Ревизия Ост-Индской компании

Глава 8. Прибытие на Цейлон

Цейлон появился на рассвете и это было похоже на то, как если бы кто-то взял огромную палитру ярких красок и вылил её прямо в океан.

Сначала над горизонтом поднялась тонкая зелёная полоса. Потом она стала плотнее, темнее, и Сандро понял, что это не лес, а стена. Настоящая стена из деревьев — высоких, тяжёлых, с кронами, которые сплетались так плотно, что под ними не было видно земли. Над этой стеной поднимались горы — не такие суровые, как Кавказ, а мягкие, округлые, покрытые сизой дымкой, а ещё выше — небо. Оно было не голубым, а каким-то розово-золотым, будто остров дышал и это дыхание окрашивало воздух.

Вода в океане менялась на глазах. Утром, в открытом море, она была тёмно-синей, почти чернильной, с длинными маслянистыми волнами. Ближе к берегу она стала бирюзовой — прозрачной настолько, что под килем «Тамары» Сандро разглядел тёмные пятна кораллов и стремительные серебристые искры — стайки рыб, а у самого входа в гавань вода стала изумрудной, густой, как расплавленный драгоценный камень, и в ней отражались пальмы — не отдельные, а целые рощи, склонившиеся над берегом.

Яхта «Тамара» шла медленно, и с каждым метром запахи становились сильнее. Сандро стоял на носу, держался за леер и вдыхал. Пахло — влажной землёй, нагретой листвой, корицей, гвоздикой, чем-то сладким и душным, как варенье из экзотических фруктов. Пахло — дымом от костров, жареной рыбой, сандаловым деревом и под всем этим — тонкий, тревожный запах чего-то машинного. Масла. Металла. Гари.

Чайндра стоял рядом. Его медные бока покрылись испариной — влажность была такой, что голем буквально потелел. Он поворачивал голову то влево, то вправо, и в его линзах-глазах отражались пальмы.

— Красиво, — сказал Сергей, выходя на палубу. Он уже успел надеть чистый мундир — белый, с медными пуговицами — и даже причесаться. Усы его блестели от кокосового масла. — Я бы тут жил. Правда, я бы тут сгнил от влажности, но первые три дня были бы замечательные.

— Ты бы тут работал, — поправил его Сандро. — Эфирные конденсаторы в таком климате — это отдельный ад.

— Спасибо, что напомнил. Я как раз об этом мечтал.

Гавань Коломбо открылась внезапно — за поворотом, когда зелёная стена расступилась. Это был не порт, а целый город, вросший в воду. Медные причалы тянулись на километры, и на них кипела жизнь. Грузчики в ярких набедренных повязках — жёлтых, красных, оранжевых — таскали тюки и ящики. Торговцы кричали на трёх языках одновременно, и их голоса смешивались в густой, взволнованный хор. Дети — худые, быстрые, с кожей цвета тёмного мёда — ныряли за монетами, которые кто-то бросал с борта большого торгового судна. Женщины в сари — бирюзовых, лиловых, шафрановых — несли на головах корзины с фруктами: манго, папайя, рамбутаны, покрытые мягкими зелёными волосками.

Над причалами висели эфирные фонари — медные, изящные, похожие на перевёрнутые цветки лотоса. Даже днём они горели мягким голубым светом, и их отблески играли на влажных крышах домов. Эфирные трамваи, тонкие и изящные, скользили по рельсам без грохота, оставляя за собой лишь лёгкое свечение — голубоватый след, который таял через секунду. Над гаванью кружили дирижабли — небольшие, пассажирские, с медными гондолами и голубыми вакуумными шарами. Всё было чистым. Правильным. Имперским.

Город поднимался от воды террасами. У самой гавани стояли склады — длинные, приземистые, с черепичными крышами цвета обожжённой глины. Выше — белые колониальные особняки с колоннами и широкими верандами, утопающие в зелени. Ещё выше — храмы. Их Сандро увидел сразу: три высоких башни, покрытые резьбой, с золотыми шпилями, которые горели на солнце так ярко, что больно было смотреть. Вокруг храмов вились стаи майн — чёрных птиц с жёлтыми клювами, и их крики — резкие, весёлые — перекрывали шум гавани.

