- -
- 100%
- +
«Аули, — сказал я, поднимая глаза на своего теневого убийцу, — мы атакуем Атенри, но не прямой атакой, а хитростью».
Я объяснил ему свой план: мы разделимся на две группы, одна отвлечет гарнизон ложным штурмом с юга, а вторая, с лучниками и дейшами, ударит с севера, где ворота охраняются меньше всего. «Тридцать хобиларов выйдут из ворот, чтобы разогнать нашу ложную атаку, и тогда их встретят твои лучники, которые будут лежать в засаде за холмом», — сказал я. Копейщики, увидев гибель всадников, потеряют уверенность, и их строй распадется, а тогда в дело вступят черные рыцари, которые сомнут оставшихся защитников. Крестьяне с вилами, скорее всего, побросают оружие и побегут в лес, и мы не будем их преследовать, потому что они не враги, а запуганные люди.
«Но если мы начнем штурм и затянем его, — добавил я, — англичане внутри замка успеют послать гонцов в Дублин, и тогда нам придется иметь дело с подкреплением». Аули кивнул, и я увидел в его глазах холодное одобрение.
Два удараПисьмо от Ронана из-под стен Трима пришло на пятый день, и я вскрыл пергамент с тяжелым сердцем, потому что знал: крепость эта — стальной кулак в центре Ирландии. Ронан писал, что в Триме сейчас находится сам наместник Морис Фицжеральд, человек сорока шести лет, которого я знал по слухам как хитрого и жестокого лиса, прожившего всю жизнь в седле и за столом переговоров.
«Фицжеральд высок ростом, сух и жилист, с седыми висками и холодными серыми глазами, — читал я, — и он носит черный плащ с золотой вышивкой, под которым всегда скрыт кинжал, готовый к удару».
Я представил его, человека, который пережил три восстания, подавил их с беспощадностью, но никогда не лез в бой первым, предпочитая посылать других на смерть.
«Он умен, сир, — добавлял Ронан, — и он знает, что вы собираете армию, потому что его шпионы работают быстрее наших голубей».
Я стиснул зубы, понимая, что этот враг не будет ждать нашей атаки, он сам ударит, когда сочтет момент удобным.
«В Триме, — продолжал Ронан, — находятся тридцать рыцарей-феодалов, настоящая элита, закованная в сталь с ног до головы, с мечами из испанской стали и щитами, украшенными их гербами».
Эти рыцари, я знал, не те наемники, которые воюют за золото, а лорды, владеющие землями, и они будут сражаться до последнего, потому что за их спинами стоят их семьи и замки.
«Они прекрасно обучены, сир, — писал Ронан, — и их лошади — тяжелые боевые кони, которые не боятся ни шума, ни дыма, ни копий».
Я подумал, что против такой конницы наши дейши и лучники могут оказаться бесполезны, потому что сталь не пробивается легкими дротиками, а стрелы отскакивают от лат, как от камней. Но я также знал, что тяжелая конница вязнет в болотах и лесах, и если мы заманим рыцарей в трясину, их доспехи станут их могилой.
«Это будет бой не на равнине, — сказал я себе, — а в грязи, где наши легкие воины быстрее и маневреннее».
«За ними, — читал я дальше, — стоят сто двадцать пеших рыцарей в полной броне, с длинными мечами и тяжелыми копьями, и они построены в фалангу, которая сметает все на своем пути».
Я представил эту стену стали и дерева, щиты сомкнуты, копья направлены вперед, и ни один всадник не прорвет этот строй в лоб.
«Эти люди — ветераны многих кампаний, сир, они сражались во Франции и Уэльсе, и они не бегут, даже когда видят, что проигрывают».
Я понимал, что против такой фаланги нужна не сила, а хитрость: нужно или обойти ее с флангов, или рассеять ложным отступлением, заставив их разорвать строй и преследовать.
«Они медленны, — подумал я, — и если мы заставим их бежать за нами через лес, их порядок нарушится, и тогда каждый из них станет легкой добычей».
Но я знал, что для этого нужны терпение и точный расчет, потому что один неверный шаг и фаланга переломает наши ряды.
