- -
- 100%
- +
Начало
Я стою на холме над озером Ри, и ветер доносит запах торфа и древней крови, той самой, что пролилась здесь семьсот шестьдесят восемь лет назад. Сегодня я хочу рассказать вам не просто историю, я хочу провести вас по тонкому льду, когда мир Британских островов трещал по швам, и каждый народ выбирал свою судьбу. Вы когда-нибудь чувствовали, как земля уходит из-под ног? Англичане почувствовали это в июне, когда бароны во главе с Симоном де Монфором ворвались в Оксфордский дворец и швырнули королю Генриху III список требований.
«Подпиши, или мы найдем другого короля», — сказали они, и Генрих, трясущийся от страха, поставил свою печать на «Оксфордские провизии». С этого момента английская корона стала игрушкой в руках знати, а окраины королевства: Уэльс, Шотландия и Ирландия, ощутили слабость хозяина как дозволение дышать свободно.
«Генрих Плантагенет — не воин, он монах в короне», — шептались при дворе, и это было правдой. Король, больше любивший искусство и церковные песнопения, чем меч и седло, увяз в собственных долгах и раздавал английские земли своим французским родственникам, чем бесил баронов до зубовного скрежета. Я представляю его лицо в тот момент, когда бароны зачитывали ему провизии: он бледнел, потом краснел, а пальцы его сжимали рукава парчовой мантии так, что трещала ткань.
«Вы не смеете, я помазанник Божий», — прошептал он, но Симон де Монфор ответил: «Бог помазует королей для народа, а не народ для короля, сир».
Генрих сдался, ибо за стенами зала стояла армия баронов, и их мечи были острее любого божественного права, так Англия, ослабленная изнутри, потеряла контроль над тем, что происходило за ее границами.
А за границами, в Уэльсе, поднимал голову Лливелин ап Грифид, человек, которого историки назовут Последним, и не зря. Я слышу его голос в хрониках: «Мой дед объединял Гвинед, мой отец расширял границы, но я, Лливелин, сделаю Уэльс государством».
И он действительно добился того, что в 1258 году все валлийские лорды принесли ему оммаж, такого не случалось со времен короля Грифида, сто лет назад.
«Пока английский король грызется со своими баронами, мы возьмем свое», — сказал он своим воинам, и те, горные стрелки, привыкшие к голоду и ветру, закричали так, что эхо донеслось до Шрусбери. Лливелин знал, что ему нужны союзники, и он протянул руку через море.
Шотландия в тот год видела своего юного короля Александра III, которому едва минуло семнадцать, но он уже понимал больше, чем иные седовласые советники.
«Я не мальчик, дядя, — сказал он Комину, когда тот попытался навязать ему свою волю. — И я помню, что Генрих должен мне тысячу марок за приданое моей матери».
Он собрал армию и двинулся к Джедборо, заявив английским посланникам: «Переговоры будут здесь, на моей земле, и мои люди будут стоять с мечами, пока мы говорим».
Я вижу эту сцену: молодой король, рыжий и гордый, сидит на камне, а английские послы бледнеют, глядя на шотландские копья вокруг, и несмотря на все это, шотландские лорды, тайно и вопреки воле Александра, уже шептались с валлийцами о союзе против Англии. Старые интриги плелись вокруг юного короля, как паутина вокруг мухи.
На севере, в холодных фьордах Норвегии, сидел на троне Хакон IV Старый, и его взгляд был устремлен на юг, к теплым водам Гебридов.
«Англия слаба, Шотландия молода, Уэльс мятежен, — говорил он своим ярлам, попивая медовуху из рога. — Нам стоит лишь показать флот, и они приползут просить мира».
Я представляю его улыбку, холодную, как северный ветер, когда он отказывается от короны императора Священной Римской империи, потому что ему важнее Гебриды и Ирландское море.
«Я не хочу править всей Европой, — сказал он послу папы, — я хочу, чтобы мои корабли стояли у берегов Эрина».
И он послал гонцов и к Лливелину, и к шотландцам, и к ирландцам, предлагая помощь в обмен на вассальную клятву. Но каждый из кельтов знал цену норвежскому слову, и никто не спешил открывать ему свои двери.
Ирландия же была раной, которая гноилась уже сотню лет, с того самого дня, когда норманнские бароны высадились на берегах Уэксфорда. Я брожу по древним курганам Тары и слышу голоса вождей, которые собираются в тайне: «Долго ли мы будем терпеть их шерифов и их налоги? — говорит О'Нейл, стуча кулаком по дубовому столу. — Они сажают наших детей в свои тюрьмы и называют нас дикарями».