Пахло — рыбой, специями, потом, благовониями. Всё это смешивалось в густой, тяжёлый коктейль, от которого кружилась голова. Сандро чувствовал, как рубашка липнет к спине, как пот стекает по вискам, как солнце — ещё утреннее, но уже злое — жжёт кожу на открытых руках. Он снял фуражку и вытер лоб платком. Платок мгновенно стал влажным.

А потом он увидел трубы.

Их было три. Три корабля стояли у дальнего причала. С виду — обычные имперские торговые пароходы: стальные борта, чистые, аккуратные, с вакуумными шарами и эфирными мачтами. Такие же, как десятки других в гавани, но над ними вился дым. Не пар. Не эфирное свечение. Дым — густой, чёрный, жирный. Он поднимался из труб — коротких, приземистых, не похожих на эфирные, — и висел над гаванью, как грязное пятно на чистой скатерти.

Ветер нёс его в сторону города. Там, где дым проходил над рынком, люди начинали кашлять. Женщины прикрывали лица краями сари. Дети, те самые, что ныряли за монетами, — вылезали на берег и тёрли глаза.

Сандро замер. Он знал, что это. Он читал об этом в закрытых докладах, которые приходили в его канцелярию с пометкой «не для распространения». В Империи эфирные технологии были не просто удобством — они были основой. Эфир давал свет, тепло, движение. Он был чистым, тихим, безопасным. Но к концу века он начал слабеть. Жилы, которые раньше гудели от силы, теперь лишь тихо шептали. Конденсаторы, которые раньше заряжались за час, теперь заряжались за три. Эфира становилось меньше — или, может быть, его становилось сложнее собирать. Учёные спорили, Император ждал, а капитаны — те, кто возил грузы, кто зарабатывал на скорости, кто не хотел ждать, — начали искать выход.

Выход был варварским. В топках, что созданы были для расщепления воды на кислород и водород под действием электричества от атмосферы и благиней, они жгли то чёрное и грязное, что могло гореть: уголь и нефть, что было: Грязно. Дымно. Дёшево.

А надо было — расщеплять воду. На кислород и водород. Жечь водород. Получать пар. Чисто. Быстро. Честно.

Это было запрещено в Империи — запрещено законом, запрещено совестью, запрещено здравым смыслом. Но в мятежных провинциях, где закон Империи был лишь словами на бумаге, это становилось нормой.

— Сергей, — сказал Сандро тихо.

Сергей уже смотрел. Его лицо — добродушное, усмешливое — стало жёстким. Он сжал кулаки. Как механик, он чувствовал разницу: эфирный двигатель гудит ровно, глубоко, как сердце. А это... это кашляло. Хрипело. Задыхалось.

— Вижу, — ответил он. — Три. У дальнего причала. Под флагом губернатора.

— Это запрещено.

— Это запрещено в Империи, а мы, брат, кажется, уже не совсем в Империи.

Сандро достал блокнот. Записал: «Коломбо. 12 октября. Три судна. Дым. Гарь. Запах серы. Нарушение». Посмотрел на написанное. Потом добавил: «Почему губернатор не доложил?»

Чайндра тихо звякнул крышкой, на этот раз тревожно.

— Что скажешь, Радде? — спросил Сандро, не оборачиваясь.

Радде стоял у борта, держал в руках свою старую книгу и смотрел на дым. Его лицо было спокойным, но в глазах — глубоких, тёмных — что-то двигалось. Он молчал долго. Потом сказал:

— Скажу, что мы приехали вовремя. Скажу, что чай здесь, кажется, будет с горчинкой. И ещё скажу: остров это запомнит. Он всегда помнит.

Английский губернатор ждал их на причале.

Его звали Чарльз Реджинальд Бэртон, и он был именно таким, каким Сандро представлял себе английского губернатора в мятежной провинции: высокий, сухой, с длинным лицом и коротко подстриженными седыми усами. Его мундир — тёмно-синий с золотыми пуговицами — сидел безупречно, но был немного тесноват в плечах, как будто губернатор носил его уже много лет и не хотел менять. На левом боку висела церемониальная шпага, с богатой рукоятью. На правой руке — перстень с гербом. Он улыбался.

Улыбка была натянутой, как парус в полный штиль.

— Ваше Высочество! — воскликнул он, раскидывая руки. Голос его был громким, слишком громким для такого утра. — Какая честь! Какая невероятная честь! Мы не ждали вас так скоро!