«Сто пятьдесят ветеранов-англичан в кольчугах и с копьями, — сообщал Ронан, — составляют третью линию обороны Трима, и они опытнее всех остальных, потому что прошли через сотню стычек».
Эти люди, я знал, не были рыцарями по рождению, но они были воинами по призванию: наемники и профессиональные солдаты, которые сражаются за плату и за страх перед своими хозяевами.
«Они умеют работать в строю, — писал Ронан, — и их копья длиннее наших, что дает им преимущество на расстоянии».
Я подумал, что против них лучше всего использовать наших лучников, которые могут поражать их с дистанции, где их копья бесполезны, и дейшей, которые могут осыпать их дротиками, как дождем.
«Крестьян в Триме сто двадцать человек, — читал я дальше, — они вооружены луками и вилами, и они слабее, но их много, и они могут заполнить бреши в строю, если мы их не разгоним».
Я понимал, что эта армия мощная, даже грозная, и штурмовать Трим в лоб было бы безумием, которое стоило бы мне всех моих людей.
«Мы не пойдем на Трим, — решил я, — по крайней мере, пока не захватим Атенри и не соберем достаточно сил».
Второе письмо пришло от Лорина из Дублина, и я вскрыл его с еще большей тревогой, потому что Дублин был сердцем английского владычества в Ирландии.
«Дублин окружен каменными стенами, — писал Лорин, — и в городе живет почти пятнадцать тысяч человек, из которых до семидесяти процентов — ирландцы, но они находятся на положении слуг и рабов».
Я знал этот город, бывал в нем дважды в молодости, и его высокие стены и мрачные башни всегда давили на меня своей тяжестью, как крышка гроба.
«За стенами стоят тридцать первоклассных рыцарей, — читал я, — и еще тридцать в кольчугах, но послабее, и все они на конях, готовые выехать в любой момент для защиты города».
Я подумал, что это всего шестьдесят всадников, но их поддерживают другие силы, и Дублин не взять без долгой осады, на которую у меня нет ни времени, ни людей.
«Там еще есть до двухсот двадцати копейщиков и до ста двадцати лучников, — продолжал Лорин, — и они стоят на стенах, готовые отразить любую атаку».
Я мысленно взвесил эти силы: шестьдесят рыцарей, это серьезная конница, способная разогнать любое войско на открытой местности, но в тесных улочках города их преимущество теряется. Двести двадцать копейщиков, это стена, которую можно обойти или разбить стрелами, но она закроет все подходы к воротам, и нам придется прорываться через узкий коридор.
«Строй лучников в сто двадцать человек, и они стоят на стенах, где они практически неуязвимы для наших атак, и нам пришлось бы штурмовать их под градом стрел», — думал я. Но самым страшным было то, что Лорин сообщил о флоте, стоящем в дублинской гавани: «Эскадра адмирала Стивена состоит из хольков и коггов, и я насчитал двенадцать вымпелов». Я знал эти корабли, и знал их силу, потому что видел их в бою, когда они блокировали ирландские порты, отрезая нас от континентальной торговли.
«Хольки, — вспомнил я рассказы Финина в Корке, — это быстрые и маневренные суда с высокими носами и кормами, они построены из легкого дерева и ходят под парусами, имея на борту до сорока гребцов для боя в штиль».
Они вооружены небольшими баллистами, которые могут метать стрелы в корабли противника, и на их палубах всегда есть отряд лучников и абордажной команды.
«Когги, — думал я, — это тяжелые и неповоротливые корабли, но их борта выше, а трюмы вместительнее, и они возят грузы или солдат, превращаясь в плавучие крепости при абордаже».
На коггах установлены катапульты для метания камней, и их экипаж обычно больше, чем на хольках, но они медленнее и требуют хорошего ветра.
«Что на их бортах, — писал Лорин, — неизвестно, потому что корабли закрыты от глаз, но, судя по осадке, они везут солдат или оружие».
Я представил, как эти суда подходят к ирландским берегам и высаживают сотни солдат, и холод пробежал по моей спине.
