- -
- 100%
- +
Нет выше счастья, чем борьба с врагами,
И нет бойцов подводников смелей.
И нет нам твёрже почвы под ногами,
Чем палубы подводных кораблей…
Герой Советского Союза И.И. Фисанович
Глава 1. У синего моря
Уважая выгодное положение Гаджибея при Черном море и сопряженные с оным пользы, признали Мы нужным устроить тамо военную гавань, купно с купеческою пристанью. Повелев нашему Екатеринославскому и Таврическому генерал-губернатору, открыть тамо свободный вход купеческим судам, как наших подданных, так и чужестранных держав, коим силою трактов с империей нашей существующих, можно плавать по Черному морю, устроение сей Мы возлагаем на вас и всемилостивейше повелеваем вам быть главным начальником оной, где и гребной флот Черноморский, в вашей команде состоящий, впредь главное расположение свое иметь будет; работы же производить под надзиранием генерала графа Суворова-Рымникского, коему поручены от Нас все строения укреплений и военных заведений в той стране. Придав в пособие вам инженерного подполковника Деволана, коего представленный план пристани и города Гаджибея, утвердив, повелеваем приступить, не теряя времени, к возможному и постепенному произведению оного в действие.
(Из рескрипта Екатерины II от 27 мая (7 июня) 1974года)
– Сашка! – задрав вверх голову, прокричал босоногий мальчишка лет восьми, в выцветших штанах и майке. Рядом стояли еще два таких же, загорелых до черноты. У всех в руках удочки и куканы*
На средней террасе дома идущей по его периметру, возник их лет пацан со снастями, сбежавший по ступеням деревянной лестницы во двор. Обычный одесский, с высоким раскидистым тополем в центре и вкопанным под ним дощатым столом с двумя лавками.
– Ну чего орешь? – сплюнул на землю, подойдя ближе. – Время ровно пять утра, как договаривались. – Айда.
Весело переговариваясь и толкаясь, вся компания высыпала со двора. Самого рослого, что кричал, звали Колька Озеров, остальных двух Шурка Зозуля и Ленька Зальцман. Сбежавшего с террасы – Сашка Маринеско. Проживали мальчишки на улице Софиевской по соседству и были друзья – не разлей вода.
Заводилой являлся Сашка, большой выдумщик, романтик и драчун. Колька, в отличие от него был спокойный и рассудительный. Шурка отличался южным темпераментом – был вспыльчивым, но отходчивым, а Ленька, с всегда грустными глазами, имел склонность к созерцательности.
На востоке проклюнулся край солнца, зарозовело небо, стали спускаться по плитняку улицы к морю. Над ним таял легкий туман, стоял штиль, пахло водорослями и йодом.
– Отличный будет денек, – шмыгнул облупившимся носом Шурка.
– На все сто, – согласились остальные.
Улица кончилась, свернули на другую, идущую вдоль побережья. Миновав судоремонтный завод, вышли к кладбищу старых кораблей за ним. Здесь доживали свой век ржавые пароходы с баржами и дебаркадеры*, в море уходил свайный причал с остатками деревянного настила. Взрослые сюда не заглядывали, ходить по нему было опасно.
На золотистом, еще прохладном песке рядом, все быстро разделись до трусов. С хохотом вбежали в воду (была как парное молоко), принялись играть в «жука», догоняя друг друга, топя и ныряя. Накупавшись, вернулись обратно. Прихватив снасти, прошли по трухлявым перекладинам свай далеко вперед. Там, уселись рядком, свесив вниз ноги, наживили червями крючки, поплевав на них, и закинули удочки.
Клев был неплохой. В основном шли бычки, по местному «кругляк», попадались скумбрии и кефаль. Часа через три, на куканах было кило по пять рыбы.
– Ну шо, пацаны, может хватит? – почесал цыпки на ноге Ленька. – Шамать* уж больно хочется.
– Точно, – поддержали его Колька с Шуркой. Сашка, уставившись на поплавок, молчал.
Внезапно тот булькнул один раз, второй. Ловко подсек, в руке забился крупный бычок.
– Теперь можно и за шамовкой*, – насадил на кукан.
Все вытащили из воды свои, раскинув в стороны руки и удерживая равновесие на перекладинах, вернулись на берег. Там, спрятав удочки на полузатонувшем буксире, оделись и, прихватив добычу, отправились на ближайший базар. Лучше бы конечно на «Привоз», там цены выше, но, далековато. Тут же совсем рядом – пятнадцать минут ходьбы.