Сандро сошёл по трапу. Он был в своём обычном синем мундире, без орденов, с блокнотом в кармане. На поясе — только маленький медный флакон, в котором он хранил образцы воды. Он посмотрел на губернатора и отметил три вещи: улыбку, руки и запах.

Улыбка была правильной. Слишком правильной. Такие улыбки бывают у людей, которые репетировали её перед зеркалом.

Руки дрожали. Едва заметно, на уровне пальцев. Бэртон держал их за спиной, но Сандро видел, как подрагивает ткань рукава.

А запах... От губернатора пахло не только одеколоном и пудрой. Под этим — тонкий, едва уловимый запах гари. Той самой, что шла от труб.

— Господин губернатор, — сказал Сандро, пожимая протянутую руку. Рука была холодной и влажной. — Благодарю за встречу. У вас прекрасная гавань.

— О, да! Да! Мы гордимся! — Бэртон закивал, и его улыбка стала ещё шире. — Коломбо — жемчужина Империи! Конечно, есть некоторые... трудности. Климат. Туземцы. Но мы справляемся. Мы всегда справляемся.

— Я вижу, — Сандро посмотрел на дым вдалеке. — У вас тут... интересные корабли.

Бэртон на мгновение замер. Улыбка дрогнула. Он обернулся, посмотрел на три судна и снова повернулся к Сандро. Теперь его улыбка была не просто натянутой — она была приклеенной.

— Ах, это! Это... торговые суда. Да. Датские. Они зашли на ремонт. У них проблемы с... с эфирными конденсаторами. Да. Мы помогаем. По-дружески.

— Датские, — повторил Сандро.

— Именно.

— С английскими трубами?

Бэртон открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Сергея, который стоял позади Сандро и складывал руки на груди — медленно, внушительно, как человек, который может сломать мачту пополам, если попросят. Потом посмотрел на Радде, который смотрел на него спокойно, как смотрят на пациента. Потом — на Чайндру, который стоял на трапе и держал в руках чайник. Голем был похож на маленького судью.

— Ваше Высочество, — сказал Бэртон, и его голос стал тише. — Я уверяю вас, всё под контролем. Мы... мы разберёмся. Позвольте мне пригласить вас на обед. Мы обсудим. Всё. Всё, что вы хотите.

— Хорошо, — Сандро кивнул. — Обсудим.

Он посмотрел на руки губернатора. Они дрожали сильнее.

— Господин губернатор, — сказал Сандро мягко. — Вы не голодны? У вас руки трясутся.

Бэртон посмотрел на свои руки. Потом на Сандро. Потом снова на руки.

— Это... малярия, — сказал он. — Местная. Очень распространена. У нас тут... у всех.

— Сочувствую, — ответил Сандро.

Он не верил. И Бэртон знал, что он не верит. И Сандро знал, что Бэртон знает. И оба молчали об этом, потому что так было вежливее.

Радде, который до этого молчал, вдруг сказал:

— Господин губернатор, а эти датские суда... они тоже на малярию жалуются? Или у них что-то посерьёзнее?

Бэртон побледнел. На мгновение — всего на мгновение — его лицо потеряло всякое выражение. Потом улыбка вернулась, но теперь она была как маска, которую держат из последних сил.

— Я... я не понимаю, о чём вы, — сказал он. — Какие суда? Ах, да. Датские. Нет. Они... они здоровы. Совершенно здоровы. Простите, я должен... я должен распорядиться насчёт обеда. Извините.

Он поклонился — коротко, резко — и быстро пошёл по причалу, окружённый свитой. Сандро смотрел ему вслед. Потом посмотрел на Радде.

— Ты его напугал.

— Я просто спросил, — ответил Радде. — Люди часто пугаются простых вопросов. Особенно когда им есть что скрывать.

Чайндра тихо звякнул крышкой. Сергей фыркнул.

К яхте подплыла лодка.

Она появилась со стороны города — маленькая, выдолбленная из цельного ствола дерева, с балансиром из бамбука. В ней сидел мальчик. Лет двенадцати. Худой, загорелый до цвета тёмного шоколада, с огромными чёрными глазами и волосами, которые вились, как усики винограда. Он был одет в простую белую рубаху, слишком большую для него, и короткие штаны, закатанные до колен. На шее висела верёвочка с маленьким медным амулетом.

