взгляд задержался на моих руках – в крови по локоть – и на лице мелькнуло что-то вроде сочувствия.

– А вы, Александр Иванович, лучше останетесь здесь. В операционной от вас проку не будет.

Я открыл было рот, чтобы возразить.

– Это не обсуждается, – добавил он уже на ходу, скрываясь за дверями операционной вместе с каталкой и ассистентами.

Двери сомкнулись и я остался один.

Любое медучреждение ночью, даже самое элитное, – странное место. Гудение кондиционеров, мерный стук какого-то механизма за стеной, белый свет ламп, выхолащивающий все тени. Пахло антисептиком – сладковатым, назойливым, забивающим всё остальное. Звуки собственных шагов казались мне неприлично громкими в этой стерильной тишине.

Я сполз по стене и сел прямо на пол. Вытянул ноги. Затылок упёрся в холодный пластик стеновой панели. Потолок наверху – белый, ровный, безразличный, как лицо судьи, который уже вынес приговор, но ещё не зачитал. Кондиционер гнал прохладный воздух, и от него по мокрой от пота спине пробегал озноб.

Посмотрел на руки. Кровь забилась под ногти, затекла в складки кожи, впиталась в линии ладоней. Тёмная, засохшая. Ташина кровь. Я попытался её стереть – бесполезно, только размазал по коже бурые разводы. Мимо прошла медсестра-андроид, скользнула по мне равнодушным взглядом сенсоров и прошла дальше. Наверное, не запрограммирована приставать к людям, которые сидят на полу с пустыми глазами. Или запрограммирована, но решила не рисковать – вид у меня, полагаю, был соответствующий. Спасибо, что не одна из эпион.

Сколько я так просидел – не помню. Минуту, десять, полчаса. Время размазалось, как кровь по ладоням, – бесформенное и не желающее двигаться.

Вибрация браслета вернула меня в реальность. На экране – входящий вызов. «Папа».

Я ответил.

– Мажорчик! – голос сержанта Рычкова был одновременно злым и обеспокоенным, что создавало ту неповторимую комбинацию, знакомую каждому, кто хоть раз служил под его началом. – Ты где пропал?! Видел входящие от нас?! Их, если не заметил, уже с полсотни! Я тебе звоню, Толик звонит, Капеллан… этот молится, Кроха стены ломает, Мэри точит свой нож – весь дом стоит на ушах!

– А кто поднял шум? – устало спросил я.

– Твой дядя позвонил… но, только ничего не сказал.

– Понятно… Я в нашем медцентре. Таша ранена.

Пауза. Короткая, тяжёлая. Папа умел молчать красноречивее, чем иные говорят.

– Серьёзно?

– Серьёзно. Мельников оперирует.

На заднем плане послышался знакомый голос – мелодичный, с характерными модуляциями, от которых у сержанта Рычкова начинал дёргаться глаз:

– Виктор Анатольевич, ваш пульс повышен на сорок два процента по сравнению с нормой. Рекомендую принять горизонтальное положение и выпить тёплый напиток с содержанием магния и витамина B6 для стабилизации вегетативной нервной системы. Также рекомендую передать Александру Ивановичу, что при обширных ранениях критически важно горизонтальное положение тела и минимизация движений до прибытия квалифицированной помощи…

– Отвали, Аська! – рявкнул Папа с такой яростью, словно андроид предложила ему дезертировать. – Не до тебя сейчас!

Я дёрнул уголком губ. Даже в этой ситуации.

– Мы на низком старте, парень. Сейчас будем, – сказал Папа уже мне. Голос изменился – стал тише, серьёзнее. – Адрес знаю.

– Не надо, сержант. Чем вы тут поможете. Спите. Утром всё расскажу.

– Ты уверен?

– Уверен.

Ещё одна пауза. Я слышал, как он дышит – тяжело, с присвистом. Волнуется. Не за Ташу – он её толком не знает. За меня. За своего «мажорчика», который опять влип в историю, из которой его нужно вытаскивать. Это было приятно.

