- -
- 100%
- +
Тайный визит.
Утро девятнадцатого февраля выдалось морозным и туманным, и Берлин, израненный бомбардировками, утопал в серой дымке, которая не рассеивалась даже к полудню. Снег, перемешанный с сажей, покрывал руины, придавая городу вид гигантского кладбища, где вместо надгробий торчали обгоревшие стены и искореженные балки. На окраине, где когда-то стояли виллы чиновников, теперь зияли пустоты, и только дым из труб редких уцелевших домов свидетельствовал о том, что здесь ещё теплится жизнь.
В одной из таких вилл, принадлежавшей СС, проходила тайная встреча. За массивными дубовыми дверями, в комнате, где на стенах висели карты военных действий и портрет фюрера, за столом сидел вице-президент Шведского Красного Креста Фольке Бернадотт, высокий, элегантный мужчина с усталыми глазами, и напротив него рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, в чёрной форме, с неизменными серебряными знаками различия. За окном, покрытым инеем, ветер гнал позёмку, и в камине потрескивали дрова, отбрасывая красноватые блики на их лица.
Гиммлер, который уже знал, что война проиграна, искал пути к спасению. Он готов был отпустить норвежских и датских узников концентрационных лагерей, чтобы создать видимость доброй воли перед союзниками. Бернадотт, понимая, что это единственный шанс спасти тысячи людей, согласился на переговоры, хотя и знал, что имеет дело с человеком, чьи руки обагрены кровью миллионов.
Положение пленных в лагерях было ужасным. В Освенциме, Бухенвальде, Дахау норвежцы и датчане, которых нацисты считали «политическими заключёнными», умирали от голода, болезней и побоев. Лагеря, огороженные колючей проволокой, с вышками, на которых стояли часовые, утопали в грязи, и из бараков, где люди спали на нарах по несколько человек, доносился кашель, стоны и молитвы на разных языках.
Бернадотт, выходя из виллы, думал о том, что эти переговоры, лишь малая часть того, что нужно сделать, чтобы спасти людей. Но он знал, что если Гиммлер согласится, то тысячи норвежцев и датчан будут вывезены в Швецию, в лагеря для беженцев, где их накормят, оденут и вылечат. Он сел в машину и, глядя на проплывающие за окном руины, подумал о том, что война, которая уже давно перестала быть справедливой, теперь превратилась в бессмысленную бойню, и что каждый спасённый, это маленькая победа над хаосом.
Новое назначение.
Стокгольм, 19 февраля 1945 года. Я вошёл в штаб на Биргер Ярлсгатан, 26, ровно в восемь, но вместо того чтобы подняться в свой кабинет, направился к майору Линду. Он сидел за столом, заваленным картами, и, подняв голову, сказал: «Энерот, вы временно откомандированы в распоряжение полковника Линдерота. Срочно. Забирайте свои вещи и ступайте».
Я удивился, но перечить не стал, и через десять минут уже стоял в приёмной разведывательного управления на Стрёмгатан, 3. Внутри пахло табаком и старыми картами, а на стенах висели портреты королей и схемы немецких укреплений. Линдерот, сухой, рябой, с трубкой в зубах, встретил меня в коридоре и сказал: «Энерот, отныне вы мой сотрудник. Проходите, показывайте, что вы привезли из Лондона».
Я прошёл в его кабинет — тесную комнату с высокими окнами, затянутыми маскировочными шторами, и сейфом, который занимал полстены. На столе лежали карты, папки и пистолет «Вальтер» — трофейный, с гравировкой на рукоятке. Я поставил на стул свой сейф «Кэптен Фьюри», открыл его и выложил содержимое: армейский циркуляр с шифровальными кодами, потрёпанную книгу по криптографии, зашифрованные радиоперехваты немецких сообщений, старую карту звёздного неба с пометками штурмана и серебряный портсигар.
Линдерот, бегло просмотрев бумаги, вызвал адъютанта и сказал: «Это в секретный отдел, немедленно. Пусть расшифруют всё, что смогут».
Адъютант, молодой лейтенант с острым лицом и цепкими глазами, собрал документы и вышел.
«Теперь, Энерот, — сказал Линдерот, закуривая трубку, — рассказывайте о главном. О картине».
Я подошёл к карте, висевшей на стене, и ткнул пальцем в Померанию. «Полковник, «Дама под вуалью» это не просто произведение искусства, а ключ к Померании. Если мы вернём картину, мы сможем заявить права на земли, которые Швеция потеряла в 1814 году, а на этих землях, на острове Рюген, находится секретный ракетный полигон, где немцы испытывают свои V-2.
Если мы получим контроль над полигоном, мы получим технологии, которые позволят нам создавать баллистические ракеты. Это изменит баланс сил на Балтике».
Линдерот выпустил клуб дыма и, прищурившись, спросил: «Откуда вы знаете про полигон?» Я ответил: «Из документов, которые мы вывезли из Берлина. Немцы не успели их уничтожить».
Линдерот встал, подошёл к карте и, водя пальцем по побережью, сказал: «Рюген... Да, это остров. Там действительно проводят испытания. Наши агенты докладывали о странных взрывах в 1943-м, но мы не придали значения».
Он повернулся ко мне. «Что ещё, Энерот? Вы говорили о каком-то компьютере».
Я достал из сейфа блокнот, где записывал свои идеи, и сказал: «Полковник, в Берлине работает инженер Конрад Цузе. Он создал программируемый компьютер, который может взламывать любые шифры. Если мы заполучим его и его машину, мы сможем не только расшифровать немецкие сообщения, но и создать свои шифры, которые никто не сможет взломать. Это даст нам преимущество в разведке на десятилетия вперёд».
Линдерот нахмурился, но промолчал, и я добавил: «И ещё, атомный проект Германии. Немцы были близки к созданию бомбы. Если мы не вывезем их учёных и технологии, это сделают русские или американцы, и тогда Швеция останется на обочине».
Линдерот сел в кресло и, глядя на огонь в камине, сказал: «Вы предлагаете нам, нейтральной стране, украсть у немцев секреты, которые могут изменить ход войны?»
Я ответил: «Я предлагаю нам, шведам, не упустить свой шанс. Война кончается, и мир будет перекроен заново. Если мы не успеем сейчас, то через десять лет будем зависеть от русских или американцев, а у нас есть свой путь, полковник. Путь, который сделает Швецию великой».
Линдерот долго молчал, потом встал и, подойдя к сейфу, достал папку с грифом «Совершенно секретно».
«Хорошо, Энерот. Я организую вам встречу с людьми, которые могут помочь. Но помните: если мы провалимся, я вас не знаю и Швеция вас не знает».
Я кивнул и, чувствуя, как от этих слов внутри закипает холодная решимость, вышел из кабинета, оставляя за собой запах табака и надежды.
Февральская встреча
За окнами санатория "Гогенлихен", расположенного среди сосен под Лихеном, валил снег. Гиммлер, как всегда, был пунктуален. Бернадотт отметил про себя, что рейхсфюрер СС сменил свой обычный мундир на более скромный полевой френч без знаков различия, тот жест, который должен был создать иллюзию "неофициальности" разговора. Гиммлер был сама вежливость: спросил, как прошла дорога, не нужно ли кофе или чего покрепче, и извинился, что принимает гостя "в таком месте, а не в Берлине, где, как вы знаете, каждую ночь бывает налёт". Бернадотт отказался от бренди, попросив только чай.
В комнате царил полумрак. Портреты Гитлера на стене, камин, в котором потрескивали дрова, и огромная карта, наброшенная на стол. Разговор шёл о скандинавских заключённых, которых Бернадотт хотел вывезти в Швецию. Гиммлер, поигрывая кольцом с черепом, уклонялся, ссылался на приказы, но Бернадотт заметил, что он слушает внимательно. В какой-то момент рейхсфюрер, как бы невзначай, спросил: "Скажите, граф, а как в Швеции относятся к человеку, у которого есть... скажем, капитал, но нет документов? Говорят, ваши банки очень надёжны."
Бернадотт сжал подлокотник кресла, из этих слов он понял, что Гиммлер не просто спасает своё положение, он спасает награбленные сокровища. Те самые 40 тонн золота, которые немцы вывезли из европейских банков и о существовании которых Бернадотт знал по слухам.
В конце беседы, когда Бернадотт уже потерял надежду пробить стену безразличия, Гиммлер неожиданно сменил тему.
"Знаете, граф, — сказал он, наливая себе коньяк, — я всегда считал, что между нашими народами больше общего, чем различий. Вы, скандинавы, тоже северная раса, а северная раса должна договариваться, а не уничтожать друг друга".
Бернадотт молчал, он понимал, что этот человек ищет выход из войны, и что через него, Бернадотта, этот выход будет найден или не найден вообще. Они расстались почти дружески, но Бернадотт увёз с собой только обещание подумать, до реального соглашения было ещё далеко.
Операция «Легенда».
Стокгольм, 19 февраля 1945 года, после обеда. Сразу после обеда, когда я вернулся в кабинет Линдерота, в дверь постучали, и на пороге появился сухой, подтянутый мужчина лет сорока в штатском костюме, с лицом, которое, казалось, было выточено из серого гранита.
«Полковник, — сказал он, козырнув, — лейтенант Энерот готов к инструктажу».
Линдерот кивнул и, повернувшись ко мне, произнёс: «Энерот, это майор Бергман, наш лучший специалист по оперативной легенде. Он будет готовить вас к поездке в Германию. Слушайте его внимательно, от этого зависит ваша жизнь».
Бергман жестом пригласил меня следовать за ним, и мы прошли в соседнюю комнату, где на столе лежали документы, карты и несколько комплектов одежды.
Бергман начал с того, что разложил передо мной документы на имя Карла Бергмана — торгового агента SKF, шведского концерна, производившего шарикоподшипники, которые были жизненно необходимы немецкой военной промышленности.
«Запомните, — сказал он, — вы не барон, не лейтенант, вы коммивояжёр, который едет в Германию, чтобы обсудить поставки подшипников. Ваш немецкий должен быть хорошим, но с лёгким шведским акцентом, это естественно. Не пытайтесь говорить как берлинец, это вызовет подозрения».
Он попросил меня прочитать несколько фраз на немецком, и я, стараясь копировать интонации, которые слышал от немецких офицеров во время футбольного матча, произнёс: «Guten Tag, ich bin Karl Bergmann von SKF. Wir haben neue Lieferungen von Kugellagern».
Бергман кивнул: «Неплохо, но акцент слишком чист. Сделайте его чуть грубее, как будто вы из северной Швеции».
Одежда, которую мне предстояло носить, была подобрана с тщательностью театрального костюмера. Тёмно-синий костюм из добротной, но не бросающейся в глаза шерсти, серая шляпа, плащ с подкладкой, на которой не было никаких опознавательных знаков.
«Никаких нашивок, никаких эмблем, — объяснил Бергман. — Ваша одежда должна говорить: «Я деловой человек, я не беден, но и не богат, я середняк, которого не стоит грабить, но и не стоит задерживать».
Он показал мне, как носить портфель, чтобы он не привлекал внимания, и как держать сигарету, чтобы создавать впечатление человека, который не привык к роскоши.
«И ещё, — добавил он, — в Германии сейчас холодно. Наденьте под костюм шерстяное бельё. Это практично и соответствует образу».
Документы были выполнены на старой, пожелтевшей бумаге, с печатями и подписями, которые, как объяснил Бергман, были сделаны специалистами, копировавшими почерки реальных чиновников.
«Ваша легенда: вы родились в Эребру, в 1919 году, ваш отец погиб на заводе, когда вам было десять, вы учились в торговой школе, работали в SKF с 1938 года. У вас есть жена и двое детей, вы живёте в Стокгольме, на Гётгатан, 42. Запомните эти данные как «Отче наш». Если вас спросят, вы должны отвечать не задумываясь».
Я повторил легенду несколько раз, и Бергман, удовлетворённый, сказал:
«Теперь ваши привычки. Немцы педантичны, они замечают мелочи. Когда вы пьёте кофе, держите чашку тремя пальцами, не двумя. Когда здороваетесь, не кланяйтесь, а просто кивайте и никогда, слышите, никогда не говорите «Heil Hitler», если вас не вынудят к этому обстоятельства. Просто «Guten Tag» или «Auf Wiedersehen».
Вопросы этикета были не менее важны, чем документы. Бергман показал, как вести себя за столом, как правильно пользоваться ножом и вилкой, чтобы не выдать себя, и как отвечать на вопросы о Швеции, чтобы не вызвать подозрений.
«Если вас спросят о политике, скажите, что вы не интересуетесь политикой, что вы человек дела. Если спросят о короле, скажите, что он хороший человек, но вы не монархист. Если спросят о евреях, скажите, что вы их не видели. И главное не спорьте. Соглашайтесь, кивайте, улыбайтесь. Вы торговец, ваша цель продать подшипники, а не изменить мир».
Оружие и специальное снаряжение, которое мне предстояло взять с собой, было спрятано в двойном дне чемодана. Маленький пистолет Walther PPK, который можно было незаметно носить в кармане плаща, несколько запасных обойм, ампулы с цианидом на случай пыток, которые, как объяснил Бергман, «лучше не использовать, но иметь при себе необходимо», и специальные карты, которые при смачивании проявляли скрытые пометки.
«Это на крайний случай, — сказал он. — Если вы потеряете документы, или если вас заставят их показать, эти карты помогут вам найти явки и пароли».
Я спросил, есть ли у меня связные в Германии, и Бергман, покопавшись в ящике, достал список имён и адресов, написанных невидимыми чернилами.
«Ваши контакты — два человека. Один — в Берлине, другой — в Гамбурге. Они будут ждать вас в условленных местах. Пароль: «Я от Свена из Стокгольма». Отзыв: «Свен передаёт привет». Запомните: эти люди не знают друг друга, и они не знают вашего настоящего имени. Для них вы Карл Бергман, торговец».
Я переписал пароли в блокнот, который Бергман выдал мне вместе с документами, и спрятал его во внутренний карман пиджака.
Линдерот, наблюдавший за подготовкой, сказал: «Выезжаете через три дня. Этого достаточно, чтобы выучить легенду и привыкнуть к новому облику. Ваш поезд отходит из Стокгольма в семь утра, вы будете в Берлине через два дня, с пересадкой в Гамбурге. Всё, что вы узнаете, докладывайте через связных и помните: если вас схватят, мы вас не знаем, ни Швеция, ни SKF, никто». Я кивнул, чувствуя, как от этих слов внутри закипает холодная, тяжёлая решимость. Бергман, закончив инструктаж, протянул мне руку и сказал: «Удачи, лейтенант. Надеюсь, вы вернётесь».
Я пожал его ладонь и, взяв со стола документы и чемодан, вышел из комнаты, оставляя за собой запах табака и старых карт.
Я вышел от Линдерота, когда уже стемнело, и фонари на набережной горели жёлтым светом, отражаясь в чёрной воде пролива. Я шёл не спеша, давая мыслям о предстоящей поездке улечься в голове, и на углу Биргер Ярлсгатан заметил маленький музыкальный магазин, из распахнутой двери которого доносилась музыка — не радио, не патефон, а живой, тёплый звук, который, казалось, плыл по улице, приглашая зайти. Я толкнул дверь, и внутри, в полумраке, освещённом лишь несколькими лампами под зелёными абажурами, меня встретил запах полированного дерева, лака и ещё чего-то неуловимого, что всегда бывает в местах, где живёт музыка.
Хозяин, пожилой мужчина с седыми усами и в тёмном жилете поверх клетчатой рубашки, стоял за прилавком и протирал тряпкой патефон. Увидев меня, он кивнул и сказал: «Добрый вечер, барон. Давно вас не видел. Ищете что-то конкретное?»
Я ответил, что просто смотрю, и он, улыбнувшись, жестом пригласил меня осмотреться. Вдоль стен, на деревянных стеллажах, рядами стояли патефоны, от старых, с раструбами, до современных, с деревянными корпусами, покрытыми тёмным лаком. На полках лежали стопки пластинок в картонных конвертах, и я, взяв одну из них, прочитал название: «Jussi Björling — O helga natt».
«Это наш лучший тенор, — сказал хозяин, заметив мой интерес. — Юсси Бьёрлинг. В прошлом году король пожаловал ему звание придворного певца, а его записи разлетаются по всей Швеции, как горячие пирожки». Он достал пластинку из конверта, положил на диск патефона и опустил иглу. Из раструба полился голос, чистый, сильный, наполненный такой тоской и надеждой, что у меня перехватило дыхание.
«Это «Святая ночь», — сказал хозяин. — Его лучшая запись. Многие говорят, что после неё даже атеисты начинают верить в бога».
Я спросил, что ещё нового в шведской музыке, и хозяин, оживившись, начал рассказывать.
