Дредноут "Севастополь" и Моонзунд

"Балтика — не океан, — повторил он как мантру, сжимая в пальцах карандаш. — И мы не будем ходить в шторм, если есть укрытие".

Решение было принято, и он вписал в итоговый проект окончательные цифры, не оглядываясь на предостережения. Только выйдя на крыльцо штаба, где морозный ветер с Невы ударил в лицо, Колчак позволил себе закурить и задержаться на мгновение. Он смотрел на серое небо, на свинцовую воду, и в душе его, где-то глубоко, шевелился червячок сомнения, а что, если Крылов прав? Что, если в свежий ветер, когда волна поднимется выше двух метров, дредноут, созданный для скорости, превратится в неуклюжую колоду, захлебывающуюся носом? Но он отогнал это сомнение, ибо привык доверять своему опыту и своей интуиции, которые редко подводили его в полярных экспедициях и морских походах. Он решил, и он не отступится. Когда пролетка тронулась с места, унося его прочь от штаба к дому, Колчак еще раз мысленно вернулся к разговору с Крыловым.

"Он математик, — думал офицер, глядя на проплывающие мимо фасады петербургских особняков. — Он считает волны, коэффициенты и метацентрические высоты, а я считаю снаряды, калибры и жизни матросов".

И в этом расчете, жестоком и прямом, скорость побеждала комфорт, огонь побеждал воду, а артиллерия — гидродинамику. Колчак знал, что история рассудит их с Крыловым, но до той поры он делал то, что должен был делать офицер русского флота.

Крылов остался в бассейне, у своего резервуара, глядя на успокоившуюся воду, где модель уже не бежала, а стояла неподвижно, как памятник неуслышанным советам.

"Двадцать три узла, — пробормотал он себе под нос, качая головой. — Ах, если бы не волны... Если бы море было гладким, как этот бассейн".

Он достал из кармана потрепанный блокнот и что-то записал, наверное, очередное замечание по проекту, которое никто не прочтет. Но инженер знал свое дело, и он будет бороться до конца, ибо корабль, созданный без учета морской стихии, это не корабль, а игрушка для самоубийц и он снова склонился над чертежами, нанося синим карандашом исправления, которые, как он знал, никогда не утвердят.

Сон Крылова

Ночь с 14 на 15 марта 1907 года. Мне приснилась Цусима, не та, которую я знал по рапортам и схемам. Настоящая. Я стоял на мостике «Александра III» и чувствовал, как под ногами прогибается палуба. Броненосец шёл в кильватер «Суворову», и вокруг падали снаряды.

Я проснулся в холодном поту, а часы показывали три ночи. Жена спала рядом, я не стал её будить. Накинул халат, прошёл в кабинет, зажёг лампу. Передо мной лежали чертежи «Севастополя», те самые, которые мы с Бубновым закончили на прошлой неделе. Двести двадцать пять миллиметров главного пояса, пять метров его высоты, красиво, но бесполезно.

Я взял карандаш и начал считать. Не на логарифмической линейке, а в уме. Пять метров высоты при толщине 225 мм дают объём брони на метр длины, чуть больше куба. Если уменьшить высоту до трёх с половиной метров, тот же объём даст толщину уже 320 мм. Вопрос, зачем нам пять метров, если японские снаряды в Цусиме попадали в основном в ватерлинию? Утром я позвонил Бубнову.

«Иван Григорьевич, — сказал я в трубку, — приезжайте, у меня есть идея».

Бубнов приехал через час, невозмутимый, как всегда. Выслушал, взял мои расчёты, посмотрел и сказал: «Ты понимаешь, что моряки нас за это съедят? Они требовали высокий пояс».

«А я им предъявлю Цусиму, — ответил я. — Там никто не жаловался на низкий пояс. Там жаловались, что его пробивали».

Бубнов усмехнулся: «Тогда давай считать дальше».

Разговор с Гуляевым. Март 1907 года

Я поехал к Гуляеву через два дня после того сна. Иван Васильевич жил на окраине, в деревянном доме с мезонином. Встретил меня хмуро, провёл в кабинет, где пахло старыми чертежами и машинным маслом.

«Вы о моих наделках? — спросил он, не предлагая сесть. — Их уже отклонили».

«Я не о наделках, Иван Васильевич. Я о другом. Вы писали о шпоночном соединении бронеплит. "Ласточкин хвост"».