– Ладно. Но попробуй только не выйти на связь.

– Понял.

Связь оборвалась. Тишина вернулась – но уже не такая давящая. Где-то в пентхаусе на другом конце города мои друзья не спали, готовые сорваться по первому моему слову. Это знание – простое, тёплое, бесхитростное – было единственным, что удерживало меня от того, чтобы вскочить, вломиться в операционную и стоять над Мельниковым, пока тот не скажет, что всё будет хорошо.

Раздался второй звонок – незнакомый номер. Я ответил на автомате.

– Господин Васильков! – голос нервный, прерывающийся помехами. Это оказался Вилисов. – Вы где?! Капитан рвёт и мечет! Петренко мёртв, вы сбежали с места преступления, шеф жаждет крови! Вашей конкретно крови, если быть точным!

Несчастным Петренко. Здоровый, угрюмый мужик, с которым я обменялся всего парой фраз за весь вечер. Его пустые глаза, смотрящие в ночное небо, – эта картинка вспыхнула перед моими и не собиралась гаснуть.

– Слушай Вилисов, всё нормально. Не суетись. Я привёз раненую в медцентр «Имперских Самоцветов». Скажи своему Филину, что дам показания утром. И ещё: стрелок ушёл через восточное крыло здания, я его ранил. Пусть ваши криминалисты ищут следы крови на полу и у выхода. Да ты и так всё знаешь…

– Но капитан говорит, что вы главный подозреваемый!

– Вилисов. – Я тяжело вздохнул, и старался говорить спокойно, хотя хотелось проорать в микрофон что-нибудь нецензурное. – Ты был рядом. И видел, кто стрелял?

– Да, но непосредственно…

– Отстань. Утром. Всё – утром.

Я сбросил вызов и уронил руку на колено. Браслет мигнул и погас. Коридор тянулся передо мной – белые стены, белый пол, ряды закрытых дверей. За стеной по-прежнему мерно гудела аппаратура. Запах антисептика стал привычным, почти незаметным – как на Новгороде привыкаешь к запаху джунглей. Просто часть фона. Часть реальности, в которой ты находишься и из которой не можешь выбраться.

Я закрыл глаза. Попытался не думать – и, разумеется, не преуспел. Мысли крутились по одному кругу.

Раздалось тихое шипение пневматики, двери открылись и раздались шаги. Я открыл глаза. Мельников вышел из операционной – без хирургической робы, в обычном халате, перчатки стянуты. Лицо усталое, но не мрачное – и от этого выражения у меня что-то отпустило внутри, словно разжали тиски, о существовании которых я не подозревал.

Я поднялся на ноги. Колени хрустнули – затекли.

– Состояние стабилизировали, – сказал Мельников, останавливаясь передо мной. Он стянул хирургическую шапочку и провёл рукой по редеющим волосам – жест усталого человека, который сделал свою работу и может себе позволить секунду слабости. – Проникающее ранение брюшной полости. Глубокое, рваная рана с неровными краями. Характер повреждений необычный – не нож, не осколок, а что-то… – он помедлил, подбирая слово, – гибкое. С режущей кромкой. Я такого раньше не встречал. Но жизненно важные органы, к счастью не задеты, крупные сосуды целы. Ей повезло.

– Слава Богу, – выдохнул я.

– Мы купировали кровотечение, провели первичную обработку и поместили в регенерационную капсулу. Шесть-восемь часов интенсивной регенерации, к утру будет значительно лучше. – Он замолчал. Потом добавил – тише, словно размышляя вслух: – Но я хочу провести расширенное обследование, когда она полностью стабилизируется. Комплексное. Кое-какие показатели… требуют уточнения.