Базар был небольшой, но по южному шумный и разноголосый. Говорили на русском с украинским, молдаванском и идиш*. На лотках продавали мясо с птицей, всевозможные овощи с фруктами, протолкались в рыбный ряд.
– Здравствуйте тетя Цыля, – остановились перед дородной торговкой гренадерского роста и с усиками над губой. – Вот, принесли бычков, скумбрии и кефали.
– Бачу, – цепко окинула глазами. И назвала цену.
– Пойдет, – переглянулись друзья.
Ссыпав улов в извлеченную ею из-под прилавка корзину, получили засаленные купюры на всех и, распрощавшись, потолкались дальше. Остановились у хлебного ларька, купив буханку пеклеванного*, в другом, рядом, взяли колбасы «собачья радость», а на лотках с зеленью пупырчатых огурцов и южных мясистых помидоров. На выходе с базара, у безного инвалида на тележке купили пачку папирос «Дюшес» (спички были), у торговки литровую бутылку кваса и вернулись обратно.
Усевшись в тени буксира, разделили оставшиеся рубли, подкрепились и задымили папиросами. Всерьез этим делом не увлекались, но иногда покуривали втайне от родителей. После снова купались и загорали, лазали по старым кораблям, а когда шар солнца повис у горизонта, опять занялись рыбалкой.
На этот раз чаще попадалась камбала со ставридой, а потом клев закончился.
Когда собирались уходить домой, из дальнего конца «кладбища» показалась стайка ребят.
– Вроде как «приморские»,– обеспокоился дальнозоркий Ленька. – Щас будут залупаться.
– Не дрейфь, – отозвался Сашка. – Если полезут, вломим.
– А то, – поддержали его Колька с Шуркой. – Не вопрос.
Между пацанами с Приморской улицы и теми, что жили на Софиевской, всегда существовала вражда. Почему, никто не знал. Так повелось издавна.
Незваные гости между тем приблизились, их было трое, но постарше. Лет по десяти.
– Ба! Кого я вижу! – радостно осклабился один, рыжий и на голову выше остальных. – Шантрапа с Софиевской!
– Га-га-га – зашлись смехом его дружки.
– Тут не подают, валите дальше, – прищурился Сашка.
– А то шо?
– Увидишь.
– Ах ты ж поц*! – хотел рыжий мазнуть его по лицу ладонью. Не успел. Сашка уклонился и врезал тому кулаком в нос.
– А-а-а! – завопили «приморские». Завязалась драка.
Длилась минут пять, пока Сашка дав рыжему подсечку, не свалили того на песок и уселся сверху. Пыл у противников сразу угас.
– Сдаешься?
Тот, суча ногами, попытался вырваться – не получилось.
– Ладно, сдаюсь.
– Ну, тогда топайте отсюда (поднялся).
– И больше не попадайтесь, еще наваляем, – угрожающе сопя, добавил Колька.
Отойдя на сотню метров, кто-то из тройки прокричал, – ничего, еще сочтемся!
В ответ Шурка засунул в рот два пальца и пронзительно засвистел.
– Моя бабка говорит, драться нехорошо. – Бог накажет, – потрогал распухшее ухо Ленька.
– Брехня, бога нету, – откликнулся Колька. – Мне батька так сказал.
Его родитель считался у мальчишек авторитетом: работал в ЧК, имел орден «Красного Знамени» и ходил с наганом в кобуре.
Когда ополоснули лица в морской воде, у Сашки под глазом начал синеть фингал. Рыжий все-таки его достал.
– Да-а, – протянул Ленька. – Нужно приложить пятак.
– Пройдет и так, – махнул рукой.
Возвращались в первых сумерках. Когда поднимались вверх по своей улице, та пахла жареной рыбой и вареной кукурузой. У Сашкиного дома распрощались, договорившись назавтра идти в порт.
Под деревом во дворе, на лавках сидели несколько мужиков и забивали «козла»*. Слышался стук костяшек, дымили папиросы. Чуть дальше, у сарая, играла дворовая мелкота, на натянутых веревках террасы сушилось белье и перекликались соседки.
Сашка поднялся скрипучей лестницей наверх, отворил вторую по ходу дверь и вошел в квартиру, где проживал вместе с родителями и младшей сестренкой. Состояла она из двух комнат с кухней. Там, за столом во главе с отцом, ужинала семья.
– Вот, принес рыбы, – приподнял Сашка вверх кукан.
– Будет завтра на обед, – встала навстречу мать и нахмурилась, – опять, таки дрался?
– Ерунда, – шмыгнул носом.
– И с кем? – поднял голову от тарелки отец, а сестренка с интересом уставилась на брата.
– С приморскими. Они начали первыми.
– Ну-ну, – разгладил усы и продолжил щербать борщ.
Отца Сашка глубоко уважал. Его звали Иван Алексеевич, был родом из Бессарабии*. В молодости несколько лет служил на румынском миноносце кочегаром. На одной из вахт офицер дал ему ни за что пощечину, матрос в ответ свернул кулаком лейтенанту челюсть. Его тут же взяли под арест и посадили в карцер* (грозил расстрел).
Ночью выпустил стоявший на часах* товарищ.
Вместе прыгнули за борт, и переплыли Дунай. Товарищ остался в Бессарабии, а Иван двинул в Малороссию*. Кусок хлеба имел всегда, поскольку хорошо знал машины и был мастером на все руки. На Полтавщине встретил чернобровую дивчину, поженились и уехали в Одессу. Там нашел работу по специальности – машинистом, вскоре в семье появились дети: Сашка и Валя.
– Мой руки и садись ужинать, – забрала мать у сына улов, определив в кладовку.
Поплескавшись под рукомойником в углу, уселся на свободную табуретку и тоже принялся уплетать постный борщ, заедая горбушкой хлеба натертой чесноком.
Опорожнив миску, сказал «дякую мамо» и отправился в закуток на террасе. Летом любил спать на свежем воздухе. Раздевшись, улегся на койку, укрывшись тонким одеялом, через несколько минут свистел носом. В небе пушисто мерцали звезды, висела желтая луна, на дворе скрипели цикады.
В десять утра вся компания подходила к порту. Его строительство более сотни лет назад начал адмирал Иосиф Де Рибас, а продолжил Одесский губернатор Воронцов. К порту вела помпезная гранитная лестница в двести ступеней, именовавшаяся Потемкинской, весело переговариваясь, сбежали вниз.
Еще шла Гражданская война, торговых судов в порту было мало, но уже ходили пассажирские. Направились к одному из причалов, где стояло такое. На палубе прогуливалась публика, судно готовилось к выходу.
Раздевшись на парапете, попрыгали в воду, замелькали саженками к корме.
– Дядя, брось монету, достанем! – поднял голову вверх Сашка.
С палубы вниз серебристо мелькнуло, мальчишки шустро нырнули туда, где возник всплеск. Пассажиры, опершись о леера*, с интересом наблюдали. Через минуту мальчишки всплыли наверх.
– Есть! – радостно закричал Сашка, демонстрируя полтинник зрителям, после чего сунул его в рот.
С кормы повторили еще несколько раз, ребята ловко доставали со дна добычу. Потом пароход дал длинный гудок, готовясь отойти, матросы отогнали ныряльщиков, те вернулись на берег. Там, отряхнувшись от воды, надели майки со штанами, и двинулись вдоль набережной.
Понаблюдали за работой портового крана и разгрузкой шаланд с рыбой и астраханскими кавунами*, сперев по пути один. Отойдя к дальнему складу, присели в холодке. Имевшимся у Леньки складнем взрезали и зачавкали хрустящей сладостью.
Завершив, утерли щеки руками, а руки о штаны, вернулись к лестнице и неспешно поднялись наверх. Оттуда отправились на Дерибасовскую, где прокатились «зайцами» на трамвае, а потом в Александровский сад. Когда вернулись на Приморский бульвар, часы на здании городской биржи пробили полдень.
– Так, пацаны, – взглянул на циферблат Сашка. – Вы гуляйте дальше, а я домой. Надо сходить с мамкой по делам.
По пути за серебряный четвертак он купил сестренке леденец в бумажной цветной обертке и стакан семечек. Лузгая, пошагал дальше.
Спустя час, вместе с матерью отправились на Молдаванку. Она несла в кошелке отрез «чертовой кожи»*, шли к знакомому портному. Осенью Сашке предстояло идти в школу, нужно было сшить первый костюм.
Звали портного Моисей Павлович Зац, проживал с семьей в полуподвальной квартире трехэтажного доходного дома. Встретил радушно, выслушал, и, обмерив мальчишку, принял заказ, назвав цену. Мать согласилась, просил зайти через неделю. На обратной дороге зашли на Привоз*, там купили картошки, муки и подсолнечного масла.
В следующее воскресенье, ближе к вечеру, к отцу в гости зашел близкий друг отца Иван Степанович Колодин. При царе служил рулевым-сигнальщиком на броненосце «Потемкин»*, участвовал в революции, а теперь плавал шкипером* на буксире
Мать наварила вареников с картошкой, к ним поджарила бычков, гость принес бутылку водки и душистую дыню-канталупу. Валечку, вручив сочный ломоть, отправили гулять во двор. Сашка со своим пристроился в сторонке, взрослые расселись вокруг стола.
Шкипер, выбив ладонью пробку, разлил водку по стаканам, мужчины выпили до дна (мать пригубила), начали закусывать. Затем она ушла на кухню, гость с хозяином приняли по второй, закурили.
– Ну, как дела, козак? – пробасил Колодин, обращаясь к Сашке? Чем займаешься?
– Добрэ, дядь Вань, – кивнул тот чубчиком. – Купаемся с пацанами в море и ловим рыбу.
– А еще дерется, – добавил отец. – Весь в меня, стервец.
– То добре, – распушил усы гость. – И за что же?
– Просто так, – пожал плечами Сашка.
– Драться нужно только за правду и справедливость. Все остальное баловство. Уразумел, сынок?
– Ага.
Потом Иван Степанович с отцом завели разговор о прошлой службе и дальних плаваниях. Навострил уши. Все, что касалось моря, страстно любил: смотреть на пароходы с яхтами и рыбацкие шаланды под парусами, восходы солнца и закаты над ним. Слушать шум волн и плеск прибоя.
Когда за окном опустился синий вечер, гость, распрощавшись, ушел, а Сашка долго не мог уснуть на свой койке, глядя сквозь листья дикого винограда на мерцающие вверху звезды.
Утром, когда с ребятами снова удили на старом причале рыбу, Колька рассказал, что знает, где недалеко от их улицы есть вход в катакомбы.
– Брешешь! – не поверили друзья.
– Век воли не видать! – щелкнул ногтями пальцев по зубам.
Про катакомбы в Одессе знали все. Они тянулись под городом на многие километры. Когда-то там добывали камень – ракушняк для строительства домов и зданий. Теперь подземные лабиринты были заброшенные, про них ходило много слухов. О прятавшихся там в старину разбойниках, хранивших под землей клады, блуждающих в потемках привидениях и всяческой чертовщине.
– Откуда пурга?* – покосился на Кольку Сашка?
Батька говорил с сослуживцем у нас дома. Случайно услышал. Несколько дней назад, ночью, они взяли там банду налетчиков при выходе. Это в старом парке на Херсонской. В овраге.
– Точно, робя, – выпучил глаза Ленька. – Вчера к мамке приходила сестра, живет там рядом. Говорит, ночью в парке была стрельба.
Всем захотелось слазить в катакомбы, вдруг найдут клад? Как большинство одесских мальчишек, друзья были не робкого десятка. Рыбалку тут же свернули, спрятав удочки, и отправились к Леньке. У него имелся фонарик.
Через полчаса были на Херсонской. Она заканчивалась парком, а точнее садом, запущенным и одичалым. За последними деревьями вниз уходил поросший кустарником овраг. Спустились, пошли по сухому руслу с выходами плитняка. Метров через двадцать, за плетями вьюна, заметили в нем квадратное отверстие в рост человека.
– Вроде тут, – завертел головой Колька.
– Похоже, – отойдя на пару шагов в сторону, поднял с земли валявшуюся гильзу Шурка. Она пошла по рукам, решили, что от маузера.
– Ну что, айда? – обвел взглядом друзей Сашка. – Ленька, включай фонарик.
Тихо ступая, вошли внутрь, узкий луч высветил полого уходившую вниз штольню. Осторожно двинулись вперед. Через сотню шагов она разделилась на две, остановившись, стали советоваться, в какую свернуть. Решили в ту, что была повыше.
Когда прошли вперед еще немного, луч света начал таять, а потом исчез. В фонарике разрядилась батарейка, оказались в кромешной тьме.
– Ну что, пацаны? Идем назад? – негромко спросил Сашка.
– Идем, – так же тихо ответили остальные.