Гуляев подошёл к столу, развернул ватман. «Вот, смотрите. Обычная плита крепится на болтах. Попадает снаряд и болты срезает, плита вдавливается внутрь, а если плиты соединены шпонками, энергия удара распределяется на соседние».

Я смотрел на чертёж и понимал, это то, что нужно, не толще, а умнее. Тот же объём брони, но работает она иначе.

«Сколько весят шпонки?» — спросил я.

«Мелочь, тонн тридцать на весь пояс».

Я кивнул, тридцать тонн не двести, можно и уговорить.

«Иван Васильевич, — сказал я. — У вас есть готовый проект для 300-мм пояса?»

Гуляев посмотрел на меня в упор: «Я три года ждал, когда кто-нибудь спросит. Есть».

Мы проговорили до вечера. Он показывал расчёты, я записывал. Когда я уходил, Гуляев сказал: «Алексей Николаевич, если пройдёт, то поставьте свечку за мою душу. Я уже старый, а правда так и не восторжествовала».

Я не нашёлся, что ответить.

Бубнов идёт в МТК. Апрель 1907 года

Бубнов вернулся из МТК злой как чёрт. Швырнул папку на стол, сел, долго молчал.

«Ну?» — спросил я.

«Говорят, "интересно, но несвоевременно". Ты представляешь? Несвоевременно! У нас война была, идиоты! — он стукнул кулаком по подлокотнику. — Им подавай сплошной 305-мм пояс по всему борту. Я им говорю, не влезет, водоизмещение будет тридцать тысяч, а они: "Ищите возможности"».

Я налил ему чаю. «А если мы предложим не сплошной, а комбинированный? Пояс 300 мм на три метра, выше, 150 мм, чтобы осколки держать».

Бубнов задумался. «Меньше объёма, больше толщина, но моряки захотят всю ватерлинию прикрыть».

«Прикроем, в оконечностях по 100 мм. Снаряд в нос или корму, не страшно, там нет жизненных частей».

Он взял карандаш, начал чертить прямо на салфетке. Мы просидели до полуночи. К утру набросок был готов: главный пояс 300 мм на 3,5 метра высоты, оконечности по 100 мм, верхний пояс, до 75 мм противоосколочный.

«Знаешь, — сказал Бубнов, откладывая карандаш. — А ведь это работает, по массе, это почти то же самое, что у нас было».

«Почти, но гораздо толще», — поправил я.

Он усмехнулся: «Ладно, пойду завтра снова, может, во второй раз услышат».

Испытания «Чесмы». Май 1907 года

Черноморский флот получил приказ подготовить броненосец «Чесма» к обстрелу. Старый, списанный, но всё ещё на плаву. Комиссию возглавлял контр-адмирал Чернавский — человек умный и въедливый, а я приехал в Севастополь на две недели.

«Алексей Николаевич, — встретил меня Чернавский на причале. — Ваша идея?»

«Моя. Хочу проверить, что будет с 225 мм поясом при попадании тяжёлого снаряда».

Он покачал головой: «Вы знаете, что наши 305-мм/40 не дадут нужной скорости?»

«Имитируем, пониженный заряд, но сближаем дистанцию до упора и подтапливаем корабль, чтобы создать крен».

Чернавский посмотрел на меня с интересом: «Хитро, а безопасно?»

«Никто не гарантирует, но другого способа нет».

В мае мы начали стрельбы. Первый снаряд в 331 кг, начальная скорость 700 м/с — пробил пояс насквозь, не просто пробил, а вырвал кусок плиты вместе с креплениями. Броня вела себя отвратительно, болты срезало, плита вдавилась внутрь, за ней открылась пробоина в три квадратных метра.

Чернавский молчал, и я тоже, мы смотрели на дыру в борту и думали об одном, что это конец, «Севастополи» при 225 мм броневом поясе, совсем не защищены.

«Что предлагаете?» — спросил Чернавский.

«Менять всё, — ответил я. — Пояс толще, крепления другие и обстрелять снова».

Апрель 1907 года, кабинет Колчака, ночь. На столе свалены горы чертежей, таблиц, расчётов. Колчак сидит под лампой с зелёным абажуром, и тени от его пальцев пляшут на ватманах. Он выводит пером фразу: «Мореходные качества корабля при волнении до 6 баллов признать удовлетворительными».