Его брови чуть сдвинулись. Взгляд на мгновение ушёл куда-то внутрь – туда, где врач анализирует то, что увидел на операционном столе, и не может сложить картинку. Что-то его смутило. Что-то, чему он не нашёл объяснения – или не хотел озвучивать раньше времени.

– Что-то не так? – спросил я.

Мельников поднял на меня глаза и мгновенно вернул себе выражение спокойной профессиональной уверенности – как надевают маску, привычную и удобную.

– Всё под контролем, Александр Иванович. Утром поговорим предметнее. А сейчас вам самому не помешало бы отдохнуть. – Он окинул меня взглядом – бурые руки, мятая рубашка, лицо, на котором, видимо, было написано всё, что я чувствовал. – Вы выглядите так, будто провели ночь в окопе.

Недалеко от истины, доктор. Недалеко.

– Можно к ней?

Мельников помедлил, потом кивнул.

– Пожалуйста. Она под седацией и вас не услышит. Но если вам станет легче – пожалуйста.

Он провёл меня в палату реанимации. Палата была маленькой, тихой, залитой мягким голубоватым светом. Регенерационная капсула занимала центр – прозрачный кокон, наполненный мерцающей субстанцией, которая пульсировала в такт сердечному ритму. За стеклом – Таша. Лицо расслабленное, спокойное, без следа боли, без следа той мертвенной белизны, от которой час назад хотелось выть. Датчики на стойке ровно мигали зелёным. Пульс. Давление. Насыщение кислородом. Скорость клеточной регенерации. Цифры, за каждой из которых – жизнь. Ровные, стабильные – и от их монотонного мерцания на глаза вдруг навернулись слёзы. Эй, штрафники не плачут. Главы корпораций – тем более.

Я подошёл и прижался лбом к тёплому стеклу капсулы и закрыл глаза. Внутри – под рёбрами, в том месте, где у нормальных людей живёт покой, – ворочалось что-то тяжёлое, тёмное, с острыми краями. Обещание. Решение, которое не нуждалось в словах, потому что было принято телом раньше, чем разум успел его сформулировать.

– Кто бы ни стоял за этим – Валера, заказчик, орден, – я найду каждого. И каждый ответит…

Глава 2

Шесть утра.

Я почти не спал. Провёл всю ночь в кресле у регенерационной капсулы – ноги на подлокотнике, шея в положении, которое военный хирург квалифицировал бы как «предумышленное издевательство над позвоночником». Каждые полчаса вставал, разминал затёкшие мышцы, проверял зелёные цифры на мониторе – и снова опускался обратно.

Таша по-прежнему лежала в голубоватом сиянии капсулы – неподвижная, спокойная, похожая на спящую красавицу из сказки, которые бабушка читала мне перед сном. Только сказочные красавицы не лежат с проникающим ранением брюшной полости и не подключены к дюжине датчиков. Хотя кто знает – может, в оригинале всё было именно так, и его просто цензурировали для детских изданий.

За шесть часов я не прочитал ни одного сообщения, не проверил новости, не думал ни о чём, кроме цифр показаний, будто в них разбирался. Весь мир сузился до размеров палаты – и мне этого было достаточно.

Дверь тихо открылась. Мельников вошёл боком – планшет в одной руке, две чашки кофе в другой. Чёрный, без сахара, крепкий – запах ударил по обонятельным рецепторам с точностью снайперской пули, и после бессонной ночи этот аромат был почти физически болезненным.

– Доброе утро, Александр Иванович. Хотя, судя по вашему виду, «доброе» – преувеличение. Так и не отошли?

Я взял чашку. Горячая. Хорошо.

– Как она?

Мельников пробежал пальцем по данным на планшете.

– Капсула работает штатно. Регенерация даже опережает график. Гемоглобин восстанавливается, воспалительные маркеры в норме. Девушка оказалась на редкость сильная.

– Знаю.

Он закрыл планшет. Помолчал. Сделал глоток из своей чашки. Снова помолчал – и это второе молчание было другим. Тяжёлым, как камень.

