Как приходит любовь…

© Кустов В. Н., 2026

© ОДО «Издательство “Четыре четверти”», 2026

Чай с малиновым вареньем

Каменный мостик через небольшой ручей с крутыми и высокими берегами являлся единственной достопримечательностью города. До войны были ещё две: собор, стоявший на левом, крутом, берегу Западной Двины, колокольным звоном объединявший тысячи две домов друг с дружкой да с небесной высью, и добротный, царских времён, большой мост, связывавший две стороны реки. Но и собор с его колокольней, ставшей в военное лихолетье наблюдательным пунктом для корректировки стрельбы, и большой бетонный мост были разрушены во время затяжных боёв, когда река на много месяцев стала линией фронта.

Десять лет полуразрушенные толстые стены из красного кирпича напоминали горожанам о греховно забытом Боге. Женщины, живущие на правом берегу, проходя от парома на базар и обратно мимо этих стен, незаметно крестились; мужики крякали, затягивались едкими самокрутками, в который раз отмечая умение старых мастеров: вот ведь, чего только не делали с этими стенами, из каких калибров не били, живого места нет, а стоят…

Обломки моста, быки, торчащие из воды, меньше бросались в глаза – лишь засушливым летом они становились спортивным снарядом для пацанов, перепрыгивающих по ним с берега на берег, да заставляли обладателей лодок проходить это место с осторожностью, а катера, нечасто, но поднимающиеся в город из Витебска, и вовсе не могли идти выше и, если что и привозили для расположенных в верховьях редких селений, выгружали здесь, у паромной переправы, передавая привезённое хозяевам телег или стареньких грузовиков.

…В то лето, довольно сухое, удивлявшее вечерними сильными бездождевыми грозами, напоминавшими о войне, в город на запылённых грузовиках приехали сапёры. Они обложили оставшиеся стены собора взрывчаткой, и однажды июльским безоблачным утром прогремели несколько взрывов, от которых вылетели стёкла в близ расположенных домах, и толстые стены старого собора превратились в ярко-красную груду обломков кирпича.

Спустя пару дней ещё несколько взрывов потревожили горожан, и остатки большого моста разлетелись по реке, освобождая будущий фарватер, оставив лишь прибрежные, не препятствующие судоходству клетки опор: в городе открылась лесосплавная контора, а в верховьях Двины заработал леспромхоз.

Битый кирпич от храма постепенно вывезли, место расчистили, разгладили и сделали широкий спуск к переправе, замостив его булыжником. Теперь через реку на пароме переправлялись не только пешеходы и телеги, но и машины, которые прежде подъехать сюда не могли и преодолевали Двину лишь при крайней нужде за семь километров от города, через брод на стареньком военном понтоне, с помощью заржавевшей лебёдки. В паводок эта переправа не действовала, как и в ледостав и в ледоход. Паром ходил до крепкого льда и начинал работать сразу же после ледохода.

Реликтовый же мостик, небольшой, всего с десяток метров длиной, но мощный, выгнутый, как спина рассерженной кошки, был на своём месте на правом берегу всегда, соединяя берега ручья, впадающего в реку, и продолжая тракт от далёкого Смоленска к столь же неблизкому Невелю. Говорили, что по нему в своё время проезжала с надзором за своими западными границами императрица Екатерина.

На этой же правой стороне, на окраине города, располагалась контора леспромхоза, и по мостику каждое утро, кроме воскресенья, проходили Жовнеры. Сразу за мостом они расходились: Полина шла налево, к конторе отдела рабочего снабжения леспромхоза, где служила младшим бухгалтером, а Иван торопился к узкоколейке, пересекавшей тракт, и по ней дребезжащая тихоходная дрезина увозила его с лесорубами на делянку, где ночевал его трактор-трелёвочник.

Школа, в которую ходил Саша Жовнер, стояла посередине между паромной переправой и каменным мостиком, и улица под окнами его класса периодически наполнялась перестуком тележных колёс по булыжникам и тряским урчанием машин. Тогда голос Варвары Ефимовны исчезал в этом шуме, и можно было пошептаться с соседом по парте Вовкой Коротким, самым длинным в классе и самым веснушчатым.

А обсудить было что. Заканчивался апрель, на берёзах набухли почки, вот-вот должен был потечь сладкий сок, и днём под яркими лучами солнца по песчаным улицам уже бежали ручьи. Лёд на реке стал тёмным и рыхлым, и по нему отваживались ходить только самые отчаянные смельчаки. Им приходилось закраины либо перепрыгивать, либо перебегать по брошенным доскам, и не было дня, чтобы здесь, у самого берега, кто-нибудь не провалился. Суматошно выскакивая на берег, недотёпа на глазах у подростков, играющих в лапту на вытаявшем пустыре, и стариков, сидящих на скамеечке перед большим домом Сопко и покуривающих ядрёный самосад, бежал вверх по косогору, отмахиваясь от безобидных шуток.

Хуже было тем, кто умудрялся провалиться по пути из дома на правой стороне. Бедолага на некоторое время замирал в раздумье, а потом или трусцой продолжал свой путь, или, махнув рукой, торопился обратно на свой берег, уже не осторожничая и с лёту преодолевая свою закраину. Как правило, такому торопыге везло и он благополучно выскакивал на берег.

Это были последние дни, когда можно было покататься на коньках. У Вовки были дутыши, доставшиеся от старшего брата, который осенью ушёл в армию и служил где-то на Урале, у Сашки – старые снегурочки. Они нашли хорошее место: от Вовкиного дома – он стоял как раз там, где ручей впадал в Двину, – вниз по течению, мимо мостовых быков тянулась ровная бесснежная поверхность. Она появилась только этой зимой, когда остатки моста перестали перегораживать реку. Под коньками лёд шуршал, потрескивал, прогибался, заставляя сердце быстро-быстро колотиться, а потом на берегу долго ещё переживать, рассказывая друг другу о самых страшных моментах стремительного и опасного бега…

С каждым днём желающих покататься становилось всё меньше, и теперь выходить на лёд отваживались только Сашка и Вовка. Из них рисковым считался Короткий, потому что был почти на голову выше Сашки и весил больше. Сашка первым выходил на кромку, потом катил по прозрачному льду, сквозь который возле заводей у камней можно было разглядеть сонных мальков. Но, как он ни спешил, на середине дистанции Вовка всё равно нагонял его и убегал вперёд, и это был самый опасный момент: лёд начинал оглушительно рваться, проседать, и Сашка замедлял шаг, уступая без сопротивления.

Но так он поступал только сейчас. Когда же лёд был крепким, он всегда сопротивлялся до последнего, и нередко они, мешая друг другу, спотыкались и падали, и тогда более лёгкий Сашка катился на боку, на спине или животе дальше, без усилий оставляя друга позади…

Затарахтела под окнами медлительная телега – одноногий Яшка-цыган вёз из пекарни с той стороны хлеб в маленький магазинчик возле школы, и под это нудное тарахтение Сашка задал самый главный вопрос:

– Катнёмся после уроков?

Вовка задумался.

– Хлипко уже, – прошептал он.

– Трусишь?

– Я?..

– Жовнер! – Варвара Ефимовна прошла к их парте, встала в проходе. – Что я рассказывала?

Она учила их последний год. С пятого класса будет много разных предметов и учителей и ещё классный руководитель, и об этом было непривычно и в то же время заманчиво думать. Сашке было немножко жалко Варвару Ефимовну, которая чем-то напоминала его умершую бабушку Марфу Фёдоровну.

По тому, как развеселился класс, Сашка понял, что на этот раз не угадал.

– А что ещё знаешь из стихотворений Александра Сергеевича?

– Александра Сергеевича?

– Пушкина, – свистящим шёпотом подсказал Вовка.

Обернулась Катя Савина, отличница и самая красивая девочка в классе, окинула его и Вовку снисходительным взглядом.

вдруг ни с того ни сего, хорошо зная, что это стихотворение Некрасова (учили на той неделе), брякнул Сашка и сам заулыбался, поддавшись общему веселью, сдобренному криками, всхлипами, хлопаньем крышек парт и топотом.

– Са-ша… – удивлённо протянула Варвара Ефимовна, и он, насупившись, торопливо отбарабанил:

– Я знаю, это Некрасов… Я хотел другое, вот:

и замолчал, потому что в классе стало оглушительно тихо.

Он посмотрел на Варвару Ефимовну, не понимая, почему все повернулись в его сторону.

– Да, это одно из самых замечательных стихотворений Александра Сергеевича Пушкина. – Учительница неторопливо вернулась к столу. – Но мы его не учили, и вы ещё не скоро будете изучать. А тебе оно понравилось?

Сашка кивнул.

– И как ты его понял?

– Я?.. Не знаю…

Сашка набычился, уставился в парту, на которой, хоть и замазанная чернилами, читалась надпись: «Саша + К…». Дальше всё было изрезано ножом, и букв не разобрать.

– Ну хорошо. Не будем сейчас говорить об этом стихотворении. Замечательно, что ты любишь Пушкина. Но нужно быть внимательным на уроках. А мы сегодня начинаем изучать басни Крылова. Ты знаешь какую-нибудь?

Сашка помотал головой.

– Ладно, садись и больше не отвлекайся.

Ещё раз обернулась Катя Савина, окинула его долгим заинтересованным взглядом и что-то зашептала Наде Беликовой. Та тоже оглянулась, громко фыркнула, наморщив вздёрнутый носик, махнула головой, и торчащие в разные стороны маленькие косички смешно дёрнулись.

Варвара Ефимовна продолжила свой рассказ о великом баснописце, который всей душой любил русский народ, живущий в невзгодах, и высмеивал через образы различных зверей богатых нетрудящихся граждан.

– Так катаемся или нет? – не спуская с Варвары Ефимовны глаз, нетерпеливо прошептал Сашка.

– Посмотрим, – неуверенно отозвался Вовка. – Какой лёд…

– Последний раз…

– Ладно, – решительно кивнул тот.

Теперь, когда было решено, чем они займутся после уроков, надо было придумать, как отомстить Беликовой. Но придумать Сашка ничего не успел – раздался дребезжащий звон колокольчика, который тётя Даша трясла самоотверженно, отчего звук его был громким, и крышки парт радостно захлопали…

– Побежали!

Сашка догнал у двери Беликову, дёрнул её за косичку, побежал дальше по коридору, зная, что она сейчас старается его догнать, и, на ходу вдевая руку в куртку, сшитую из отцовской шинели, выскочил на школьный двор. Здесь он легко увернулся от наконец-то догнавшей его Беликовой, подождал Вовку, вышедшего вместе с Катей, пошёл с ними рядом.

– Мимолётное виденье… Это кто же, интересно? – не успокаивалась Беликова, не оставляя надежды достать его портфелем, и он огрел её сумкой с учебниками и тетрадками.

Она замерла и неожиданно жалобно произнесла:

– А я Варваре Ефимовне пожалуюсь…

– Жалуйся, – легко согласился Сашка, хотя Надька вполне могла наябедничать, а Варвара Ефимовна потом вызвала бы в школу мать, и он лишился бы на несколько дней вечерних гуляний.

– Ты не дразни его, – неожиданно вступилась Катя Савина. – Сама виновата.

– Я виновата? – удивилась Надька. – Кать, ты чего? Он меня за косичку дёрнул.

– Потому что ты ему нравишься. Ты и есть виденье, – сказала Катя, и Сашка почувствовал, что краснеет.

– Вот ещё… – взвился он. – Да нужна она мне.

– А кто же тогда виденье?

Он встретился с Катиным взглядом, в котором не было никакого любопытства.

– Что вы к нему пристали, – вступился Вовка. – Я сейчас обеих за косы оттаскаю.

Он оглядел сверху всех троих, приподнял и опустил длинную Катькину косу.

– Да ну их. – Сашка перехватил поудобнее сумку. – Пошли быстрее, у нас дело есть.

– Какое это у вас дело? – ехидно поинтересовалась Беликова.

Косички её опять заманчиво закачались, и Сашка с трудом сдержался.

– А они на коньках вдоль берега гоняются, – сказала Катя. – Я их видела.

– Да ты что? – Глаза у Беликовой стали совсем круглыми, курносый нос ещё больше загнулся вверх. – И сейчас гоняются?

– А куда они ещё могут торопиться, – догадливо произнесла Катя.

– Вам какое дело, – миролюбиво откликнулся Вовка. – Ну гоняем.

– Опасно же? – испугалась Надя. – Я видела, как вчера дядька один провалился. Чуть не утонул совсем.

– Давай посмотрим, как они гоняют, – предложила Савина и взглянула на Вовку. – Хотя они передумают…

– Да нам-то что, – отозвался он. – Хочется – глядите.

– А когда?

– Переоденемся – и айда, – неожиданно сказал Вовка, продолжая глядеть на Катю.

– Что ты им всё рассказываешь. – Сашка дёрнул друга за рукав короткого, доставшегося от старшего брата пальто. – Нечего им на нас пялиться.

– Хотят – пусть смотрят.

– Пошли ко мне, – повернулась Катя к подруге. – Пока они переоденутся, мы с тобой чаю попьём. Успеем посмотреть, как они тонуть будут.

– Вот и пейте свой чай… Дотемна, – пожелал Сашка и на прощанье толкнул Беликову в спину.

На этот раз она его уже не догнала.

…Переодеться и Сашке, и Вовке – что перепоясаться: только штаны другие, постарее, натянуть да вместо куртки и пальто надеть телогрейки. Вовка ещё поесть успел, пока Сашка к нему через ручей бежал, и дутыши примотать. Сашка плюхнулся рядом на днище перевёрнутой лодки Петрухи-рыбака, отдышался, стал снегурочки привязывать, исподволь наблюдая за другом.

А тот уже по доске промоину прибрежную перешёл и на лёд встал. Треск далеко укатился, Вовка назад на доску вскочил. Сашка палочкой верёвку крепления крутить перестал. Но ничего, выдержал лёд. Вовка ещё раз на него встал, оттолкнулся, покатился неторопливо вдоль берега, и тут уже Сашке медлить нельзя было, мигом второй конёк закрепил, доску пробежал и, не осторожничая, следом заторопился, стараясь обогнать треск… Вовку он догнал за бетонными быками, перед паромной переправой, где на крутом берегу стояла скамейка. Катька с Беликовой уже на берегу торчали, на скамеечке чинно сидели, и вокруг них мелкотня увивалась из барака, стоявшего за спуском на паром. А ещё взрослые пацаны подошли, а вот кто именно, Сашка разглядеть не успел, на остановившегося Вовку наскочил.

А дальше всё так быстро произошло, что сообразить ни он, ни Вовка не успели: вокруг затрещало, ноги разъехались, и вместе с поднимающейся вверх водой до макушки захлестнул страх, а ноги с коньками всё опускались и опускались, не встречая опоры, и Сашка стал цепляться руками за встающие торчком льдины, за Вовкину руку, но это лишь замедлило погружение, и наконец вода коснулась лица и накрыла его с головой. И только тогда он ощутил дно под ногами, подпрыгнул, глотая воздух, пытаясь дотянуться до чего-то чернеющего впереди, однако валенки потянули назад, вода опять обожгла лицо, и снова пришлось отталкиваться, пугаясь всё больше и больше. Но в этот момент наверху его подхватила за ворот Вовкина рука, и он, прежде чем вновь уйти вниз, успел разглядеть задранный над водой подбородок друга и где-то далеко и размыто – сбегающих по тропинке парней, а ещё выше мелькнули теперь уже не праздно сидящие, а напряжённо замершие фигурки одноклассниц и застывшая вокруг них малышня…

На этот раз он пробыл под водой совсем мало, Вовкина рука не отпустила его, потянула за собой, и он нащупал коньками дно, одновременно вытянув нос над водой. И так, медленно, разгоняя льдины в стороны, они побрели к ожидавшим их на берегу парням.

– Ну вы учудили, – встретил их Петька Дадон. – Кто же на коньках сейчас катается, на днях лёд пойдёт.