Врёт, он знает, что врёт, но другой бумаги начальство не примет. Слишком много уступок уже сделано корабелам. Слишком поздно что-то менять. Модель уже запущена в мелкую серию. Конфликт разгорается внутри него самого, между совестью и приказом. Он откладывает перо и смотрит на портрет жены — Софья Фёдоровна, тонкая, с высокой причёской, смотрит с дагерротипа укоризненно. Ей он писал из Арктики: «Вернусь и будем жить тихо, я уйду с флота».

Не ушёл, не может, флот, это его жизнь. Даже если флот этот гнилой, нищий, неспособный родить дредноут без ошибок. Он заканчивает доклад и подписывает его. Почерк твёрдый, но буковки поплыли. Колчак устал, но решение принято и мореходность приносится в жертву скорости. Корабль будет зарываться носом в волну. Башни будет заливать. Но он будет быстроходным. Колчак гасит лампу и идёт домой пешком, по набережной, мимо Невы, которая ещё подо льдом. Небо чистое, звёздное. Он останавливается и долго смотрит на Полярную звезду, та, что вела его шхуну через льды, теперь она не поможет.

Май 1907 года, маленькая пивная на Васильевском, где собираются инженеры. Крылов и Колчак сидят в углу, пьют тёмное пиво, по три копейки кружка, закуска — сушёная корюшка, пять копеек. Крылов молчалив и хмур. Колчак тоже. Между ними на столе лежит сводка: Германия заложила ещё два дредноута типа «Нассау», с 28-см орудиями, но с хорошей бронёй и мореходностью.

«Слышал, — говорит Крылов, — у них там носы широкие? Не зарываются?»

Колчак кивает: «А у нас будет?»

«А у нас свинья», - раздраженно ответил Крылов.

Дилемма, которая осталась за кадром официальных документов, мучит их обоих, не слишком ли мы увлеклись английским опытом? Не скопировали ли их ошибки вместе с достоинствами? Крылов допивает пиво и ставит кружку на стол с глухим стуком.

«Александр Васильевич, я ведь предупреждал, что мореходность, это артиллерия. Если башни заливает, какая разница, какой у вас калибр?»

Колчак молчит, он не может признать, что артиллеристы ошиблись, не может признать, что диктат пушек привёл к тому, что пушки эти станут бесполезны при первом свежем ветре. Решение? Его нет. Только горький осадок пива и понимание, что корабль уже не переделать. Проект утверждён, деньги выделены, стапеля готовят, через два года заложат «Севастополь» — красивый, быстрый, но беспомощный при волнении. Колчак расплачивается, тридцать копеек за двоих. Выходит на улицу. Весенний воздух пахнет талой водой и близкой катастрофой. Вопрос к тем, кто будет читать эту книгу через сто лет и на каком языке? Чья победа весомее, немецкая на бумаге или русская в чертеже, который утонет при первом шторме? Или правы были те, кто вообще не хотел строить линкоры?

Второй раунд. Июль 1907 года

Через два месяца мы вернулись на «Чесму». На этот раз плиты были поставлены на шпонки, те самые, «ласточкин хвост», о которых говорил Гуляев. Пояс 300 мм высотой 3,5 метра, а верхний в 75 мм.

Стреляли из той же пушки, теми же снарядами. Результат оказался иным. Снаряд ударил в пояс, плита не вдавилась, она передала энергию соседним. Появилась трещина, но пробоины не было. Снаряд, правда, всё равно пробил броню, но не вырвал её, а оставил аккуратное отверстие.

«Уже лучше, — сказал Чернавский, осматривая повреждения. — Но пробил».

«Пробил, — согласился я. — А теперь посмотрите на внутреннюю переборку».

За поясом стоял 50-мм лист. Снаряд ударил в него, сплющился, взорвался. Осколки не прошли дальше, их задержал броневой скос.

Чернавский присвистнул: «Так вот вы какую систему придумали, пояс, чтобы погасить скорость, переборка, чтобы осколки».

«И скосы, чтобы окончательно остановить».

Мы стояли и смотрели на израненный, но живой отсек. «Чесма» выдержала то, от чего «Бородино» взрывались.

«Докладываю в Петербург, — сказал Чернавский. — Доложу, а там пусть решают».

Сентябрь 1907-го, Петербург, Адмиралтейство. Я, Дмитрий Васильевич Скворцов, переступаю порог зала заседаний Морского технического комитета. На мне сюртук с потёртыми локтями, три года чертежей и расчётов не оставляют времени на портных. Папка с ватманами тяжёлая, как якорь, и я сжимаю её так, что костяшки белеют. В зале душно, пахнет мастикой для пола и старым табаком, смесь, от которой у меня всегда начинала болеть голова.

Цель у меня одна, доказать этим сытым адмиралам, что мой проект нового линкора, не фантазия, а рабочий чертёж. Двадцать две тысячи тонн, пять башен главного калибра, скорость двадцать один узел. Я всё просчитал до последнего заклёпки.

Конфликт вспыхнул ещё до того, как я раскрыл папку. Контр-адмирал Диков — грузный, с бакенбардами, как у Александра Третьего, и вечно мокрыми от пота пальцами спросил с порога: «Скворцов, а почему у Вас только десять стволов? У англичан десять, у немцев дюжина. Мы что, догоняем?»

Я ответил, стараясь не смотреть на его пуговицы, золотые, с двуглавыми орлами, под стать его самолюбию: «Перегоняем качеством, ваше превосходительство. Наши 470-килограммовые снаряды, самые тяжёлые в мире».

Поражение наступило мгновенно, так как Диков не слушал, он перелистывал бумаги и морщился, как от зубной боли. Рядом сидел капитан первого ранга Белли, худой, с длинными пальцами пианиста и ядовитой усмешкой, которая не сходила с его лица уже двадцать лет.

«Голубчик, — сказал Белли, — а вы слышали про германские трёхорудийные башни? Шестнадцать стволов на линкор!»

Я слышал, но не верил, слишком хорошо знал немецкую бережливость, но комитет уже загорелся и я понял, что мой проект умирает, прямо здесь и сейчас. Диков отошёл к окну, широкий, неповоротливый, как старый броненосец. Я видел его затылок, бритый, с жирной складкой на шее. Он молчал минуту, другую. Наконец, не оборачиваясь, спросил: «Скворцов, а сколько будет весить трёхорудийная башня?»

Я ответил честно: «Две башни по три орудия будут весить, на пятнадцать процентов легче трех двухорудийных, ваше превосходительство, но сложнее в производстве и менее надёжнее».

Дилемма встала перед ним, и я её почти физически ощущал. Первое принять мой проект, проверенный, просчитанный, но вчерашний. Второе рвануть за слухами, за мифическими немецкими шестнадцатью стволами, и получить неизвестно что. Диков вздохнул тяжело, как паровоз на подъёме.

«А если слухи подтвердятся? — спросил он. — Если у немцев действительно будут трёхорудийки, а у нас нет?»

Решение он принял тут же, не отходя от окна: «Отложим ваш проект, Скворцов. До получения точных данных из Германии».

Я хотел крикнуть, что точных данных не будет никогда, разведка врёт, немцы сами не знают, что строят, но промолчал, потому что понял, переубедить Дикова сейчас нельзя, он из тех, кто ждёт идеальной бумаги, а время шло, но у нас не было даже дредноутного чертежа. Белли подошёл к столу и взял мой главный ватман, с продольным разрезом корпуса. Его пальцы, длинные и жёлтые от никотина, пробежали по карандашным линиям.

«А что это у вас? — спросил он, ткнув ногтем в носовую оконечность. — Ледокольное образование? Зачем? Мы что, собираемся в Арктику?»

Я ответил: «Для Балтики, ваше высокоблагородие, лёд там стоит по три месяца. Обычный форштевень сломается, вдруг враг зимой пожалует?»

Конфликт разгорелся с новой силой, ведь Белли не любил меня, я это знал. Он был из тех инженеров, которые строили «Бородино», а я критиковал их за перегруз и низкую мореходность, теперь он мстил за каждое моё слово.

«А вот здесь, — он ткнул в казематы на средней палубе, — четырнадцать 120-мм орудий, почему не в надстройках?»

Я объяснил: так надо, так надёжнее, но Белли качал головой. Проблема пришла с неожиданной стороны, от моего же чертежа. Белли нашёл в нём слабое место.

«Водоизмещение — двадцать две тысячи, — сказал он. — А высота надводного борта, всего пятнадцать футов. Вы что, хотите получить новый «Бородино», который будет зарываться носом в волну?»

Я промолчал, потому что он был прав, мой корабль был хорош для чертежа, но плох для моря и я это знал, но кто бы мне дал ещё год на доработку?

Заседание кончилось, все разошлись, Диков в свой кабинет, Белли на обед (я слышал, он любил расстегаи в трактире на Морской), остальные по своим делам. Я остался один. Ватманы лежали на столе, и на одном из них, на том, где был разрез корпуса, я увидел пятно, от кофе, что ли, или от чернил? Уже неважно...

Дилемма мучила меня всю обратную дорогу. Первое уйти из флота, уехать на частный завод, строить коммерческие суда. Там платят лучше и дергают меньше. Второе остаться и биться за свой проект, даже зная, что шансов нет. Я выбрал второе. Потому что кто, кроме меня, сделает чертёж правильно? Сбрендившие адмиралы? Казённые инженеры, которые считают только чины?

Решение пришло само собой. Я решил переделать проект под трёхорудийные башни, не потому что верил в немецкие слухи, не верил, а потому что понял, комитет не примет ничего другого. Да, это компромисс. Да, это полшага назад, но лучше полшага назад, чем стоять на месте. Я собрал ватманы и вышел, на улице моросило, обычный петербургский дождь, который идёт и идёт, как будто небо забыло закрыть кран. Я закурил, но папироса намокла и погасла, всё погасло.

Вечером того же дня я зашёл в трактир «У Медведя» на Вознесенском, там собирались свои: корабельные инженеры, механики, чертёжники, люди, которые делали флот руками. Я сел за столик к Кутейникову — молодому инженеру с нечёсаной бородой и вечно измазанными тушью пальцами. Он пил чай из блюдца и дул на него, как паровоз.

«Слышал про твоё фиаско, Дмитрий Васильевич, — сказал он без обиняков. — Диков опять решил подождать».

Конфликт переместился из казённых залов в прокуренную пивную. Кутейников был резок, молодость, гордость, отсутствие чинов.

«Ты же знаешь, — сказал он, — слухи про немецкие трёхорудийки враньё. Мой человек в Киле писал, мол нет у них ничего. Всё те же пять двухорудийных башен».

Я кивнул, так как знал, но комитет верил панике, а не фактам. Паника — плохой советчик, особенно когда речь идёт о броне. Кутейников вынул из внутреннего кармана смятый листок, телеграмму из Германии.

«Читай, — сказал он. — "Bauplan für 1908 keine Dreifachtürme". Никаких трёхорудийных башен в плане на 1908 год нет».

Я перечитал два раза, телеграмма была настоящей, но что с неё толку? Комитет заказал официальную бумагу через посольство. Она придёт через два месяца, а пока будут ждать, немцы заложат четыре дредноута, а мы ни одного.

Вернулся я домой поздно. Снял сюртук, потёртые локти окончательно разлезлись, надел старенькую толстовку и зажёг керосиновую лампу. Жена уже спала, я не стал её будить. Сел за стол, развернул ватман и начал перечерчивать, с двухорудийных башен на трёхорудийные. Цифры плясали перед глазами, как в лихорадке. Я знал: это неправильно. Трёхорудийная башня, это большой риск, но выхода не было.

Дилемма всей моей жизни свелась к простому выбору, первое, это сделать идеальный проект, который отвергнут или второе, сделать плохой проект, который примут. Я выбрал второе. Потому что какой толк от идеальной пушки, если она не стреляет? И какой толк от правильного чертежа, если по нему не построят ни одного корабля?

В три часа ночи я отодвинул ватман, всё было кончено, проект Скворцова 1907 года умер. На смену ему шёл «Севастополь», с четырьмя трёхорудийными башнями, низким надводным бортом и кучей проблем, которые я предвидел, но не мог исправить. Потому что мне не дали времени. Вопрос, который я так и не задал тем жирным адмиралам: сколько стоит год ожидания? Один дредноут? Десять? Или вся война, которую мы проиграем, потому что наши корабли будут уступать немецким на узел, на дюйм брони, на одно попадание? А может, вообще ничего не стоит? Просто время, которого у Российской империи всегда было много, а потом вдруг не стало.

Адмиралтейств-Совет

Сентябрь 1907 года. Заседание было закрытым, и журналистов, ни посторонних. Только адмиралы, инженеры и Крылов с Бубновым в углу.

«Господа, — начал председатель. — Результаты испытаний "Чесмы" перед вами. Прошу высказываться».

Бринк поднялся первым: «Я не понимаю этой паники. Толщина броневого пояса в 225 мм пояса норма для мирового флота. Англичане ставят 229 мм, немцы 240 мм».