– Что-то не так, док?

Мельников поставил чашку. Аккуратно, точно по центру подноса – движение человека, который тянет время.

– Ночью, я провёл более тщательный осмотр. – Он подбирал каждое слово, как сапёр подбирает инструмент. – Рваные раны от так называемых щупалец ушкуйников имеют определённую специфику. Этому посвящены несколько статей в голонете, я с ними ознакомился. Так вот, они имеют рваные края, неровный профиль, характерный рисунок повреждений. Кстати, я и раньше сталкивался с подобными ранениями.

Голубой свет капсулы играл на стёклах его очков.

– Так вот рана на теле госпожи Николаевой не вполне соответствует. Края слишком ровные. Угол нанесения странный – если нападавший стоял перед ней, траектория должна была быть другой. Как если бы…

Движение за стеклом.

Мы оба повернулись к капсуле – синхронно, как по команде. Таша шевельнулась. Пальцы дрогнули, а веки девушки разомкнулись. Глаза ещё сонные, чуть расфокусированные, но живые – нашли меня сквозь стекло.

И она улыбнулась. Слабо, одними уголками губ, сквозь остатки седативных препаратов. Я выдохнул.

Мельников уже был у пульта управления, пальцы главврача порхали по сенсорной панели.

– Активация протокола пробуждения. Давление в норме, сатурация девяносто семь…

Крышка капсулы приподнялась с тихим шипением. Регенерационная жидкость была в резервуаре, который в свою очередь покоился на животе Таши. На животе, где ещё несколько часов назад было рваное месиво, а сейчас, после того, как Мельников отсоединил резервуар, осталась розовая полоса свежей кожи – тонкая, нежная, как шрам на молодом дереве.

– Привет, – сказал я. Голос вышел хриплый.

– Привет. Ты ужасно выглядишь.

– Мне уже второй раз сегодня это говорят.

– Значит, надо задуматься, – пошутила она.

Мельников осмотрел рану – быстро, профессионально. Таша поморщилась от его прикосновения.

– Как вы себя чувствуете, дорогая? Боль? Тошнота?

– Тянет немного. И пить хочу. Ужасно.

Медсестра-андроид поднесла воду. Таша сделала несколько жадных глотков, откинулась на подголовник. Цвет лица уже менялся – с белого на бледно-розовый. Мельников задержал на ней взгляд – на секунду дольше, чем требовала врачебная проверка. То, что он начал говорить про ровные края и странный угол, мелькнуло в его глазах и спряталось обратно за профессиональную маску. Он ввел какие-то препараты, и Таша снова уснула – быстро, почти мгновенно, как засыпают младенцы, когда набегаются и просто отключаются, будто села батарейка.

– Я побуду рядом, – негромко сказал Мельников. – Она проспит ещё несколько часов.

Я хотел было наругать своего начмеда, что не дал мне с Ташей и парой фраз перекинуться, но сдержался, кивнул и вышел в коридор.

Мысль зацепилась за край сознания про то, что хотел сказать Мельников перед тем, как Таша очнулась, но додумать и вспомнить я не успел. Дверь лифрта открылась и передо мной вырос дядя Корней.

Свежинький. Выбритый до синевы. Тёмно-серый костюм с матовым блеском четырёхзначного ценника, белоснежная рубашка, запонки с сапфирами. И запах дорогого одеколона, который ворвался в стерильность палаты, как незваный гость на похороны.

Шесть утра – а он выглядел так, словно провёл ночь в спа-салоне.

– Санёк, привет.

Обнял меня крепко, по-родственному. Пуговица пиджака впилась мне в рёбра. Отстранился, держа за плечи, – холодные глаза быстро обежали моё лицо, руки, помятую одежду. Считали информацию. Оценили ущерб.

Первый жест после объятия – поправил запонку на левом рукаве. Привычный переключатель из режима «родственник» в режим «исполнительный директор большой корпорации».