Я сидел над письмами, и в моей голове кружились цифры, лица, карты: Трим, Дублин, Атенри, все эти силы, которые стояли на пути к свободе. Морис Фицжеральд в Триме, этот лис будет ждать, пока мы ослабеем, и ударит в спину, как только мы отвлечемся на Дублин, с его стенами слишком крепкий орешек, чтобы разгрызть его сейчас, но если мы возьмем Атенри, мы отрежем наместника от подкреплений и заставим его сидеть в своей каменной клетке. Флот адмирала Стивена — угроза, которая может высадить войска в любом месте побережья, но у нас нет флота, чтобы противостоять ему в море, поэтому мы должны действовать на суше, быстро и безжалостно.
«Дублин слишком силен для нас сегодня, — сказал я Аули, который стоял рядом и молча слушал, — но мы сделаем его слабее, захватив Атенри и перерезав дороги, по которым идет припасы».
Я свернул пергаменты и спрятал их в сумку, чувствуя тяжесть знания, которое давило на плечи, как камень.
«Мы не будем штурмовать ни Трим, ни Дублин, — сказал я своим командирам, когда мы собрались у костра, — мы возьмем Атенри, и это будет наш первый шаг, наш первый камень в стене, которую мы построим из английских надежд».
Я объяснил им, что Трим это ловушка, где Фицжеральд ждет нас с открытыми объятиями, но он не выйдет из своей крепости, если мы не бросим ему вызов, а мы не бросим. Дублин это тюрьма для ирландцев, и если мы освободим Атенри, весть об этом разнесется по всей стране, и ирландцы в Дублине поднимут головы, и наместник потеряет контроль над городом. Флот адмирала Стивена может бомбить нас с моря, но мы уйдем в леса и болота, где его корабли бессильны.
«Мы будем бить маленькими ударами, — сказал я, — мы не дадим им собраться, мы заставим их гоняться за нами по всей Ирландии, пока они не выдохнутся».
Командиры закивали, и в их глазах я увидел понимание и решимость. Я снова посмотрел на письмо Ронана и задумался о Морисе Фицжеральде: этот человек не бросится в бой, он будет ждать, сидя в своем кресле и перебирая варианты, как шахматист перед доской. Но я знал, что у него есть слабость, его гордость, его уверенность в том, что ирландцы никогда не смогут объединиться и победить.
«Он думает, что мы разбежимся при первом же ударе, как это было при его отце, и он ошибется», — сказал я себе. Тридцать рыцарей-феодалов это вызов, но они не умеют воевать в лесах, они привыкли к открытым полям и турнирам, а мы дадим им бой в грязи. Сто двадцать пеших рыцарей это сила, но они медленны, как стада, и мы будем кружить вокруг них, как волки кружат вокруг быка, пока он не упадет от усталости. А сто пятьдесят ветеранов — это опыт, но опыт против отчаяния, и я знаю, что отчаяние часто побеждает опыт, потому что у него нет границ.
Я посмотрел на небо, где собирались тучи, и подумал, что погода наш союзник, потому что дождь превращает дороги в болота, а болота — наши поля битвы. Англичане боятся грязи, они боятся испортить доспехи и сапоги, они боятся неизвестности, которая скрывается за каждым кустом и за каждым холмом. Мы же, ирландцы, родились в этой грязи, мы выросли в этих лесах, мы знаем каждую тропинку и каждое болото, и мы используем это знание как оружие.
«Скоро мы выступаем на Атенри, — сказал я, — и когда, этот замок падет, и тогда весь мир узнает, что Ирландия не сдается».
Я встал, и мои воины поднялись за мной, и я услышал, как ветер донес до нас отдаленный крик ночной птицы, знак, который я принял за доброе предзнаменование. Мы разошлись по палаткам, и я лег на свою постель, но сон не шел, потому что в моей голове все еще звучали цифры: тридцать, сто двадцать, сто пятьдесят и я считал их, как пастух считает овец перед бурей.
Смотр у стен Типперери
Утро выдалось ясным и холодным, и я стоял на деревянном помосте у восточных ворот Типперери, глядя, как на равнину перед городом стекаются люди со всех концов Ирландии. Я приказал дать клич еще на заре, и гонцы разнесли весть по окрестным селам: «Король Брайан набирает отряд дейшей — метателей дротиков, лучших в своем деле, и каждый, кто умеет бросать копье на пятьдесят шагов, получит плату и землю».