Маккарти, старый и мудрый, качает головой: «Поодиночке нас перережут, как овец, нужен один король, нужен Ард Ри». И все взгляды обращаются к Брайану О'Коннору, который сидит в углу и молчит, взвешивая на ладони свою судьбу.
«Почему я?» — спросил он их, поднимая глаза. Вожди переглянулись, и О'Брайен сказал: «Потому что твой дед гнал норманнов с берегов Шаннона, потому что твоя кровь — кровь королей Коннахта, и потому что никто из нас не доверяет друг другу настолько, чтобы отдать свою жизнь под чужое знамя».
Брайан усмехнулся, но в его усмешке была горечь: «Вы дадите мне войско, но каждый из вас будет тянуть одеяло на себя, и когда англичане придут, вы побежите в свои болота».
«Тогда мы все умрем, — ответил Маккарти, — но умрем как мужчины, а не как рабы».
И Брайан понял, что отказываться нельзя, ибо отказ будет предательством, а предательство хуже смерти. Я поднял кубок: «Клянусь камнем Судьбы, я сделаю Ирландию свободной, даже если для этого мне придется сгореть в аду».
Но единство, как я говорил вам, было призрачным, и едва вожди разошлись по своим крепостям, как начались старые свары.
«О'Нейлы хотят командовать авангардом, а мы, О'Доннеллы, что, будем стоять у них за спиной?» — возмущался старый вождь, швыряя на землю свой меч. Брайану пришлось скакать от замка к замку, как нищему, выпрашивающему милостыню, только вместо хлеба он просил воинов и терпение.
«Послушайте меня, — говорил он, стоя перед толпой вооруженных кернов, — если мы не пойдем вместе, нас сожрут по кускам, как волки рвут стадо овец, разбредшееся по полю».
Он говорил о древних королях, о Брайане Бору, разбившем викингов при Клонтарфе, и о том, что нынешний час — единственный шанс, и некоторые верили ему, а некоторые ждали, чтобы ударить в спину, ибо такова природа человека.
Англичане же в Дублине, погрязшие в своих дрязгах, даже не подозревали, что творится у них за спиной. Наместник короля, сэр Джон Фицджеральд, сидел за столом в своем замке и диктовал письмо Генриху: «Ваше Величество, в Ирландии тишина, дикари смирны, налоги собираются исправно».
Я вижу, как его секретарь, ирландец по рождению, прячет усмешку в рукаве, ибо он только что передал донесение О'Коннору. Фицджеральд был уверен, что ирландцы разбегутся при первом же блеске рыцарского доспеха, как это было при Каллане и Хейнсбридже.
«Они варвары, — говорил он своим офицерам, — у них нет дисциплины, нет стратегии, есть только ярость, которая гаснет быстрее, чем горит торф».
Его офицеры кивали, но в их глазах я вижу сомнение, потому что старые солдаты помнили: ирландцы умеют воевать в болотах и лесах.
«Мы разобьем их, когда они выйдут на равнину», — заявил один из рыцарей, и зал загудел одобрительно. Но Брайан О'Коннор не собирался выходить на равнину, он знал свои козыри: засады, болота, ночные набеги и страх, который он сеял в сердцах английских гарнизонов.
«Не дайте им собраться, — приказывал он своим отрядам, — жгите их амбары, режьте скот, перебивайте их гонцов».
Каждую ночь в Ирландии горели английские деревни, и крики женщин и детей заглушались воем ветра. Наместник терял контроль, его гарнизоны таяли от дезертирства и болезней, а королевские налоги не поступали в казну, и Генрих, занятый войной с баронами, требовал от него невозможного.
«Пришлите подкрепление, — писал Фицджеральд в Лондон, — иначе я отвечаю только за стены Дублина». Но подкрепления не было, ибо у Генриха их не было.
Я смотрю на карту, и вижу, как Брайан отправлял послов к Лливелину: «Бей англичан с запада, а мы ударим с востока, и они зажмутся между двумя огнями».
«Что ты дашь мне взамен?» — спросил Лливелин, и Брайан ответил: «Свободу, князь, только свободу». К шотландцам он слал письма с предложением совместного удара по норвежцам, зная, что это понравится Александру III, который мечтал очистить Гебриды от Хакона.