– Ну, рассказывай, как дело было.

Я рассказал. Коротко, как рапорт. Космодром. Оперативники на хвосте – люди Филина. Таша пошла на встречу с своим информатором. Потом стрельба – снайпер сверху. В итоге, информатор мёртв. Один из оперативников убит. Таша ранена. Оба нападавших, а их было минимум двое, скрылись.

Корней слушал как принимают сводку – с каменным лицом и работающим мозгом.

– Плохо, что опера завалили, – констатировал он. – Филин наверное в ярости.

– Вилисов ночью звонил.

Пауза. Потом глаза дяди сузились.

– Ладно, замнем. А теперь объясни мне, какого чёрта ты полез на заброшенный космодром ночью, без охраны, с двумя полицейскими щенками вместо прикрытия?

– Корней, хоть ты не начинай…

– Ты – глава корпорации. Не курсант, уже не штрафник. У тебя есть собственная служба безопасности. Ты мог просто позвонить – одним щелчком я поднял бы группу за двадцать минут. Но нет. Ты решил поиграть в героя.

– Ташин человек не стал бы ждать, да и Валера тоже.

– Ты вообще знал, кто этот информатор? Откуда он? Ты же понимаешь, что попал в ловушку?

Справедливые вопросы. На которые у меня не было ответов.

– Ладно, – Корней выдохнул. – Что сделано, то сделано. Как твоя девчонка?

– Стабильна. Приходила в сознание. Сейчас спит. – ответил я и тут же перевел разговор на другую, не менее интересующую меня тему. – Как там по демобилизации у нас дела? Увольнительная подходит к концу. Чтобы успеть на Новгород-4, вылетать нужно крайний срок завтра. Полёт – примерно четверо суток. Задержимся хоть на день – объявят дезертирами. Это трибунал.

Корней на секунду завис, и на его лице мелькнуло что-то похожее на вину.

– Твоя демобилизация решена. Приказ полковника Кнутова подтверждён – героизм при защите гражданского населения рудника. Документы в работе, даже подмазывать никого не пришлось. Так что тебя в дезертирстве никто не обвинит, ибо больше ты не в штрафбате.

Я выдохнул. Медленно, глубоко. Неужели не нужно возвращаться на Новгород-4. Не нужно снова в джунгли, где каждый куст может оказаться богомолом. Свобода – простое слово, за которым целая жизнь.

Эйфория продержалась секунды три. Потому что за эти секунды я вспомнил пять лиц.

– А остальные?

Корней взял мою чашку кофе – остывшую – и сделал глоток. Тактика затягивания.

– С остальными сложнее, – признал он. – Слишком много натворили твои штрафники до встречи с тобой. У каждого такие скелеты в шкафу, что странно, как они отделались штрафбатом, а не расстрельным взводом.

Он провёл рукой по лацкану – машинальный жест, который выдавал его больше, чем любые слова.

– Я тут почитал их досье – нападение на старшего по званию при отягчающих, убийство сослуживцев. Да там лучше вообще не заглядывать в дела, если хочешь спокойно провести ночь. Плюс столичные подвиги – «Эпионы», налет на «КиберСистемы», смерть Крылова… Твои архаровцы отметились так, что в военной прокуратуре при Адмиралтействе при их именах начинается нервный тик.

– Последнее – по моей инициативе, – сказал я максимально строго посмотрев на Корнея, который явно не хотел заморачиваться с какой-то там солдатнёй. – Не важно. Повторяю ещё раз, последний, используй все имеющиеся связи. Все. И столько денег, сколько понадобится. Но вытащи их.

– Это так непросто.

Тишина. Две секунды. Мой прожигающий дядю взгляд.

– Да, сделаю я, не переживай. Обещал же, – Корней нехотя кивнул. Снова поправил запонку. Потом переключился – резко, без перехода: