Личный враг фюрера

Рядом со школой находился Одесский яхт – клуб, богатый и респектабельный. Для избранных. Во время революции его хозяева бежали заграницу, а имущество национализировало рабоче-крестьянское государство. Теперь белокрылые яхты принадлежали трудовым коллективам, в клуб принимали любого желающего.

Перейдя в пятый класс, решили попытать счастья. К тому времени Колька уехал в Джанкой (туда перевели отца), а Леньке родители запретили – у него были слабые легкие.

В первый же день каникул Сашка с Шуркой пришли утром в яхт- клуб, попав на прием к директору. Тот в прошлом был шкипером, потерявшим на фронте руку, встретил радушно.

– С чем пожаловали, орлы? – окинул веселым взглядом.

– Хотим записаться к вам в клуб, – сказал более разбитной Сашка.

– Ага, – поддержал приятель.

– Не рановато? Вам по сколько лет?

– Скоро будет тринадцать. Полагаем, в самый раз.

– Ну что же (чуть подумал). Считайте, вы приняты. Только с одним условием.

– Каким?

– Заниматься серьезно и в школе успевать. Ясно?

– Ясно! – дружно ответили приятели.

На следующий день приступили к занятиям. До революции яхт-клуб знал лучшие времена. В нем состояли полторы сотни членов из аристократических семей и несколько десятков парусников разного класса: яхты, шхуны, тендеры, палубные боты.

В годы Гражданской войны их число заметно поубавилось. Одни бывшие хозяева угнали в Турцию с Румынией; другие реквизировали для нужд армии, остальные требовали починки и окраски.

Для начала Сашку с Шуркой определили в ремонтную бригаду, а спустя неделю включили в команду яхты «Карманьола». Команду составляли ребята на три-четыре года старше, капитан был лет тридцати. Звали Аркадьич.

Он ознакомил новичков с устройством судна, парусным вооружением, основами управления им. Далее начались выходы в море, у обоих появились навыки и умение.

Ребята были в восторге. Им нравилось ставить, убирать паруса и «брать рифы», драить до золотого блеска медяшку и палубу. А главное, конечно, мчаться по волнам наперегонки с ветром.

Домой возвращались поздно вечером, Сашкина мать ворчала, – совсем с глузду* съехал с этим своим клубом.

– Не шуми, – добродушно гудел отец. – Он моряцкий сын, пущай занимается. Глядишь, в жизни сгодится.

За лето друзья освоились в команде, стали заправскими моряками и как-то даже удостоились похвалы строгого капитана.

В середине августа он завел разговор о соревновании с гордостью клуба – яхтой «Коммунар». Кто быстрее. Обычно сдержанный Сашка, пришел в восторг: померяться силой с лидером, фаворитом – что может быть интересней?

Сразу же началась тщательная подготовка. Проверили корпус, паруса и такелаж, вдвое участились тренировки в море. Успехи новых членов команды были настолько очевидны, что в день соревнований Аркадьич доверил Сашке самостоятельно вывести яхту за Воронцовский маяк.

Погода в тот день выдалась прекрасная: чистое голубое небо, легкое волнение, попутный ветер.

Яхты заняли исходную точку, последовала команда в мегафон «вперед!». Обе понеслись в открытое море. Через пять миль* раздалась вторая «поворот оверштаг!», и тут случилась беда. При переброске рея* на другой борт, у Шурки вырвался из рук конец, его трахнуло по голове и сбросило за борт.

В ту же минуту Сашка, сидевший на руле, прыгнул за тезкой в воду. Потерявшая управление яхта закружилась на одном месте. Аркадьич, перехватив руль, успел сбросить спасательный круг.

Когда оба, отплевываясь, взобрались обратно на палубу, «Коммунар», закончив маневр, стремительно уходил к берегу. Догнать можно было только за счет более искусного управления, точно ловя парусом ветер и регулируя крен судна весом собственных тел.

– На руль! – рявкнул капитан Сашке. – Продолжай.

Тот уселся за румпель, яхта стала набирать ход. За кормой расходился пенный след, в снастях запел ветер. Еще до маяка «Карманьола» догнала соперницу, обошла и первой отшвартовалась у стенки.

–Ура! – завопила команда, а Аркадьич похлопал Сашку по плечу. – Молодца. Из тебя, Маринеско, будет толк.

Вскоре у него возникла идея нового соревнования. Организовать заплыв – от яхт-клуба до Лузановского пляжа. Расстояние немалое, километров шесть – семь вплавь.

– Подумайте, – сказал младшим из команды, – если есть сомнения, лучше не пытаться.

– Не вопрос, – тряхнул чубом Сашка. – Не знаю, как Шурка, а я поплыву.

– И я тоже, – тут же заявил приятель.

Руководство клуба сомневалось, допустить ли друзей к заплыву в числе других – уж очень они были молоды. Но ребята сумели убедить старших, и те согласились.

И вот в солнечный день на пирсе выстроились отобранные участники заплыва – человек десять. На каждом помимо трусов был брезентовый пояс со спрятанными внутри иголками – на случай, если в воде схватит судорога. Участников сопровождали две шлюпки: руководство, контроль, помощь.

По условиям соревнований, через час после старта пловцам разрешалось подплыть к одной из них и подкрепиться бутербродами с колбасой. Пить воду не разрешалось.

Заплыв оказался длительнее, чем предполагалось, и составил около пяти часов. Наконец все участники добрались до берега и, выбредя из моря, рухнули на песок.

На Софиевской Сашку с Шуркой встретили как героев, от родителей же им порядком влетело. Грозились даже забрать обоих из клуба.

Однако с ним все же пришлось расстаться. К осени яхт- клуб перебазировался в район Аркадии. Добираться туда было далеко и сложно.

Если для Шурки расставание с клубом было достаточно легким (у него появились другие увлечения) то Сашка пережил это болезненно, почти как катастрофу. Без моря и кораблей он уже себя не мыслил.

На следующее лето выход из положения все-таки нашелся. Они с приятелем устроились учениками на центральную спасательную станцию Ланжерона. Началась их служба. Поначалу она была скучноватой и заключалась в дежурстве на вышке для наблюдения за водной акваторией, где купались отдыхающие.

Этот этап прошли быстро, опыт сигнальщиков у ребят был. Спустя неделю, пройдя инструктаж, оба были допущены к спасательным операциям и увлеклись ими.

Тут Маринеско проявил себя снова. За летний сезон спас потерявшую в воде сознание женщину; заплывшую за буйки и ставшую тонуть девушку, а еще мальчика, захлестнутого волной от винта, пронесшейся рядом моторки. Начальство отметило Сашку похвальной грамотой.

Осенью, оставив школу, он решил устроиться на работу связанную с морскими плаваниями. Дело это было не простое. Подростков брали только через биржу труда, мест всем желающим не хватало. Помогло давнее знакомство.

В их доме жил старый боцман Иван Степанович Ткаченко. Он знал Сашку с малых лет, одобрял увлечение морем и кораблями, согласился помочь.

– Меня еще помнят в пароходстве, – пососал неразлучную трубку. – Замолвлю за тебя словечко начальству.

Обещание сдержал, и через неделю парнишку взяли на пароход «Севастополь» матросом-практикантом.

Это была доживающая свой век посудина, таких моряки звали «кастрюльник». Работала она на угле, совершая грузовые рейсы в Крым и на Кавказ. На ней Сашка побывал в Севастополе с Керчью, Новороссийске и Батуми.

За это время обучился несению ходовой и стояночной вахты, работе с такелажем и швартовыми устройствами, съемке отсчетов лага и многому другому. Из первого же плавания, получив денежное содержание, привез родным подарки: отцу новенькую тельняшку, матери цветную шаль, сестренке башмачки. А себе купил на одном из книжных развалов «Морские рассказы» Станюковича.

Татьяна Михайловна даже прослезилась, а Иван Алексеевич, довольно крякнул, – вот и пригодилась хлопцу первая флотская наука. Я ж тебе казал?

А следующей весной пароходство издало приказ о зачислении Александра Маринеско в школу юнг. Это была удача, причем не случайная. Сметливый и понятливый он пришелся по душе капитану судна и тот дал юноше рекомендацию. Тем более, что фамилия была морская.

На флотском языке – юнга, это ученик, подросток, обучаемый на морском судне. Школа готовила матросов первого класса

Юнги имелись на многих судах Черноморского пароходства. Большинство направлялось без всякой подготовки биржей труда, по так называемой броне подростков, их так и величали – "броневиками". По сравнению с другими Маринеско знал и умел много больше.

Стать воспитанником такого училища было не только честью, но и серьезным испытанием. У многих ребят оно означало выбор профессии. Для Сашки он являлся очевидным, шел к этому с детских лет.

Учеба была напряженной, но интересной.

В первый год шли занятия по слесарному, токарному и столярному делу – матрос обязан уметь все. Изучали такелаж и основы навигации, учили читать лоции* и флажковый семафор*. Это давалось Сашке легко.

На второй стало труднее. Весь курс с берега перевели на блокшив «Лахта» – учебное судно, пригнанное с Балтики в Одессу. Жили там в кубриках на казарменном положении, распорядок дня был близкий к военному. От подъема до отбоя все по звонку или сигналу горна.

Судно стояло на двух якорях близ волнолома, сообщение с берегом только на гребной шлюпке. Домой отпускали по субботам, да и то, если юнга не нес вахту. Обучали их старые боцманы еще царской службы – эти спуску не давали. Жучили, как говорят, в «хвост и гриву».

Заставляли выполнять такелажные работы*, обучали правилам подъема тяжестей, постановке рангоута, уборке якорей, гребле на шлюпках и многому другому. Тех, кто не справлялся, безжалостно отчисляли.

Оставшиеся же мужали, становясь одной командой.

Вскоре у Сашки появились новые приятели и среди них Сережка Шапошников. Они были знакомы по яхт-клубу, а теперь сдружились. У Шапошникова отец был старпомом на одном из судов, сын решил пойти по его стопам. Постепенно ребята стали лучшими из курсантов, но не зазнавались.

Срок обучения в школе юнг составлял два года, но с учетом успеваемости им его сократили на шесть месяцев и без экзаменов перевели в Одесский морской техникум. На просторечье он именовался «мореходкой». Из сорока лахтинцев туда поступили еще восемь. Обучались в мореходке и девушки, разрешила советская власть.

Это старейшее в Одессе мореходное заведение готовило будущих штурманов дальнего плавания. Курсантов там тоже не баловали и через год напряженной учебы отправили для морской практики на барк* «Товарищ». Она составляла пять месяцев и позволяла закрепить полученные знания в море.

Барк имел славную историю.

Построенный в 1892 году на одной из верфей Белфаста, он относился к классу «винджаммер» (выжиматель ветров) и носил имя «Лористон». Использовался на Восточно-Индийской линии для перевозки джута*. С началом Первой Мировой войны Россия купила судно у англичан, доставляя на нем грузы из Европы в Архангельск.

Во время оккупации северных российских портов войсками Антанты*, интервенты отогнали парусник в Великобританию, а затем передали советскому правительству и вернули в Петроград. Он стал ходить по Балтике в Таллин, доставляя в Эстонию железнодорожные рельсы, а в голодающую страну – муку.

Затем барку дали имя «Товарищ» и приписали к морскому техникуму. На нем стали проходить практику курсанты в количестве ста двадцати человек.

Командовал судном не менее славный капитан Эрнест Иванович Фрейман, а главным боцманом на нем был Осип Адамович Хмелевский. Оба настоящие «морские волки» и весьма колоритные фигуры, широко известные на гражданском флоте.

Невысокого роста, стройный капитан отличался военной выправкой и глубиной знаний, а здоровенный боцман был непревзойденным служакой и рассказчиком. Оба, как никто, дополняли друг друга.

«Товарищ» имел четыре мачты: фок, первый и второй гроты, бизань. Три из них имели прямое парусное вооружение, а бизань – косое. Маринеско с Шапошниковым были во второй вахте, у третьего помощника капитана Андрея Густавовича Габестро отличного моряка-парусника.

При авралах* их вахта работала на первой грот-мачте, Сережка на самых верхних парусах (бом-брамселях), а Сашка чуть ниже – на брамселях. Во время постановки и уборки парусов, выполнении поворотов, на приборках и погрузке балласта каждый проявлялся в деле.

На высоте всем руководил Габестро, а на палубе главный боцман, которого все звали Адамыч. У обоих они были на хорошем счету. Смелые и расторопные, оба отлично бегали по вантам и не чурались никакой работы.

Однажды команда шестивесельной гички, где крепыш Сашка был загребным*, удостоилась похвалы самого Лухманова – инспектора наркомата флота. Это был легендарный моряк, не раз обогнувший земной шар, прежний капитан «Товарища», орденоносец и писатель-маринист.

Дело было так.

Барк стоял на рейде Феодосии, куда Лухманов прибыл для его инспекторской проверки и Фрейман послал за ним шлюпку. Ребята с шиком домчали проверяющего к трапу "Товарища". Старый морской волк, тронутый, что его доставили по-морскому, не на моторном катере, а на весельной гичке, оценил лихость и образцовую выучку гребцов.

Приложив руку к фуражке, зычно поблагодарил всю команду. Был доволен и Фрейман, ведь шлюпка – визитная карточка корабля. Вскоре ей пришлось держать настоящий морской экзамен в штормовом море.

Во время стоянки после перехода на батумском рейде, для курсантов организовали пешую экскурсию на Зеленый мыс. А команде гички поручили доставить туда продукты для обеда. На обратном пути внезапно налетел шквал, в борта стали ударять волны. Легкое суденышко, не рассчитанное на штормовую погоду, начало захлестывать водой, едва успевали вычерпывать. Растеряться, допустить самую малейшую оплошность – значило перевернуться и погибнуть.

И тут у Сашки проявилась новая интересная черта.

Вопреки своему обычному спокойствию, он здорово оживился и даже повеселел. Шутил, подначивал команду и свою уверенность передавал другим. Такой же задор овладевал им и во время корабельных учений.

Первое морское крещение на «Товарище» было суровым.

На пути к румынским берегам его прихватила непогода, внезапно налетевший сильный ветер изорвал часть такелажа*. Волны валили судно с борта на борт и обрушивались на палубу. Убирать паруса в такую погоду – задача непростая даже для испытанных «марсофлотов»*.

Чем выше рея, тем сильнее размах качелей. Клотик* чертит в потемневшем небе крутые зигзаги, рея клонится то вправо, то влево, и на мгновение моряк повисает над пучиной. Однако медлить нельзя, надо работать – и, вцепившись в рею левой рукой, изловчившись, изо всех сил тянуть правой раздуваемый ветром парус. Крепить его в непогоду еще тяжелее, чем отдавать.

Так рассказывают о штормовой вахте все, кого хоть раз поднимали среди ночи, чтобы, натянув на себя штормробу, бежать на верхнюю палубу и строиться по правому борту в ожидании команды «пошел наверх, паруса крепить!». Темнота, в снастях завывает ветер, сечет холодный дождь, угрожающе шумит море – в ту ночь на вахту вышла только половина состава.

Начальник вахты Габестро приказал, – поднять наверх всех!

И обычно невозмутимый Маринеско взорвался. Он первым скатился в кубрик. Немногих действительно укачавшихся не тронул, а «сачков»*, сорвав одеяла, безжалостно стащил с коек и погнал наверх.

Через несколько минут вся вахта (за исключением девчат и страдавших морской болезнью) была на реях и крепила паруса по – штормовому. Барк с честью выдержал испытание штормом, а вот новички не все. С некоторыми вскоре пришлось расстаться.

В тихом обычно Сашке, та штормовая ночь открыла новое – характер и решительность в критических ситуациях. Умение повести за собой.