К полудню передо мной стояло уже больше сотни кандидатов, и я смотрел на них с неподдельным интересом, потому что среди них были и старые воины, и молодые парни, которые впервые взяли оружие в руки. Дейши — так мы называли их на ирландском, — были одеты в легкие льняные рубахи и кожаные куртки, которые не стесняли движений, а на поясах у них висело по три-четыре коротких дротика с железными наконечниками. Их лица были обветрены ветрами, руки мозолисты от постоянных тренировок, и каждый из них смотрел на меня с надеждой и решимостью. Я прошел вдоль строя, и один из них, парень с рыжими кудрями, выкрикнул: «Сир, я из-под Килларни, мой отец учил меня метать дротик, когда мне было семь лет, и я попадаю в яблоко на сорока шагах!»
Я кивнул ему, и в его словах я услышал ту же гордость, что жила во всех нас. Я приказал устроить смотр всем моим силам, и первыми передо мной прошли мои двадцать телохранителей, те самые всадники, с которыми я вернулся из Корка. Катал О'Брайен ехал впереди на вороном жеребце, его черные волосы развевались на ветру, и он гордо нес на плече отцовский меч, который блестел даже под серым небом. Рядом с ним шагал Муртаг, сжимая свой боевой топор, и я видел, как его жена вчера заново нашила железные пластины на его кожаную куртку, чтобы он выглядел достойно перед армией. За ними ехали остальные: Шеймус, Патрик, и я знал каждого из них, их привычки и слабости, и доверял им как себе. Но самым зрелищным был отряд, который я назвал «черными рыцарями» — тридцать благородных воинов, закованных в кованые доспехи, которые были выкрашены в глубокий черный цвет, чтобы внушать ужас врагам. Их возглавлял Эйдан О'Рейли, могучий мужчина с седой гривой и шрамами на лице, который в одиночку убил семерых норманнов в битве при Лох-Шилинне и стал живой легендой среди наших людей.
Эйдан был командиром от природы, он не кричал приказов, а просто смотрел на своих людей, и те выстраивались так, как он хотел, будто их вел невидимый дух. Его доспех был тяжелее, чем у остальных: кольчуга до колен, поверх нее прикреплен стальной нагрудник с выбитой на нем волчьей головой, а на голове шлем с забралом, который он поднимал только во время еды или разговора с королем. Двое других черных рыцарей — братья Коналл и Доналл, стояли чуть позади, и их оружием были не мечи, а длинные копья с широкими наконечниками, которыми они могли опрокинуть всадника вместе с лошадью. Коналл был старшим, серьезным и молчаливым, а Доналл — младшим, с вечной ухмылкой на лице, который любил подшучивать над врагами перед боем.
«Сир Брайан, — сказал Эйдан, подъезжая ко мне на могучем сером коне, — мои рыцари готовы сражаться за вас до последнего дыхания, и я ручаюсь за каждого из них как за себя».
Я пожал ему руку, и в этом рукопожатии было больше обещаний, чем в любых клятвах. За черными рыцарями выстроились пять отрядов лучников, и среди них особенно выделялись два отряда из Корка, которые привел Коннор О'Мэлли. Я заметил, что их кожаные доспехи были толще и прочнее, чем у остальных, с металлическими прокладками в тех местах, куда обычно приходился удар вражеского меча.
«Это наши лучшие стрелки, сир, — сказал Коннор, похлопывая по колчану своего ближайшего парня, — они прошивают кольчугу на ста шагах, и у них глаз как у сокола».
Я прошел вдоль их строя и заметил, что их луки были не простые, а из тисового дерева, пропитанного льняным маслом, что делало их гибкими и крепкими даже в сырую погоду. Лучники из других отрядов, набранные из Манстера и Коннахта, выглядели скромнее: их доспехи были тоньше, а луки короче, но я знал, что они не хуже в стрельбе, просто у них не было богатого наместника, который бы их снарядил.
«Вы все равны для меня, — сказал я им, — каждый из вас — стена, за которой стоит Ирландия».
Они закричали что-то одобрительное на своем языке, и я увидел, как Коннор украдкой улыбнулся, гордясь своими ребятами.
За лучниками стоял отряд кернов — крестьян, которых я приказал собрать из ближайших сел, и они выглядели совсем иначе, чем профессиональные воины. На них была простая одежда, льняные рубахи, кожаные штаны, грубые плащи из овечьей шерсти, а вместо боевых доспехов — деревянные щиты, обтянутые кожей, и короткие копья с обожженными наконечниками. Их лица были обветрены и загорелы от работы в поле, и в их глазах я видел не военную дисциплину, а ту упрямую стойкость, которая делает крестьянина опаснее рыцаря, когда он защищает свой дом.
«Эти парни не умеют строиться, — сказал мне Катал, — но они умеют ждать и бить из засады, и они не боятся крови».
Я подошел к одному из кернов, старику с седой бородой, и спросил: «Ты готов умереть за Ирландию?»
Он усмехнулся, обнажив гнилые зубы, и ответил: «Я уже стар для смерти, сир, но я могу убить за нее».
Я понял, что эти люди наша последняя надежда, ибо они сражаются не за плату, а за землю, которую пашут их дети.
Мы начали тренировку на равнине, и я смотрел, как дейши отрабатывают метание дротиков, бросая их в соломенные мишени, установленные в пятидесяти шагах от строя. Каждый бросок был точен, и я слышал, как дротики втыкаются в солому с глухим стуком, пробивая ее насквозь и выходя с другой стороны.
«Дейши — наше секретное оружие, — сказал я Эйдану, наблюдая за их работой, — они могут остановить конную атаку раньше, чем рыцари успеют поднять копья».
Эйдан кивнул: «Да, сир, но их нужно беречь до последнего момента, потому что после трех-четырех бросков они становятся бесполезны, как пустые колчаны».
Я приказал дейшам метать дротики не в одну цель, а врассыпную, чтобы сбить строй врага, и они выполнили это с такой слаженностью, будто тренировались всю жизнь. Я подумал, что в этом наше отличие от англичан, что мы не стоим стеной, мы танцуем, мы уходим, мы возвращаемся, мы никогда не даем врагу понять, где мы ударим в следующий раз.
Черные рыцари тренировались отдельно, отрабатывая удары копьями по деревянным чучелам, и я видел, как Эйдан лично показывал каждому, как наносить смертельный укол в горло противника.
«Англичане тяжелы и неповоротливы, — говорил он своим людям, — они полагаются на доспехи и лошадей, а мы должны полагаться на скорость и точность».
Он рассказывал им о битве при Дун-Менарде, где он видел, как английский рыцарь, застряв в грязи, был забит копьями простыми пехотинцами, потому что не мог подняться из-за тяжести брони.
«Наше преимущество, это мобильность, — продолжал он, — мы бьем и уходим, мы не даем им собраться, мы заставляем их кружиться в болотах, пока они не выдохнутся».
Я слушал его и понимал, что он мыслит как я, что мы видим войну одинаково, как танец смерти, где каждый шаг должен быть быстрее, чем у врага. Мы закончили тренировку к вечеру, и я сел на землю у костра, окруженный своими командирами, и мы обсуждали тактику, глядя, как солнце уходит за холмы.
«Ирландец не боится дождя, — сказал Катал, жуя кусок вяленого мяса, — а англичанин боится, потому что его доспехи ржавеют, а его лошадь скользит, и он становится легкой добычей».
Мы засмеялись, и я вспомнил, как в детстве отец учил меня: «Ирландия, это не место для тяжелых доспехов, здесь война ведется в лесах и болотах, а не на рыцарских турнирах».
Мы пели старую песню о битве при Клонтарфе, и голоса моих воинов сливались в один гул, который поднимался к звездам: «Мы не умрем, мы не сдадимся, мы будем биться, пока течет кровь в наших жилах».
Я смотрел на своих людей, на черных рыцарей, на лучников, на дейшей, на кернов и чувствовал, что мы действительно едины, что мы, не просто отряды, а живой организм, готовый сражаться и умирать друг за друга.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.