– А и утонули бы, – пробасил его друг Тимоха, широкоплечий переросток, выдёргивая Вовку, а за ним Сашку на берег. – А мамки бы потом выли.

– Не утонули же, – отмахнулся Вовка, опускаясь на грязные камни и отвязывая коньки.

Сашка, трясясь от холода и испуга, сел рядом, вылил воду из одного валенка, потом из другого, натянул их на мокрые штаны, хотел снять телогрейку, но Петька его остановил.

– Гони домой, малец, – скомандовал он. – Да на печку сразу залазь, а то захиреешь. И ты, Длинный, давай домой, – хлопнул по плечу Вовку. – По-шустрому.

– Мальчики, как же вы так… – вывернулась из-под его руки Надька Беликова, глядя округлившимися, испуганными глазами.

Катя обошла её, сверху вниз посмотрела на сидящего и начинающего дрожать Вовку, неожиданно предложила:

– Пойдёмте к нам чай с малиновым вареньем пить, он от простуды помогает.

– Катюха, ты лучше нас пригласи, – сказал Петька, проводя пальцем по наметившимся усам. – Они же тебе все полы дома зальют.

– А ты не тонул, – прищурилась та. – И не мокрый.

– А я бы попил с малиновым, – щёлкая зубами, сказал Вовка, поднимаясь и старательно притопывая, чтобы скрыть дрожь. – Вот переоденусь и приду. А ты, Санёк?

Он несильно толкнул друга в плечо, и тот запинающимся голосом с трудом выговорил:

– Я то-о-же… Пере-о-оде-е-нусь…

– Ладно, валяйте домой, – скомандовал Петька. – Да по печкам, какие там чаи. И мы с Тимохой потопали, раз Катька нас в гости не зовет.

Она что-то ответила, но Сашка уже ничего не слышал и никого не видел: он неуклюже бежал, с трудом поднимая тяжеленные валенки и крепко сжимая в руках холодящие коньки, ощущая, как телогрейка становится всё жёстче, а его тело – меньше, и пугаясь, что ему совсем расхочется двигаться.

Вдруг непонятно откуда возникли в памяти строки:

и он стал повторять их, не понимая смысла, не помня, откуда они, но приноравливаясь к их ритму, – и бежать стало легче, тело вновь стало увеличиваться, заполняя холодное пространство под одеждой, и, когда он ввалился в сени, ему уже было совсем тепло. Он вылез из подмёрзшей телогрейки, поставил её возле печурки, скинул валенки и забросил их на ещё тёплую печку, стянул штаны и всё, что на нём было, пробежал в комнату, нашёл в комоде чистые трусы, майку, надел школьные штаны, подумав, достал из-под кровати новые, купленные к весне и ещё ни разу не надёванные ботинки. Сашка взглянул на мокрую одежду, вздохнул, понимая, что вечером нагоняя не избежать, и не стал ничего убирать, накинув куртку, выскочил на улицу.

…Вовка тоже переоделся, но ему повезло меньше: мать раньше пришла с дежурства и, причитая и ругаясь, уже тёрла мокрую одежду в корыте. Телогрейка висела на ухвате перед растопленной печкой.

– Куда?! – кинулась она вдогонку и, поняв, что сына не остановить, крикнула: – Вернись, пальто накинь! Чахотку заработаешь…

Вовка помедлил, но всё-таки вернулся, вспомнив чахоточного Петруху-рыбака. На улицу он вышел в пальто, только застёгиваться не стал.

– А ничего, – бодро произнёс Сашка, – прокатились что надо.

– Ну да, матка тебе вечером всыплет.

– Не всыплет, – насупился тот, но настроение испортилось.

Остальную часть пути прошли молча. У калитки перед Катькиным домом затоптались, каждый уступал дорогу другому, и неизвестно, как бы долго это продолжалось, если бы в окно их не увидела Беликова и не выскочила во двор.

– Ну что вы там застряли? – распахнула она калитку. – Давайте быстрей, чай остывает.

