Курсант Империи – 9

Глава 1

Филин начал палить.

Вернее – попытался. Палец дёрнул курок, боёк радостно клацнул по стали, и ничего не произошло, потому что предохранитель стоял на месте. Такие вещи случаются, когда ты пьяный полицейский капитан и пытаешься застрелить человека, у которого из спины растут два механических щупальца. Стрессовая ситуация, понимаю.

Филин чертыхнулся, нащупал трясущимся пальцем рычажок – и дальше пошло веселее. Первые два выстрела ушли в потолок. При этом мне в лицо посыпалась штукатурка. Третий расколол зеркало над комодом – семь лет невезения, но, честно говоря, у нас и так всё шло неважно. Следующие продырявили штору.

Валера даже не суетился. Он перемещался так, как не двигаются живые существа – текуче, бескостно, словно кто-то заменил ему скелет на ртуть. Манипуляторы раскинулись в стороны, и каждый существовал отдельно от остальных. Пули дырявили всё вокруг – мебель, стены, мою уверенность в завтрашнем дне – но только не его.

Очередной выстрел бравого капитана, впрочем, удался. Ну, как удался – пуля попала не в ушкуйника, а в один из его манипуляторов. Снова в тот самый, с выдвижным лезвием, который Валера постоянно умудрялся каким-то образом восстанавливать, и который в данный момент уже примеривался к горлу Филина. Пуля выбила его из траектории. Валера дёрнул головой – с выражением человека, которому официант пролил соус на рукав: не больно, но сильно раздражает.

Очередное нажатие курка – сухой щелчок. Магазин пуст. Классика жанра.

Филин удивленно посмотрел на пистолет. Потом посмотрел на ушкуйника. Ушкуйник смотрел на него с тем спокойствием, которое бывает у людей, абсолютно уверенных в исходе.

– Да, чтоб тебя…, – выдохнул Филин, закончив фразу максимально нелитературным словом, отшвырнув бесполезный пистолет в угол.

Это было бы отличным моментом для капитуляции. Разумный человек поднял бы руки, сел на пол и стал ждать развития событий. Но наш капитан схватил с прикроватного столика бронзовый канделябр – тяжёлый, трёхрожковый, со свечами, которые ещё горели – и бросился на ушкуйника.

Позвольте пояснить кое-что о мотивации господина Филина. Это не была храбрость. Храбрость – это когда ты знаешь, что можешь умереть, но всё равно действуешь. Это было отчаяние – густое, животное: если они заберут парализованного аристократа, тушкой бройлера лежащего сейчас на кровати, свидетеля уж точно не оставят. Тушка бройлера, если вы не поняли, – это я. Парализованный аристократ – тоже я. И мне, лежащему бесполезным бревном на собственной кровати, оставалось лишь наблюдать, как Филин пытается спасти нас обоих.

Щупальце перехватило канделябр в воздухе. Легко. Играючи. Филин схватил вазу – и её выбили из рук. Стул – перехватили за ножку и разломили пополам. У меня возникло ощущение, что я смотрю на человека, который пытается подраться с осьминогом, вооружившись мебельной утварью. Каждый предмет жил в руках капитана ровно секунду. Но каждая из этих секунд не давала ушкуйнику добраться до кровати.

Филин потянулся к подушке. К подушке. Единственному, что осталось.

Валера замер. За тёмными стёклами его очков мелькнуло удивление.

Это мгновение стоило ему паузы, и оно же стоило Филину рёбер. Второе щупальце мелькнуло серебряным росчерком и ударило капитана в грудь – плашмя. Так бьют, когда хотят отбросить, а не убить. Филин перелетел через мои парализованные ноги, через край кровати и врезался спиной в стену со звуком, который я предпочёл бы не слышать. После чего сполз по обоям и затих.

А я лежал. Смотрел. Соображал с болезненной ясностью, потому что мозг – единственное, что у меня сейчас работало. Мышцы сдались зелью, которым меня опоила женщина, поднимавшаяся сейчас с пола. Нужен ли он мне сейчас? Не знаю, утешение это или издевательство.

Таша поднялась так, будто прилегла вздремнуть. Ни покачивания, ни пауз. Так встают люди, которых учили терять и возвращать сознание как рутинный навык. Подошла к Филину, приложила свои наручники к считывателю на его браслете – капитанский допуск деактивировал магнитные оковы, и стряхнула их на паркет. Брезгливо, двумя пальцами.