«В этом году вышло много пластинок с военными песнями. Например, «Svenska soldater» — «Шведские солдаты». Её поют все, от мала до велика, а ещё есть «Flickan vid Ån» — «Девушка у ручья». Это старая мелодия, но в новой аранжировке она звучит свежо».
Он достал ещё одну пластинку и поставил её. Мелодия была простой, даже наивной, но в ней было что-то трогательное, что-то, что напоминало о доме, о семье, о том, что даже в войне есть место для красоты.
Хозяин показал мне несколько патефонов: один старый, с раструбом, из тех, что были популярны в двадцатые годы, другой поменьше, в деревянном чемодане, который можно было брать с собой в поездки.
«Этот, — сказал он, указывая на третий, с блестящим никелированным диском, — самый новый. Фирма «AGA» выпустила его в прошлом году. Он лёгкий, компактный, и звук у него чище, чем у старых моделей».
Я спросил, сколько он стоит, и хозяин, подумав, назвал цену 150 крон. Я покачал головой: дорого. Он не стал спорить, только сказал: «Качество, барон, стоит денег. Но если хотите, могу предложить подержанный, за 80 крон. Работает как часы».
Я поблагодарил, но сказал, что пока не готов покупать, и хозяин, понимающе кивнув, продолжил свою экскурсию по миру шведской музыки. Он рассказал о джазовых оркестрах, которые играют в Стокгольме, о новых пластинках с танцевальной музыкой, которые молодёжь покупает, чтобы слушать на вечеринках, и о том, что даже в военное время люди не перестают любить песни.
«Знаете, барон, — сказал он, — когда я вижу, как молодые пары танцуют под мои пластинки, я забываю о войне. Музыка лечит. Она напоминает нам о том, что мы живы».
Я спросил, не боится ли он, что его магазин закроют из-за войны, и он, усмехнувшись, ответил: «Немцам сейчас не до музыки. Они заняты другим, а шведы всегда будут слушать музыку. Это наша традиция и душа».
Он достал ещё одну пластинку — «Vintern rasat ut» — и поставил её. Мелодия была грустной, но светлой, и я, слушая её, вдруг подумал о том, что через несколько дней я уеду в Германию, где не будет ни музыки, ни уюта, ни этих старых, добрых патефонов, которые пахнут деревом и лаком.
Я попрощался с хозяином, поблагодарил за рассказ и вышел на улицу. Снег падал крупными хлопьями, укрывая набережную белым саваном, и я, глядя на огни Стокгольма, которые отражались в чёрной воде пролива, подумал о том, что этот вечер, проведённый в маленьком магазине, среди пластинок и патефонов, был, возможно, последним спокойным вечером перед бурей, которая ждала меня впереди. Я закурил сигарету, и, чувствуя, как горький дым смешивается с морозным воздухом, пошёл домой, где меня ждали мать, ужин и тишина.
Подготовка к отъезду
Утро двадцатого февраля выдалось пасмурным, и я, войдя в кабинет Линдерота, застал его за разбором каких-то бумаг. Он поднял голову, отложил папку и жестом пригласил меня сесть.
«Энерот, — сказал он, — через два дня вы едете в Берлин. Ваша легенда — торговый агент SKF. Вы будете обсуждать поставки подшипников для немецкой промышленности. Это даст вам доступ к заводам и лабораториям, где может находиться Цузе».
Я кивнул и спросил, что я должен сказать Цузе, когда найду его. Линдерот задумался и ответил: «Сначала безопасность. Он должен знать, что если останется в Берлине, его либо убьют русские, либо посадят в тюрьму за работу на нацистов. Мы предлагаем ему Швецию: защиту, лабораторию, возможность спокойно работать над своими изобретениями».
Я спросил, а если он захочет денег. Линдерот усмехнулся: «Деньги это последнее, что ему нужно. Он инженер, он хочет создавать. Но если он спросит, назовите сумму 10 000 крон в год плюс оплата жилья и лаборатории. Это больше, чем он получает в Германии».
Я записал это в блокнот, но чувствовал, что этих аргументов недостаточно. Тогда Линдерот добавил: «Ещё признание, скажите ему, что в Швеции его имя будут знать. Что его машина Z4 станет основой для шведской вычислительной техники. Что его дети будут учиться в лучших университетах Европы, это то, чего у него никогда не будет в Германии».