«Англичане, — возразил я, — ставят пояс высотой три с половиной метра, у нас пять. На ту же массу мы могли бы иметь 300 мм, а имеем 225, это не норма, а ошибка».

Бринк покраснел: «Вы предлагаете снизить высоту пояса? А мореходность? А непотопляемость при возможном крене?»

«При крене в 14 градусов, — ответил Алексей Николаевич спокойно, — ваши 225 мм всё равно не спасут. Они уже будут пробиты. Я предлагаю сделать пояс таким, чтобы он спасал до того, как корабль накренится».

Председатель постучал молотком. «Господа, давайте без эмоций. Бубнов, ваше мнение?»

Бубнов встал, одёрнул китель: «Мы с Крыловым подготовили проект модернизированного бронирования. Главный пояс в 300 мм, высотой 3,75 метра. Верхний противоосколочный в 75 мм, оконечности закрыты до 100 мм. Шпоночное крепление плит. По массе укладываемся в существующие лимиты».

В зале зашумели: «Невозможно», «не влезет», «перегрузка», — слышалось отовсюду.

«Влезет, — сказал Бубнов. — Мы пересчитали, проверьте, если не верите».

Крылов объявляет конкурс

Осень, Петербург, кабинет Морской академии. Кабинет Алексея Николаевича Крылова пахнет старым деревом, табачным дымом и чем-то ещё неуловимым, возможно, той самой тревогой, которая не отпускала его с самого Цусимского сражения. На столе разложена стопка заявок от иностранных фирм, каждая в плотной бумажной папке с сургучными печатями. Англичане, немцы, итальянцы, все хотят заполучить заказ на турбины для новых русских дредноутов. Крылов перебирает их, и пальцы его дрожат, не от страха, от напряжения. Он знает: Россия технически отстаёт в производстве паровых турбин, их просто никто не умеет делать для кораблей такого размера, ни Балтийский завод, ни Адмиралтейский, ни Франко-Русский.

«Иван Григорьевич, — говорит Крылов Бубнову, сидящему напротив, — вы посмотрите на эти цифры. Немцы дают 42 000 лошадиных сил. Англичане — 40 000. Наши — 32 000. Разрыв, как между "Бородино" и "Микасой"».

Бубнов хмурится, крутит в пальцах карандаш, ломает грифель. Он корабел, а не механик, но понимает, что если не добудем турбины сейчас, то опоздаем навсегда. Немцы уже спустили на воду «Нассау», англичане штампуют «Беллерофоны», а мы ещё даже стапеля не подготовили, время работает против Российской империи.

Крылов предлагает хитрый ход — объявить международный конкурс. Победитель получает заказ, но с одним условием: строить турбины в России, передавая нам технологии. Чертежи, оснастка, обучение мастеров, всё.

«Капканная схема», — усмехается он, а Бубнов добавляет: «Или учебный процесс за наши деньги».

Тактика стара как мир, сначала позволить иностранцам зайти, а потом забрать их секреты. Вопрос только в том, позволят ли нам это сделать. За окном сырая петербургская осень, моросит дождь, ветер гонит по Неве холодную воду. Крылов подходит к окну, смотрит на корабли у набережной. Там стоят старые крейсера, броненосцы, которые уже никогда не выйдут в море. Он думает о мальчишках, которые будут служить на новых линкорах. Если мы ошибёмся с турбинами, эти мальчишки не вернутся домой. Ответственность давит на плечи, как чугунная плита.

«Пишите, — наконец говорит он Бубнову. — Пусть присылают заявки до Рождества, а там посмотрим».

Битва за барбеты. Октябрь 1907 года

На следующем заседании речь зашла о башнях.

«Товарищи, — Бринк разложил чертежи. — Ваши новые барбеты не влезут, диаметр увеличить нельзя, водоизмещение вырастет».

«А кто говорит об увеличении диаметра? — Крылов подошёл к доске. — Мы предлагаем изменить схему бронирования. Сейчас у вас 150 мм над верхней палубой и 76 мм ниже. Мы предлагаем: 300 мм на полметра над палубой и метр под ней, затем 250 мм до средней палубы, и только в самом низу 76 мм».

Бринк быстро посчитал в уме и присвистнул: «Это же тонн триста лишних на все четыре башни».

«Двести восемьдесят, — поправил Бубнов. — Мы нашли экономию на вертикальном бронировании, не волнуйтесь, в лимит укладываемся».