«Брайан хитер, как лис, и вероломен, как змея», — говорили о нем враги, и они были правы: он играл на всех столах одновременно, но я чувствую его боль, его усталость, его бессонные ночи, когда он смотрел на звезды и думал: «Господи, зачем я взял эту корону, ведь она убьет меня». Однако пути назад не было, ибо за ним стоял народ, который ждал чуда.
Город на болоте
Я вышел из своего дома на рассвете, и первое, что ударило мне в нос, это смесь торфяного дыма и сырости, которая поднималась от болот, окружавших Типперери со всех сторон. Городок просыпался медленно, как старый пьяница после долгой ночи: где-то скрипнула дверь, где-то залаяла собака, а вдалеке петух прокричал свой утренний гимн солнцу, которое еще не показалось из-за холмов. Я ступил на главную грунтовую дорогу, и под ногами захлюпала грязь, перемешанная с навозом и соломой, запах, к которому я привык, но который всякий раз напоминал мне, что я живу не в Дублине, и слава богу. Над городом возвышался деревянный частокол, почерневший от дождей и времени, и я, глядя на него, подумал, что эти бревна видели больше войн, чем мы все, вместе взятые. Дозорные на вышке лениво переговаривались, их голоса доносились сверху, и один из них, узнав меня, махнул рукой: «Эй, вождь, не забудь сегодня зайти в кожевенную, там твой новый щит почти готов».
Я кивнул ему и направился к площади, где стояла церквушка, маленькая, сложенная из дикого камня, с узкими окнами, похожими на бойницы. Ее колокол, старый и потрескавшийся, молчал, но я знал, что в полдень он загудит так, что глухая старуха у ворот проснется. Вокруг церкви толпились крестьянки с корзинами, они продавали яйца и творог, и от них пахло кислым молоком и свежей зеленью.
«Доброго утра, сир Брайан», — сказала одна из них, низко кланяясь, и я заметил, что ее плащ, залатанный в семи местах, был когда-то красным, но выцвел до грязно-розового. Я улыбнулся ей и двинулся дальше, к хлебному рынку, где уже начинался гул голосов, тележных колес и мычания скота. Там, под открытым небом, на дощатых прилавках лежали караваи ржаного хлеба, и я понял, что голоден, хотя завтракать сегодня не собирался. Рынок был сердцем Типперери, и каждый день он бился в этом ритме: громко, суетливо, с надрывом.
Я подошел к прилавку, где старый О'Мэлли торговал не только хлебом, но и дровами, аккуратно сложенными рядом в поленницу.
«Брайан, сын моей покойной кузины, — закричал он, завидев меня, — возьми каравай, свежий, еще теплый!».
Его лицо было изрезано морщинами, как старая карта, и я подумал, что он пережил три голода и двух английских наместников, и все равно улыбается. Я взял хлеб, надломил его, и запах свежей ржаной муки смешался с запахом влажной древесины, лежавшей рядом, — это был аромат труда и жизни, грубой, но честной.
«Как дела, О'Мэлли? Твоя дочь вышла замуж?» — спросил я, жуя хлеб, и он рассмеялся: «Вышла, за кузнеца из Корка, теперь он нам делает подковы за полцены».
Мы поговорили еще немного о дождях, которые портят урожай, и о ценах на зерно, и я пообещал ему, что лично скажу дозорным, чтобы пропускали его подводы без лишней взятки. Покидая его прилавок, я услышал, как он крикнул вслед: «Ты береги себя, вождь, англичане не дремлют», — и я почувствовал, как эта фраза, как камень, упала мне на плечи.
От рынка я свернул к кожевенной мастерской, и запах изменился резко и беспощадно: вместо хлеба и дров, мои ноздри втянули вонь квашеной кожи и щелочи, которая выжигала глаза и оседала в горле. Мастерская стояла чуть поодаль от жилых домов, и не случайно, потому что никто в здравом уме не строил бы дом рядом с этим зловонием. Я вошел внутрь, где Финтан, мастер-кожевник, стоял по колено в чану с дубильной жидкостью, и его руки были черны от работы.
«Твой щит, сир, — сказал он, не оборачиваясь, — я натянул кожу так, что она выдержит удар копья, а с края я добавил железные полосы, как ты просил».
Он показал на щит, и я увидел его, круглый, прочный, с выбитой на нем древней спиралью, той самой, что была на знамени моих предков. Я провел пальцем по коже, она была гладкой и холодной, и от нее пахло свежим дубом и животным жиром, который Финтан использовал для пропитки.
«Сколько я должен тебе?» — спросил я, и он ответил: «Ничего, пока ты не вернешь нам наши земли, а там посмотрим», — и мы оба рассмеялись горьким смехом.
Я вышел из мастерской и направился к казармам дозорных, которые стояли у самой стены частокола, длинное бревенчатое здание с закопченной трубой, из которой валил серый дым. Там, у входа, сидели трое парней, чистивших свои мечи тряпками, и их лица были серьезны, как у людей, которые знают, что враг может прийти в любую минуту.
«Ну, парни, как служба?» — спросил я, садясь рядом на бревно, и старший из них, Пэдди, ответил: «Скучно, сир, вчера только и делали, что гнали пьяного шотландского торговца, который хотел залезть на стену».
Я усмехнулся и заметил, что их рубахи протерты на локтях, а сапоги стоптаны, город небогат, и дозорные спят на соломе, укрываясь старыми плащами.
«Вы бы хоть новое обмундирование получили, если б я мог собрать налоги», — сказал я, и они заулыбались, понимая, что это шутка.
«Да мы и так проживем, — сказал самый молодой, рыжий парнишка с веснушками, — а вот вы, сир, берегите себя, мы слышали, англичане собирают войско».
Я кивнул и поднялся, чувствуя тяжесть их слов. Дорога вела меня дальше, к южным воротам, откуда открывался вид на грунтовый тракт, уходящий в сторону Корка — большого города, куда Типперери продавал хлеб, а покупал соль и железо. Там, у ворот, стояла повозка торговца, который грузил мешки с зерном, и я услышал его разговор с дозорным.
«Корк живет торговлей с англичанами, — говорил купец, пожилой мужчина с лукавыми глазами, — там у них причалы, корабли, а у нас только болото и надежда».
«Зато у нас свобода, — ответил дозорный, — а в Корке они лижут сапоги наместнику». Я подошел ближе и увидел, что мешки с зерном прошиты грубой бечевой, а на повозке лежит сверток тканей, которые купец вез на продажу.
«Добрый день, — сказал я, — скажи, что нового в Корке?».
Купец скривился: «Новости плохие, сир, англичане строят новый форт у реки, и наши купцы платят налог за каждый ввезенный мешок».
Я поблагодарил его за новости и пошел дальше, обходя лужи и грязь, чувствуя, как сапоги вязнут в раскисшей земле. Город был мал, но в нем было всё для жизни: церквушка давала утешение, рынок кормил, казармы защищали, а мастерская создавала вещи, которые делали эту жизнь чуть легче. Я шел и смотрел на людей: на женщину, несущую ведро воды, на мальчишку, бегущего с корзинкой яиц, на старика, сидящего у порога своей хибары и точащего нож. Все они были частью меня, и я был частью их, и каждое утро я напоминал себе, что именно ради них я взял на себя эту корону. Запах дыма, хлеба, кожи и грязи смешивался в моем носу в единый аромат дома, и я вдруг остро понял, как много я готов отдать, чтобы этот запах никогда не сменился запахом английской конюшни, и в этот миг я решил, что обязательно зайду в бордель, который стоял на окраине, не потому, что мне нужна была женщина, а потому, что там всегда знали самые свежие новости.
Бордель «Три гарпии» был приземистым домом с красными ставнями и дымовой трубой, из которой шел странный, сладковатый дым, кто-то курил травы, привезенные из Испании. Я толкнул дверь, и меня встретила волна тепла, смешанного с запахом пота, дешевых духов и прогорклого масла, в котором жарили лепешки. Хозяйка, толстуха Мейв, сидела за столом и перебирала монеты, и при виде меня она растянула рот в улыбке: «О, Брайан, какой гость, проходи, у меня есть для тебя эль, и не тот, что продают на рынке, а настоящий».
Я сел на лавку, и она поставила передо мной глиняную кружку, от которой пахло хмелем и медом. Я сделал глоток, терпкий, горьковатый, согревающий живот, и сказал: «Мейв, рассказывай, что слышно от твоих девочек, они ведь язык без костей».
Она заговорщически подмигнула и наклонилась ко мне так близко, что я учуял запах чеснока: «Говорят, что английский наместник в Дублине ищет людей, чтобы отравить тебя, но мои девочки узнали имя отравителя, и я скажу тебе, если ты дашь мне слово, что не убьешь его сразу».
В углу зала три девушки сидели на лавках, одна играла на лютне, две перешептывались, и их платья были ярко-алыми и зелеными, единственные яркие пятна в этом сером городе. Одна из них, молодая черноглазая Бесс, подошла ко мне с чашкой и сказала: «Сир Брайан, не верьте тому, что говорят о нас, мы передаем только правду».
Я взял ее руку, холодную и дрожащую, и спросил: «А что говорят о нас, Бесс? Что мы — мятежники, рабы или просто гордые дураки?»
Она тихо рассмеялась: «Говорят, что мы — последняя надежда Эрина, и что если ты падешь, то падет Ирландия, и никогда не встанет».
Я выпил свой эль до дна, оставил на столе монету и вышел наружу, и холодный утренний ветер ударил мне в лицо, отрезвляя и напоминая о том, что сегодняшний день только начало. Город Типперери жил своей жизнью, пах и звучал, и я поклялся себе, что сделаю всё, чтобы эти звуки и запахи никогда не смолкли.
Южный бастион
Я выехал из Типперери на рассвете, и дорога до Корка заняла у меня почти полдня, потому что дожди размыли грунтовку, и лошадь вязла в грязи по бабки. Ветер дул с юга, принося с собой соленый запах моря, и я уже издалека учуял Корк. Город пах рыбой, водорослями и мокрым деревом, смешанными с дымом тысяч очагов. Когда я подъехал к деревянным стенам, дозорные на вышках окликнули меня, и я поднял руку с моим знаком, чтобы они поняли, что я свой. Ворота со скрипом отворились, и меня встретил шум большого города: грохот телег, крики торговцев, мычание коров и звон кузнечных молотов, от которых закладывало уши. Корк был в четыре раза больше Типперери, здесь жило почти пять тысяч душ, и я почувствовал себя муравьем, попавшим в муравейник. Я направил лошадь к дому наместника, который стоял на главной площади, и уже на полпути меня перехватил посыльный.
«Сир Брайан, наместник ждет вас, — сказал мальчишка лет четырнадцати, запыхавшийся и красный от быстрого бега. — Он приказал проводить вас сразу в зал, как только вы появитесь».
Я спешился у крыльца, отдал поводья конюху, и тот с поклоном увёл моего мерина в конюшню, а я, ступая по каменным ступеням, уже слышал громкий голос Финина Маккарти, который раздавался из открытого окна. Дверь распахнулась, и я увидел его — высокого, широкоплечего парня двадцати восьми лет, с рыжей бородой и глазами, которые смотрели так твердо, будто он видел врага за каждым углом.
«Брайан, старый волк! — закричал он, хлопнув меня по плечу так, что я чуть не упал. — Я знал, что ты приедешь, и уже приказал налить нам эля!»
Его голос гремел на весь зал, и я понял, что передо мной не просто наместник, а человек, способный вести за собой армию одной лишь силой своего характера.
Финин был хорош в атаке, я знал это по его боям с норманнами, когда он лично врубался в строй врага с топором в каждой руке, оставляя за собой кровавый след. Он не терпел медлительности в командовании, когда на его отряд напали в засаде близ Килларни, он за полчаса перестроил оборону, вывел людей из окружения и сам прикрывал отступление, при этом ранив трех английских рыцарей. Как руководитель он был жесток и справедлив, я слышал, что он лично разбирал тяжбы на рынке, и ни один купец не смел обвесить покупателя, потому что Финин отрубал пальцы за обман. На его поясе висел тяжелый меч, а на груди красовался доспех из кованой стали, который блестел даже в тусклом утреннем свете, проникающем через узкие окна зала.
«Я пришел за лучниками, Финин, — сказал я, садясь на деревянную скамью и принимая из его рук глиняную кружку. — Твои стрелки нужны мне для битвы, и я знаю, что лучших в Ирландии не найти, кроме как в твоем гарнизоне».
Он усмехнулся, обнажив крепкие зубы, и хлопнул в ладоши, призывая своего оруженосца.
«Сейчас ты увидишь моих ребят, — сказал он, ведя меня на плац за домом, — они стоят каждого золотого, что я на них потратил».
На плацу выстроились два отряда по двадцать человек, и я сразу увидел, что это не просто стрелки, а воины, прошедшие огонь и воду. Их луки были длиннее обычного, почти в рост человека, из тисового дерева, которое гнулось, но не ломалось, а колчаны висели за спиной, туго набитые стрелами с оперением из гусиных перьев. На них были легкие кожаные куртки, прошитые железными пластинами, и короткие плащи из серой шерсти, которые не мешали движению рук при стрельбе.
«Эти парни кладут стрелу на тетиву за три удара сердца, — сказал Финин, похлопывая одного из них по плечу, — и я видел, как они пробивали кольчугу с сотни шагов».
Я подошел к одному лучнику, и он посмотрел на меня спокойно, без страха, с той уверенностью, которая бывает только у людей, знающих цену своей жизни.
«Вы готовы идти за мной в бой?» — спросил я, и он коротко ответил: «Мы готовы за тебя, сир Брайан, и за нашу землю».
Пока мы с Финином осматривали лучников, я успел оглядеть Корк, который раскинулся вокруг плаца, и понял, что это город-труженик, в отличие от моего Типперери, который был скорее крепостью-сторожем. Деревянные стены Корка были выше и толще, с двойными воротами, обитыми железом, а за ними стояли дома из камня и дерева, которые лепились друг к другу так плотно, что через крыши можно было перейти с улицы на улицу. На площади гудел рынок средних размеров, где торговали рыбой, солью, шерстью и глиняной посудой, привезенной из Англии, и запах соленой трески смешивался с запахом свежей выпечки. Неподалеку от рынка стояла церквушка, сложенная из серого известняка, с колокольней, на которой висел большой колокол, и я заметил, что камни у ее основания выщерблены временем и дождями. Чуть дальше, на окраине, дымила кожевенная мастерская, которая была здесь в два раза больше типперерийской, и от нее тянуло той же удушливой вонью, только мощнее, разъедающей ноздри.
Но главным сокровищем Корка был порт — небольшая гавань, защищенная от волн каменным молом, где стояли рыбачьи лодки и несколько торговых кораблей с высокими мачтами. Я спустился к причалу и увидел, как матросы таскают бочки с соленой рыбой и тюки шерсти, которые отправляли в Англию, и как портовые грузчики, полуголые и потные, ругались на смеси английского и ирландского. Вода в гавани была мутной и зеленой, пахла водорослями и тухлой рыбой, и я увидел, как на дне у стенки копошатся крабы.
«У нас здесь бывает до десяти кораблей в месяц, — сказал Финин, подходя ко мне сзади, — и это приносит казне хорошие деньги, если, конечно, англичане не обдирают нас пошлинами».
Я кивнул, понимая, что порт это артерия города, и перерезать ее означало убить Корк. Мы пошли обратно в город, и Финин показал мне поля, которые он расширил за стенами.
«Посмотри, Брайан, это моя гордость, — сказал он, указывая на расчищенные участки земли, которые тянулись на милю к югу от города. — Когда я стал наместником, здесь были леса и болота, а теперь — общинные поля, и каждый житель Корка имеет свой надел».
Он подвел меня к краю поля, и я увидел, как крестьяне копошатся на земле, сажая ячмень и овес, и как их жены полют сорняки, согнувшись в три погибели.
«Я размерил всё точно, — продолжал Финин, разводя руками, — каждый надел — сорок шагов в длину и двадцать в ширину, ни больше ни меньше, и я лично слежу, чтобы никто не отнимал чужого». Поля были разделены канавами для стока воды, и я увидел, что земля рыхлая, черная от перегноя, и пахнет свежей пахотой и навозом.
«Это ты молодец, — сказал я ему, — если мы победим, такие поля прокормят нас зимой, когда враг будет голодать».
Финин усмехнулся и сплюнул в траву: «Они не будут голодать, они даже не дойдут до наших полей, потому что мы встретим их на подступах».
Мы вернулись в город, и Финин пригласил меня в свой дом на обед, где уже дымилась похлебка из баранины с ячменем, заправленная диким чесноком и луком. За столом мы ели руками, обмакивая хлеб в густой навар, и запивали крепким элем, который был горьковат на вкус, но отлично утолял жажду после долгой дороги.
«Сегодня вечером я хочу показать тебе еще кое-что, — сказал Финин, жуя кусок мяса, — у нас есть бордель для моряков, и там ты услышишь новости из Англии раньше, чем их принесут гонцы».
Я усмехнулся, вспомнив свою утреннюю прогулку в Типперери, и подумал, что заведения такого рода, это лучшие шпионские сети в Ирландии.