Практика на «Товарище» закончилось государственным экзаменом.

Его принимали двенадцать капитанов во главе с Фрейманом. Экзаменаторы были строги и беспощадны. После испытаний из сорока курсантов в классе осталось всего шестнадцать.

Теперь занятия продолжились снова на берегу в здании мореходки. Иногородние курсанты жили в общежитии при нем, а остальные, в том числе Маринеско, по своим домашним адресам. Это не возбранялось. Как ни любил он морскую стихию, возвращение на берег тоже имело свою привлекательную сторону.

Он снова жил дома с родителями и сестрой, встречался со старыми друзьями и, в первую очередь, Шуркой Зозулей. Интересы того окончательно определились. Парня все больше увлекала общественная работа, стал инструктором райкома комсомола.

Все еще было голодно, и они с несколькими друзьями ночами подрабатывали в порту. Разгружали баржи с мукой, цементом и песком, отдавая деньги родителям. На учебе это не отражалось, хотя было нелегко.

Иногда, по воскресеньям, ходили на молодежные вечера, устраиваемые комсомолом, где после основной части были танцы. Друзья приударяли за девушками, а Маринеско нет. Хотя неплохо танцевал и от общения с прекрасным полом не уклонялся.

Побывали как-то они и на концерте Утесова*, навестивший родной город и исполнивших цикл своих песен.

Как на Дерибасовской

Угол Ришельевской

В восемь часов вечера

Разнеслася весть

Как у нашей бабушки

Бедненькой старушки

Семеро налетчиков

Отобрали честь!

Оц-тоц-первертоц

Бабушка здорова

Оц-тоц-первертоц

Кушает компот

Оц-тоц-первертоц

И мечтает снова

Оц-тоц-первертоц

Пережить налет!..

задорно звучала под сводами одесской филармонии самая любимая. Публика аплодировала стоя.

Наступила весна 1933-го года. Из сорока человек, принятых на первый курс, техникум закончили четырнадцать, остальные отсеялись.

Выпускники получили направления на суда Черноморского флота – третьими и четвертыми помощниками капитана. Сашка Маринеско (теперь уже для многих Александр Иванович) был назначен на пароход «Красный флот».

Это был старый трудяга еще царской постройки водоизмещением около тысячи тонн, плававший по Крымско-Кавказской линии и перевозивший в летнее время зерно. Капитан был опытный моряк, но изрядный пьяница. В прошлом, закончив с отличием мореходное училище, получил назначение капитаном танкера, но теперь ему доверяли лишь небольшие суда

Пару недель капитан присматривался к Маринеско, затем полностью ему доверился и во время ходовой вахты почти не заглядывал на мостик. Через два месяца тот стал вторым помощником и на этой должности хлебнул горя.

Шли форсированные перевозки зерна из Николаева, Херсона и Скадовска в порты Закавказья. Чтобы перевыполнить план, судно излишне нагружали, до поры до времени все обходилось благополучно. Но однажды часах в двадцати хода от Батуми разыгрался сильный шторм. Пароход кренило с борта на борт, в корпусе открылась течь, волнами снесло шлюпку и парадный трап.

Так едва дошли до Батуми и, только вскрыв трюмы, узнали, их спасло подмоченное и разбухшее зерно. Оно, закупорив пробоину, прекратило поступление внутрь забортной воды.

Однако и на такой «коробке»* второй помощник сумел отличиться.

Случилось это осенью в районе Скадовска. Находясь на вахте, он различил на горизонте едва заметную точку, поднимавшуюся и опускавшуюся на гребнях волн. Доложил капитану.

Пароход изменил курс и подоспел на помощь терпящему бедствие торпедному катеру. На нем из Севастополя шло какое-то высокое начальство. Взять катер на буксир удалось только после двух часов напряженных усилий, а затем пароход направился обратным курсом в порт.

За смелые и решительные действия второй помощник капитана парохода «Красный флот» Маринеско получил благодарность от командующего Черноморским флотом и месячный оклад от пароходства. Ему даже в голову не приходило, что та встреча в корне изменит его судьбу.