Валера в это время уже доставал из рюкзака какое-то снаряжение. Манипуляторы с креплениями. Генератор. Переходник для нейропорта. Похоже, на набор «собери ушкуйника в домашних условиях».

Таша сбросила платье одним движением. Деловито. Без тени смущения находящихся рядом мужчин и ситуации. Обернулась ко мне и улыбнулась.

– Можешь не ревновать к Валере, милый, – голос мягкий, ласковый. – Солдаты ордена прекрасно контролируют эмоции.

А потом нежность выключилась. Буквально – как щёлкнули тумблером. Девушка быстро натянула конструкцию, затянула ремни, после чего влезла в чёрный комбинезон, который передал ей Валера. Два её манипулятора расправились за спиной, шевельнулись – и замерли.

Голос Таши стал сухим и чётким:

– Докладывай.

– Зачистка завершена, – Валера говорил так, будто зачитывал список покупок. – Периметр чист. В данный момент один наш находится на втором этаж, восточное крыло. Четверо у дома прислуги и флигеля. Трое вошли на первый этаж. Там замечена активность.

Активность?!

Это же Ипполит и Асклепия. Мои роботы, оставшиеся внизу, и которые понятия не имели, что происходит.

Снизу сильно грохнуло. Что-то большое разлетелось вдребезги. Следом – звон стекла, будто ледяной дождь по мрамору. И голос. Возмущённый, достойный, и до невозможности знакомый…

…У моего Ипполита была простая жизненная философия: порядок – это фундамент цивилизации. Двери открывают приглашённым. Остальным указывают на выход.

Трое ушкуйников, влетевших в холл – один через парадную дверь, двое через окна бального зала – приглашены не были. Дубовая створка, помнившая ещё моего деда, рухнула на мрамор от удара манипулятором. Стекло хрустело под ботинками. Ночной воздух ворвался в дом, свечи заметались.

Андроид-мажордом стоял посреди всего этого с серебряным подносом. Медленно – с достоинством, которое нельзя запрограммировать, а можно только выработать за двадцать лет – поставил поднос на столик. Одёрнул ливрею.

– Вы не были приглашены, господа.

Ближайший ушкуйник – здоровый, с парой манипуляторов – двинулся вперёд с ленцой хищника, привыкшего, что перед ним расступаются. К своему несчастью он мимоходом плечом задел ханьскую вазу, стоящую на постаменте. Тонкий полупрозрачный фарфор с синими журавлями – качнулся, соскользнул и разлетелся вдребезги.

Ипполит посмотрел на осколки. Потом на ушкуйника. После этого подошёл к стене над камином. Под фамильным гербом Васильковых в скрещенных ножнах висели две сабли. Оружие было плазменным, но не современным, где при активации из эфеса выскакивает лезвие, а старого образца с обычными стандартными клинками. Ипполит снял одну, нажал на кнопку у гарды, активировав плазму. Клинок выскользнул с тихим злым шипением. Кромка вспыхнула голубым.

Стойка: правая нога вперёд, клинок перед грудью. Спиной к лестнице. Ведь наверху – я. И чтобы до меня добраться, нужно было пройти через него.

– Джентльмены, я настоятельно прошу вас покинуть помещение, – сказал Ипполит максимально вежливым и деловым тоном.

Двое бросились на него разом, манипуляторы – веером. Третий заметил кое-что поинтереснее: а именно – маленькую фигурку девушки-андроида в белом фартучке, замеревшую у входа в кухонный коридор.

Это была Асклепия, которую Корней ранее переодел в форму прислуги и которая в данный момент хлопала своими большими глазами, не понимая, что происходит. Она даже на какое-то время перестала хныкать, совершенно позабыв о своем ненаглядном Викторе Анатольевиче, потому, как проблема вырисовывалась для нее очень даже серьезная.

Её серия создана для перевязок, инъекций и сочувственных взглядов у постели больного. Боевых протоколов – ноль. Причинение вреда человеку – красная линия в системе. Но… и это важный нюанс – бегать-то ей никто не запрещал. В итоге, серия «Флоренс», рассчитанная на быстрое перемещение между палатами, оказалась удивительно шустрой.

Манипулятор потянулся к ней. Асклепия взвизгнула – тонко, пронзительно, на частоте, рассчитанной на привлечение медперсонала в радиусе пятидесяти метров, после чего дала дёру.