Щупая руками стены, двинулись обратно. Теперь шли медленно, часто спотыкаясь и останавливаясь. Наконец впереди забрезжило светлое пятно, выбрались наружу. В глаза ударил яркий солнечный свет, в уши писк ласточек, носившихся над оврагом. Уселись на землю рядом с входом.
– Жаль, подвел фонарик, – пощелкал его кнопкой Ленька.
– Ничего, – пожевал травинку Сашка. – Сделаем факелы и попробуем еще раз.
– Точно, – оживились Шурка с Колькой. – Айда на корабельное кладбище.
Вернувшись туда, нашли несколько палок и кусок старой мешковины. Порвав на куски, обмотали кругом, соорудив факелы. Затем спустились в трюм нефтеналивной баржи и намочили в остатках мазута. Пока возились, наступил вечер, решили на следующий день повторить.
С восходом солнца вновь были у входа в катакомбы.
При себе имели факелы и спички, в карманах по куску мела. Делать на стенах отметки, чтобы не заблудиться. А еще полотняную сумку с лямкой, где лежал изрядный кусок макухи* и пяток яблок.
Подожгли один факел и исчезли в полумраке, двинувшись знакомым маршрутом. Свернули, как и прошлый раз в тот же проход. Теперь он шел горизонтально, босые ноги холодил камень. Минут через десять оказались в довольно просторной и высокой камере.
В центре чернело старое кострище, валялись пустые жестянки от консервов и окурки папирос. У боковых стен лежали несколько драных матрасов. Обследовали, под одним Колька нашел револьвер «бульдог».
– Ух ты! – выдохнули, остальные.
– А вот патронов нету, – потрещал барабаном.
Оружие пошло по рукам, все цокали языками и восхищались.
– Пока будет у меня, – сунул за пояс Сашка. – Хиляем дальше.
Из камеры в три стороны уходили еще выработки. Нарисовав на стене средней стрелу, двинулись по ней. Через полчаса уткнулись в каменный завал, вернулись назад и направились в левый проход. По нему двигались примерно час, обнаружив трухлявую тачку и ржавую кирку. Между тем чадивший факел догорел, зажгли второй. Галерея стала подниматься вверх.
Затем вдали посветлело, впереди оказался выход на поросшем бурьяном пустыре. Внизу золотился пляж с шестипролетной аркой, за ними голубело море с белыми барашками на волнах
– Так это ж Ланжерон! – удивилась компания. – Не особо далеко и зашли.
Здесь когда-то стояла дача новороссийского губернатора с одноименной фамилией, теперь остались лишь развалины. Пляж тоже запустили, имевшиеся на нем купальни одесситы растащили на дрова.
Погасив, факел оставили у входа, «бульдог» спрятали в сумку. Цепляясь за высокие кусты полыни, спустились вниз. У догнивавшей на берегу шаланды разделись и забежали в море, плавая и резвясь. Когда устали, вышли из воды, устроились в тени лодки и подкрепились макухой с яблоками.
Тихо шуршала морская пена, с неба лились потоки света, разморенные едой уснули. Проснулись, когда край солнца повис у кромки горизонта, сполоснули лица в воде и отправились домой. Револьвер до поры спрятали в подвале Сашкиного дома, решив, достать патроны и пострелять.
Исследование катакомб хотели продолжить, но помешали новые интересные события: через пару дней в порт вошел иностранный пароход.
На нем доставили из Франции воевавших в Иностранном легионе* тысячу русских солдат. На зрелище сбежалось поглазеть пол Одессы, включая любопытных до всего мальчишек. С 1916-го солдаты воевали за Антанту* где-то в Африке и теперь возвращались на родину.
А спустя неделю на траверзе Большефонтанского маяка подорвался на мине итальянский миноносец «Ракия». К терпящему бедствие кораблю тут же вышли рыбацкие шаланды, сняв с него раненых и убитых, прежде чем подошли на помощь корабли эскадры. Она прибыла к советским берегам в целях бомбардировки города.
Живых и мертвых итальянцев доставили в Одессу, а командующему эскадрой отправили радиограмму: в ней высказывали соболезнование гибели моряков, брали на себя организацию их похорон и приглашали адмирала с почетным караулом прибыть на траурную церемонию. Тот ответил согласием.
Наутро была приготовлена могила, а от порта до Куликова поля выстроились красноармейские части и отряд советских моряков без оружия. На всех домах висели траурные флаги. Путь скорбной процессии усыпали цветами и ветками туи. На похоронах присутствовало все население Одессы.