Я спросил, а если он откажется? Линдерот пожал плечами: «Тогда вы должны убедить его, что другого выхода нет. Русские уже близко. Если он попадёт к ним, его компьютер станет оружием против нас. А мы этого не можем допустить». Он помолчал, потом добавил: «И ещё вы должны понять его. Поговорите с ним как инженер с инженером. Скажите, что вы восхищаетесь его работой. Что вы читали его статьи, что вы знаете, как работает его Z3. Это может помочь».
Я подумал и сказал, что мне нужно изучить продукцию SKF, чтобы не вызвать подозрений. Линдерот кивнул и протянул мне каталог.
«Этот каталог SKF за 1945 год, — сказал он. — Изучите его и запомните основные типы подшипников, их размеры, область применения. Если вас спросят, вы должны отвечать не задумываясь».
Я взял каталог и начал листать его, чувствуя, как от обилия цифр и чертежей начинает кружиться голова. Там были шарикоподшипники, роликовые, упорные, сферические, десятки типов, каждый со своими размерами и характеристиками.
Я нашёл раздел о подшипниках для авиации.
«Вот, — сказал я, показывая Линдероту, — это может пригодиться. Немцы используют наши подшипники в своих самолётах. Если я скажу, что SKF может увеличить поставки, это будет весомый аргумент».
Линдерот кивнул: «Хорошо, но не переигрывайте. Вы торговый агент, а не директор SKF. Ваша задача продавать, а не обещать».
Я продолжил изучать каталог, и вдруг наткнулся на подшипники для ракет.
«Смотрите, — сказал я, — они используют наши подшипники даже в V-2. Если я скажу Цузе, что мы можем помочь ему с поставками комплектующих для его компьютера, это может заинтересовать его».
Линдерот задумался: «А у SKF есть такие подшипники?»
Я ответил: «Да, в каталоге. Малые, высокоточные, для прецизионных механизмов. Это именно то, что нужно Цузе для его реле и роторов».
Линдерот усмехнулся: «Вы, Энерот, думаете как настоящий торговец и это хорошо. Но помните: главное не продать, а убедить. Цузе должен понять, что Швеция его единственный шанс на выживание».
Я спросил, а что, если Цузе захочет взять с собой свою машину? Линдерот ответил: «Мы вывезем её. У нас есть люди, есть транспорт. Но это будет сложно. Z4 весит тонну, она занимает целую комнату. Нужно будет разобрать её на части, упаковать и перевезти через границу. Это рискованно, но возможно».
Я спросил, сколько времени это займёт, и Линдерот, подумав, сказал: «Если всё пойдёт гладко, две недели. Если нет месяц. Но вы должны быть готовы к любому развитию событий».
Я спросил, а если Цузе откажется ехать? Линдерот пожал плечами: «Тогда мы должны будем вывезти его силой. Но это крайний случай. Лучше убедить его добровольно. Для этого вы и нужны».
Я кивнул, чувствуя, как от этого разговора внутри нарастает напряжение. Линдерот, заметив моё состояние, сказал: «Не переживайте, Энерот. Вы справитесь. Вы уже доказали, что умеете убеждать. Вспомните коммунистов. Вы заставили их отказаться от забастовки. С одним инженером вы тоже справитесь».
Я улыбнулся и сказал, что мне нужно ещё изучить каталог. Линдерот кивнул и, достав из сейфа ещё несколько папок, сказал: «Вот документы о поставках SKF в Германию. Изучите их. Узнайте, кто ваши конкуренты, кто заказчики, какие цены. Вы должны выглядеть как профессионал».
Я взял папки и, чувствуя, как от их тяжести у меня заныли руки, подумал о том, что эта подготовка, возможно, важнее самой поездки. Потому что если я сделаю ошибку, меня не просто вышлют из Германии, меня могут арестовать, и тогда ни Цузе, ни его компьютер, ни шведские ракеты уже не будут иметь значения.
Линдерот, глядя на меня, сказал: «И ещё, Энерот. Не забывайте, что вы не один. У вас есть связные. Если что-то пойдёт не так, вы всегда сможете обратиться к ним. Но помните: они тоже рискуют. Не подставляйте их».
Я кивнул и, взяв каталог и папки, пошёл к себе в кабинет, где до самого вечера изучал подшипники, цены и конкурентов, чувствуя, как от этой информации голова идёт кругом, но где-то внутри крепнет уверенность, что я смогу, и я вернусь.