Мальчик подплыл к «Тамаре» с кормы, где не было губернатора и его свиты. Он поднялся на борт — ловко, как обезьяна, — и оказался прямо перед Сандро. Никто его не остановил: Сергей только поднял бровь, а Чайндра наклонил голову, изучая.

— Ваше Высочество, — сказал мальчик шёпотом. Голос у него был хрипловатый, как у человека, который привык говорить тихо. — Меня зовут Аджай. Не верьте им.

Сандро присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Кому «им»?

— Губернатору. Его людям. Всем. — Мальчик оглянулся через плечо, проверяя, не слышит ли кто. — В джунглях они прячут что-то большое. Я не знаю что, но оно дымит. Как эти корабли. Мой отец — инженер. Он работал на эфирных конденсаторах. Он увидел это... и они его посадили. В тюрьму. Он не сделал ничего плохого! Он просто увидел!

Сандро молчал. Он смотрел на мальчика — на его руки, которые дрожали, на его глаза, которые блестели от слёз, которые он не хотел показывать, — и думал.

— Аджай, — сказал он тихо. — Как давно посадили твоего отца?

— Два месяца назад. — Мальчик шмыгнул носом. — Мама плачет. Я приношу ей рыбу. Но её мало. А он... он там. И я не знаю, что с ним.

Сандро достал блокнот. Записал: «Аджай. 12 лет. Отец — инженер. Арестован два месяца назад. Причина — увидел что-то в джунглях». Посмотрел на мальчика.

— Ты можешь показать, где это?

Аджай кивнул. Быстро, отчаянно.

— Могу. Я знаю все тропы. Я знаю джунгли лучше, чем они. Они ходят только по дорогам, а я... я везде.

Сергей подошёл ближе.

— Сандро, — сказал он тихо. — Это может быть ловушка.

— Может, — согласился Сандро. — А может, это мальчик, у которого посадили отца. И который пришёл к нам, потому что больше не к кому.

Он посмотрел на Аджая.

— Ты голоден?

Мальчик замер. Потом медленно кивнул.

— Чайндра, — сказал Сандро. — Чаю. И что-нибудь поесть.

Голем звякнул крышкой — на этот раз одобрительно — и засеменил в сторону камбуза. Аджай смотрел ему вслед с открытым ртом.

— Он... живой?

— Он — Чайндра, — ответил Сандро. — Он варит чай. И иногда спасает людей. Думаю, ты ему понравился.

Аджай посмотрел на Сандро. Потом на Сергея. Потом на Радде, который стоял у борта и смотрел на дым в гавани. Потом снова на Сандро.

— Вы... вы правда поможете? — спросил он шёпотом. — Вы не как они?

Сандро не ответил сразу. Он посмотрел на гавань — на медные причалы, на эфирные огни, на чёрный дым, который висел над водой, как чужой. Потом — на Аджая. На его глаза, в которых было столько надежды и столько страха, что это было почти невыносимо.

— Я не знаю, — сказал он честно. — Но я обещаю: я разберусь. И если ты прав — они ответят.

Аджай кивнул. Медленно. Серьёзно.

Чайндра вернулся с чашкой чая. Мальчик взял её обеими руками — как берут что-то драгоценное — и сделал глоток. Его глаза расширились.

— Это... вкусно.

— Это Цейлон, — сказал Сандро. — Здесь всё должно быть вкусно. Даже правда.

Он посмотрел на джунгли — на зелёную стену, которая поднималась за городом, на горы в дымке, на небо, которое всё ещё было розово-золотым. Где-то там, в глубине, пряталось что-то большое. Что-то, что дымит. Что-то, из-за чего посадили инженера и плачет мать.

Сандро записал в блокнот последнюю строчку: «Цейлон. Первый день. Правда пахнет чаем и дымом».

Потом закрыл блокнот и пошёл готовиться к обеду с губернатором.

Вечером, когда солнце село и гавань зажглась эфирными огнями — голубыми, мягкими, дрожащими на воде, — Сандро сидел на корме «Тамары» с чашкой чая в руках. Рядом стоял Радде. Они молчали долго. Потом Радде сказал:

— Ты заметил, как он побледнел, когда я спросил про суда?

— Заметил.

— Он не просто врёт. Он боится. А люди, которые боятся, делают глупости. Или — наоборот. Иногда страх делает людей лучше. Иногда — хуже. Посмотрим, что выберет Бэртон.