Гробы несли на руках портовые рабочие. За ними шли с винтовками, опущенными дулами к земле, итальянские матросы. Играл сборный городской оркестр и такие же с иностранных судов. В церкви Ново-Афонского подворья печально звонили колокола. Крыши домов были черны от людей.
Над могилой говорили речи. Итальянцы слушали их, держа винтовки «на караул».
Затем отдаленный прощальный залп кораблей слился с ружейным на Куликовом поле, братская могила превратилась в пирамиду цветов. После завершения похорон, для иностранных моряков в бывшем кафе Фанкони городские власти устроили ужин.
Тронутый таким приемом итальянский адмирал отказался от бомбардировки города, приказав эскадре возвращаться в Константинополь. Так Одесса бескровно выиграла сражение у интервентов.
Все эти дни Сашка с друзьями, толкаясь в толпе, наблюдали за происходящим, разглядывали итальянцев и даже получили от одного сувенир – бронзовую кокарду* с бескозырки.
Глава 2. Первые паруса
Совет Народных Комиссаров постановил:
1.Объявить общенациональной неделимой собственностью Советской Республики судоходные предприятия, принадлежащие акционерным обществам, паевым товариществам, торговым домам и единоличным крупным предпринимателям и владеющие морскими и речными судами всех типов, служащими для перевозки грузов и пассажиров, со всем движимым и недвижимым имуществом, активом и пассивом таких предприятий.
2. В собственность Республики не переходят:
а) суда, служащие для мелкого промысла, дающие владельцам лишь средства для нормальной жизни и принадлежащие мелким предприятиям, основанным на трудовых артельных началах;
б) суда китобойные, рыболовные, лоцманских обществ и товариществ, городских и сельских самоуправлений, а также все суда, не приспособленные для перевозки грузов и пассажиров, за исключением того случая, если они принадлежат акционерному предприятию.
3. Совет Народных Комиссаров поручает Советской власти на местах совместно с профессиональными рабочими судоходными организациями, отделами Всероссийского союза моряков и речников торгового флота и в контакте с экономическими советскими организациями (районными советами народного хозяйства, экономическими комитетами и т.п.) немедленно принять меры к охране судов и всех имуществ, переходящих в собственность государства согласно п.1.
4. Учреждениям и организациям, указанным в предшествующем пункте, поручается назначить временно комиссаров в крупные и мелкие конторы и агентства судоходных предприятий.
Не приостанавливать работ в конторах и агентствах и в особенности работы по ремонту судов, требовать продолжения ее от служащих под угрозой предания Революционному суду.
Комиссары, назначаемые в конторы, получают право распоряжения всеми денежными средствами судоходных предприятий и обязаны заботиться о своевременной выплате рабочим этих предприятий заработной платы в прежнем размере, об ассигновании средств на ремонты и т.п.
5. Подробные условия и порядок национализации судоходных предприятий будут изданы особым декретом.
6. Настоящее постановление вступает в действие по телеграфу.
Председатель Совета Народных Комиссаров
Вл. Ульянов (Ленин).
Народные комиссары: В. Оболенский. В. Алгасов.
А. Шляпников.
Управляющий делами Совета Вл. Бонч-Бруевич.
Секретарь Совета Н. Горбунов.
(Постановление Совета Народных Комиссаров от 23 января (5 февраля) 1918 года)
Закончилось лето, наступил сентябрь, и Сашка с друзьями пошли в первый класс школы водников. Она располагалась неподалеку от их улицы, на Приморской.
Учились там дети моряков, рыбаков и портовых рабочих. Школьной программы тогда еще не было, преподавали русскую литературу с языком, арифметику, политграмоту и обществоведение. Тетради у школяров были самодельные, учебники царского времени, вместо ручек – карандаши. Домашние задания не задавали.
Сашка с Шуркой в отличие от Кольки с Ленькой было легче. Они уже имели читать. Первого научила мать, закончившая церковно-приходскую школу, а Шурке сам бог велел – отец был наборщиком в типографии.
Учиться было интересно, в первую очередь, политграмоте. Из нее ребята узнали о Ленине, большевиках и пролетарской революции. При школе сохранилась библиотека, Сашка стал брать оттуда книжки о приключениях и дальних странах. Особо понравились «Путешествие на «Коршуне» вокруг света», приключения «Тома Сойера», а в третьем классе путевые заметки Миклухо-Маклая*.