Ушкуйник не ожидал такого варианта. Он привык к людям, которые дерутся или сдаются. Маленькая девушка, носящаяся по коридору и увёртывающаяся от щупалец с обидной лёгкостью, в его тактические расклады не входила.

Коридор. Асклепия – вправо. Манипулятор несущегося за ней мужчины в чёрном хлестнул по косяку, выбив штукатурку. Она нырнула, перекатилась, вскочила – паника, хаос, но в этом хаосе была своя грация загнанного зайца: понятия не имеет, куда несётся, зато отлично знает, от чего.

Кухня. Асклепия влетела в двери. Схватила чугунную сковороду и запустила преследователю в лицо. Вернее вверх перед лицом, протоколы действовали и использовали подручные средства не как оружие, а скорее как помеху. Сковорода появилась перед глазами преследователя и тут звякнув о среагировавший на неё манипулятор, улетела в раковину. Кастрюля с бульоном – следом. Бульон на комбинезон и пол, ушкуйник поскользнулся, щупальце вместо цели угодило в стеллаж с посудой. Фарфоровый дождь номер два за вечер. Ипполит бы не одобрил.

Перед ними возникла холодильная камера промышленных масштабов. Продолжая попискивать, Асклепия рванула ручку, нырнула в морозный пар. Ушкуйник – за ней. Пробежал два-три метра и остановился. Даже снял мгновенно запотевшие очки – ничего не видно. Хитрая же Асклепия, как оказалось, не убежал вглубь, а спряталась сразу у дверей, юркнув в узкий проем между стеллажами. Миниатюрность андроида позволила ей там поместиться. И как только она оказалась за спиной ушкуйника, то тут же выскочила из своего укрытия и выбежала наружу.

Стальная дверь холодильника захлопнулась. Замок щёлкнул – Асклепия заблокировала своего противника внутри и победно усмехнулась. Несколько секунд он простояла, прижавшись спиной к холодной стали. Имитировала тяжелое дыхание, хотя андроидам дышать незачем. Иногда процесс успокаивает даже машину.

Четыре секунды триумфа. Потом – неожиданный удар изнутри. Дверь содрогнулась. Ещё один. И в следующую секунду тонкий конец щупальца пробил сталь. За ним – второй. Два серебристых отростка зашарили в воздухе, и сомкнувшись на теле Асклепии быстрее, чем она успела отскочить.

– Мамочки! – взвизгнула девушка-андроид…

…Тем временем в холле Ипполит по-прежнему фехтовал с двумя ушкуйниками и, судя по всему, даже получал от этого некоторое удовольствие.

Теперь пару слов о его серии. Дело в том, что двадцать лет назад – время, когда создавали моего Ипполита, роботов программировали на универсальность. В результате даже в совершенно мирные серии обслуживающего персонала были заложены функции защиты. Не убивать напавшего – а защитить себя и своего хозяина. Тонкая разница, которая в бою становится чисто теоретической.

Сабля пела. Голубая кромка чертила дуги. Ипполит не отступал от лестницы ни на шаг. Парировал. Блокировал. Контратаковал.

– Позвольте заметить, господа, – произнёс он, отбив манипулятор от головы и нанеся ответный укол, заставивший ушкуйника отпрянуть, – ваша атака из нижней позиции лишена всякой элегантности. Рекомендую терцию. Это классика, проверенная столетиями.

Он давал советы по фехтованию людям, которые пытались его убить. В этом был весь Ипполит.

Левый ушкуйник выбросил манипулятор в корпус. Ипполит сместился – текуче, красиво – и полоснул саблей по отростку. Плазма прошла через биомеханическое щупальце как нож сквозь тёплое масло. Обрубок в полметра длиной упал на мрамор, задёргался, разбрызгивая тёмную маслянистую жижу. Ушкуйник заорал – импульс пробил его нервную систему.

– Прошу прощения, – сказал Ипполит. Искренне. – Это было невежливо, но необходимо.

Однако пока Ипполит совершал удар, второй противника набросился на него сбоку. Одно из его щупалец сумело обвить правую руку дворецкого и резко рвануло.

Хруст. Металлический, сухой. Локтевой шарнир разлетелся. Рука выгнулась под углом, который не предусмотрен ни анатомией, ни инженерной документацией.

Ипполит посмотрел на руку.

– Досадно, – сказал он.

О пятнах на скатерти Ипполит говорил куда более эмоционально.

Перехватил саблю в другую руку. Встал в левостороннюю стойку – ту, которую старые фехтовальщики называли «стойкой калеки». Одна рабочая рука. Ни одного шанса. Но попробуйте объяснить это андроиду с двадцатилетним стажем безупречной службы.

Первый ушкуйник бросился вперёд – клинок вспорол ему комбинезон на груди, заставив отпрянуть и схватиться за рану. Второй обошёл справа – и Ипполит, не оборачиваясь, хлестнул его сломанной рукой. Перелом шарнира не мешал его кулаку оставаться увесистым. Хруст чужой переносицы. Ушкуйник рухнул на колени.

Ипполит встал над ним. Остриё сабли – в сантиметре от горла. Голубой свет плясал на побелевшем лице.

– В следующий раз, сударь, потрудитесь стучать.

И тут из-за спины раздался грубый голос:

– Бросай оружие.

Ипполит обернулся.

Этот был тот самый третий ушкуйник. Из кухни. Одной рукой он сжимал Асклепии шею, манипуляторы же держали девушку над полом.

Миниатюрный андроид висел в хватке, перебирая ногами в воздухе. И её глаза – огромные, испуганные, невозможно человеческие для машины, смотрели на Ипполита.

– Брось зубочистку. Или сверну ей башку.

Вот здесь всё стало сложно.

Два протокола. Оба – непреложные. Первый: защита хозяина. Лестница за спиной. Я – наверху. Второй: маленькая девушка-андроид с глазами, в которых был страх и доверие. Доверие. Она смотрела так, будто знала – он выберет правильно.

И Ипполит – двадцать лет безупречной службы, ни одного нарушения протокола – понял простую вещь: правильно и протокольно – не синонимы.

Сабля звякнула о мрамор. Голубая кромка мигнула и погасла.

Ушкуйник швырнул Асклепию на пол.

– Надо же, – он ухмыльнулся, глядя, как Ипполит шагнул к ней. – Роботы заигрались в людей. Думаете, станете, как мы? Ты железка. Она – железка.

Ипполит не ответил, лишь помог Асклепии встать. Положил руку ей на плечо. Уцелевшую руку. Просто положил. Обозначая: я здесь.

– Прости, – тихо сказала Асклепия. – За полировщика серебра. За бокалы. За всё.

– И ты прости. Я был несправедлив. Твоя забота заслуживает уважения.

Их примирение длилось секунды три. Этого хватило двум оставшимся ушкуйникам, чтобы прийти в себя и подняться. Один сплюнул кровь. Второй подобрал деактивированную саблю. Трое сомкнулись полукругом. Шесть, вернее – пять уцелевших манипуляторов взвились в воздухе. Неторопливо. С уверенностью змей, которые знают: мышкам бежать некуда.

Ипполит загородил собой Асклепию. Теперь он был без оружия. Да ещё и со сломанной рукой. Против троих. За его спиной маленький андроид вцепилась в ливрею – крепко, отчаянно, как ребёнок хватается за руку взрослого в толпе.

И всё же они дрались. Без шансов – но дрались. Ипполит перехватывал манипуляторы рукой, блокировал корпусом, бил сломанным предплечьем. Асклепия швыряла всё, до чего дотягивалась: осколки вазы, подсвечник, серебряный поднос, который полчаса назад аккуратно поставила на столик. Трое профессионалов против двоих безоружных гражданских роботов – математика простая и безжалостная.

Удар в грудь. Ипполита прижали к стене. Два манипулятора – к горлу, к корпусу. Третий ушкуйник наступил Асклепии на спину ботинком, манипулятор – на горло, подбородок – к холодному мрамору.

Она не кричала. Смотрела на Ипполита. В глазах Асклепии медленно гасло то, что создатели ей серии когда-то заложили как имитацию жизни. Только вот имитацией оно быть давно перестало…

В следующую секунду в холле прогремели выстрелы.

Не одиночные пистолетные хлопки – а автоматическая очередь, тяжёлая и раскатистая. Штукатурка взорвалась белым облаком над головами ушкуйников. Вторая очередь – ниже. Двое мгновенно отпустили Ипполита, развернулись.

В проёме раскуроченной двери стоял человек, которого они три минуты назад бросили умирать там у ворот.

Это был Леонид. Мой начальник службы безопасности. Правое плечо – в крови. Лицо – серое. Но глаза горели ровным ледяным огнём, штурмовая винтовка упёрта в здоровое плечо.

Как вы знаете, ранее Корней приказал убрать охрану с особняка, Леонид подчинился – людей отправил. Себя же – нет. Двадцать лет на службе, как и у Ипполита, учат одной вещи: объект не бросают. При зачистке поста охраны его положили вместе с остальными – спас бронежилет и невнимательность врага, которая была вызвана спешкой. Таша приказала выдвигаться к особняку, поэтому ушкуйники не стали контролить лежащих на полу секьюрити, бросившись выполнять распоряжение своего капитана.

Они ошиблись.

Леонид же был из тех, кого нужно добивать лично и несколько раз, желательно в голову. Иначе они возвращаются. Он пришёл в себя, вколол обезболивающее и кровеостанавливающее. Взял винтовку и рук своего погибшего подчиненного. И вернулся.

Трое ушкуйников разбегались по холлу, пытаясь уйти с линии огня, а он, скрипя зубами:

– Ну что, потанцуем?

…Наверху, в спальне, Таша и Валера услышали очереди, доносившиеся с первого этажа. Приглушённые стенами, но узнаваемые. Это была автоматика. Не их люди – у ушкуйников штурмовых винтовок не было.

Таша не секунду замерла, оценивая ситуацию. Манипуляторы напряглись.

Шесть секунд тишины. Я считал, потому что считать было единственным доступным мне занятием. На седьмой моя бывшая приняла решение.

– Оставайся здесь, – бросила она Валере, кивнув на меня. – Объект никуда не денется. Охраняй. Я разберусь.

Объект. Полчаса назад я был «Сашенькой». Забавно, как быстро меняется номенклатура…

Глава 2

Валера подошёл к кровати.

Двигался он так, как всегда – текуче, бескостно, словно гравитация для него была рекомендацией, а не законом. Манипуляторы сложились вдоль тела, компактно, по-деловому.

Он склонился надо мной. Тёмные очки были так близко, что я видел в них собственное отражение: жалкое, неподвижное, с выражением бессильной ярости, которое на парализованном лице выглядело скорее как гримаса человека, съевшего что-то несвежее.

Манипуляторы скользнули мне под спину и под колени – аккуратно, почти бережно, как берут хрупкий груз. Валера поднял меня с кровати одним движением. Я весил для него не больше подушки.

– Пора прокатиться, – сказал он. Голос – сухой, ровный, как скрип мела по доске.

Мы направились было к двери. Вернее – он направился, а я болтался в его захвате, бесполезный и злой, как выловленная из аквариума рыбка. Мимо меня проплыл потолок, люстра, дверной проём…

И тут что-то тяжёлое обрушилось на Валеру сзади.

Не «что-то» – кто-то. Девяноста килограммов живого веса, пропитанного перегаром и отчаянием. Капитан Филин, которого я, признаться, уже мысленно списал со счетов, оказался из той породы людей, которых нужно убивать дважды. А лучше – трижды, для верности.

Удар пришёлся ушкуйнику между лопаток. Затем, Филин вцепился Валере в шею обеими руками, обхватил ногами за пояс и повис на нём, как медведь на дереве. Щупальца взметнулись, пытаясь сбросить незваного наездника, но капитан держался мёртвой хваткой. Откуда в пьяном полицейском столько цепкости – загадка, которую я не успел разгадать, потому что в этот момент Валера разжал манипуляторы, державшие меня.

Я полетел вниз.

Пол встретил меня жёстко и равнодушно. Плечо, бедро, щека – всё приложилось одновременно. Я лежал на паркете, и видел мир под тем углом, под которым его обычно наблюдают тараканы: ножки кровати, ножки тумбочки, ботинки Валеры, на которых Филин раскачивался, как на качелях.

И… инъектор.

Он лежал у ножки тумбочки буквально в метре от моей руки. Которая, я напомню, не работала. Ни пальцы, ни запястье, ни локоть. Но шея – шея отзывалась. Слабо, с протестующей болью, но отзывалась.

Я машинально потянулся к инъектору подбородком.

Тем временем за моей спиной разворачивалось представление, которое в цирке продавали бы по двойной цене. Филин, повиснув на ушкуйнике, пытался его задушить. Валера крутился на месте, как собака, ловящая собственный хвост, – щупальца заняты попыткой содрать со спины паразита, руки заняты щупальцами, а паразит, сопя и матерясь, только сжимал хватку.

– Сдохни! – хрипел Филин. – Сдохни, тварь!

Щупальце наконец дотянулось до воротника Филина и рвануло. Капитан оторвался от шеи, пролетел через полкомнаты и врезался в комод. Зеркало, уже расколотое его же пулей, окончательно рассыпалось. Филин, однако, не затих – вскочил, схватил стул.

– Убью, сука!.. – Стул описал дугу.

Щупальце его перехватило. Раздался хруст ножек.

– …ах ты!.. – Лампа с тумбочки.

Второй манипулятор отбил. Лампа улетела в стену, рассыпав тусклые искры. Валера провёл пальцем по линзе очков, стирая пыль, – жест, полный ленивого превосходства. Потом двинулся к Филину.

Капитан понял, что проиграл. Не умом – кишками. Развернулся и побежал.

Рванул к двери, как заяц из-под куста. Два манипулятора метнулись вслед серебристыми языками, облизнув косяк, но Филин уже вывалился в коридор. Валера – за ним. На несколько секунд спальня опустела.

Несколько секунд. Это всё, что у меня было.

Я пополз.

Слово «пополз» – великодушное преувеличение. Я толкал себя подбородком, единственной частью тела, которая подчинялась. Паркет царапал щёку. Каждый сантиметр давался, как километр. Инъектор был моим Эверестом, моим Граалем и моим билетом на поезд, который уходил через минуту.

Из коридора доносился грохот. Треск. Филин продолжал швырять в Валеру всё, что встречалось на пути, – судя по звукам, путь пролегал через гостевую комнату, потому что рухнуло что-то массивное. Затем – топот обратно, хриплое дыхание, мат. Филин тупо нарезал круги по второму этажу, уворачиваясь от манипуляторов, и единственное, что удерживало его на этом свете – везение и патологическое нежелание умирать.

Я же, наконец, дополз до инъектора.

Губы коснулись холодного металла. Языком – неповоротливым и ватным – я толкнул его. Инъектор перекатился. Ещё раз. Мне нужно было поставить его вертикально – соплом вверх, чтобы хотя бы попытаться прижаться шеей. Простая задача. Если у тебя есть руки. Задача уровня «разобрать ядерный реактор зубами» – если у тебя есть только рот.

Я упёрся нижней губой в основание. Надавил. Цилиндр начал подниматься – медленно, неуверенно. Качнулся. Замер на донышке, покачиваясь, как маятник.

Из коридора снова раздался грохот. Что-то живое, тяжёлое, пропитанное перегаром, вкатилось обратно в спальню: это оказался загнанный Филин, на последнем издыхании.

За ним – Валера.

Манипулятор хлестнул капитана по ногам. Подсечка – чистая, элегантная. Филин рухнул, как подпиленное дерево.

И рухнул, разумеется, прямо на меня.

Центнер свалившийся мне на спину выбил воздух из лёгких. Наступила темнота. И в этой темноте я как раз таки упёрся шеей в металлический цилиндр, вставший за пару секунд до этого вертикально. Тело Филина вдавило меня в паркет.

Щелчок. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Щелчок.

Пять доз. Все. Разом.

Внутри огонь. Не метафора – физическое, слепящее, раздирающее ощущение, хлынувшее по венам. Вспыхнул каждый нерв. Мышцы, которые минуту назад были ватными, свело судорогой – разом, хаотично, как будто кто-то врубил рубильник в заброшенном здании. Пальцы задёргались. Ноги. Сердце шарахнуло в рёбра так, что показалось – сейчас их пробьёт.

Валера-то об этом не подозревал. Он подошёл, одной рукой откатил бессознательного Филина в сторону. Наклонился надо мной. Манипуляторы потянулись к плечам – привычный жест: взять груз, отнести к машине.

Я поднял голову. Посмотрел ему прямо в тёмные очки.

И улыбнулся.

– Знаешь, друг Валера, – сказал я голосом, который слушался впервые за целую вечность, – в прошлый раз я тебя пожалел и отпустил. – Пауза. Тонизирующее колотило по венам, руки тряслись, но держали. – Сейчас такого не произойдет.