Сашка ещё ни разу не был у Савиных. Он первым, с любопытством оглядываясь, осторожно прошёл по вымощенной булыжником дорожке к деревянному крыльцу, выкрашенному голубой и белой краской. Булыжник был точно таким же, как на улице на той стороне от парома, к центру, – её мостили пленные фашисты, когда ещё Сашка не родился.

Вовка его обогнал и первым вошёл в дом. Сашка заторопился за ним, снял в сенях ботинки, по пёстрым коврикам прошёл в комнату, где за столом перед дымящимися чашками их ждала незнакомая девочка. Она была в коротком красном платье в цветочках и с распущенной косой. Он присел на край выгнутого стула, продолжая разглядывать её. И что-то в ней было такое, отчего вдруг вспомнились слова Александра Сергеевича Пушкина: «…как мимолётное виденье…» Но тут она отошла в сторону, свет из окна вновь ослепил его, он прикрыл глаза, а когда открыл, незнакомой девочки уже не было, а рядом Катька накладывала ему в розетку малиновое варенье.

– Вам надо пить горячий чай. Лучше варенье размешать прямо в нём, – назидательно произнесла она и сама положила ему в стакан две ложечки варенья. – Если не сладко, добавляйте из розеток.

– Спасибо, – неожиданно вырвалось у Сашки.

Он взглянул на Вовку. Тот уже громко швыркал чай, отправляя перед каждым глотком ложечку с вареньем в рот.

– Вкусное, – сказал он. – Тёть Валя варила?

– Бабушка. Маме некогда.

Сашка отпил глоток, зацепил немного варенья на кончик ложечки, положил в рот. Варенье действительно было вкусным и пахучим. Оно напомнило лето и Вовкин сарай, где ночевали козы, на чердаке в сене хранилась антоновка и осенью стоял яблочный аромат и куда они с Вовкой, когда козы паслись, залезали и, похрустывая яблоками, обсуждали свои дела.

– Мы с Катей испугались: ну всё, утонули наши мальчики. Тебя совсем не видно, с головой ушёл, а Вовкина шапка видна была, – делилась впечатлениями Надька.

– Я на дно встал, там как раз ещё камень… – сказал Вовка, вытирая нос рукавом и продолжая налегать на варенье.

– Петька бы их вытащил, – сказала Катя. – Он выше всех.

– Петька взрослый, – буркнул Вовка. – Когда я стану взрослым, я буду выше его.

– Конечно, ты будешь выше. И ты молодец, Саша мог утонуть, если бы не ты, – похвалила она.

– Не утонул бы, – обиделся Сашка. – Я тоже дно достал.

– Ну и что, что достал, всё равно тебе было с головкой, а Вовка тебя вытащил, – вмешалась Беликова. – Он – настоящий друг. И его надо наградить медалью «За спасение утопающего».

– Это кто утопающий? – Сашка положил ложечку на пустую розетку, отодвинул недопитый чай, угрюмо уставился на Беликову. – Ты ещё поговори тут…

– А я его не тащил, – вмешался Вовка, облизывая ложечку и с сожалением поглядывая на пустую розетку. – Так, попался под руку.

– Тебе ещё?

Катька добавила варенья Вовке в розетку.

– Саш, а тебе?

– Спасибо. Не буду.

– Тебе надо хорошо прогреться.

– А он заболеть хочет, чтобы в школу не ходить, – ехидно заметила Беликова.

– Никто не хочет болеть, – не согласилась Катя. – Вон Петруха-рыбак всем говорит, что за здоровье всё бы отдал, даже мотор лодочный.

У Петрухи-рыбака был самый сильный в округе лодочный мотор.

– А он хочет, – упрямо повторила Беликова. И ни с того ни с сего добавила: – И вообще, у меня голова от него болит.

Сашка непонимающе взглянул на Беликову: голова от него постоянно болела только у мамы.

– Ты меня за косы дёргаешь, а у меня голова болит, – пояснила она таким голосом, словно собиралась заплакать.

Сашке вдруг стало её жалко, и он сказал:

– Я больше не буду.

– Вот и хорошо, – обрадованно хлопнула в ладоши Катя. – Вот и помирились. – И взглянула на Вовку.

Тот уже доел варенье и облизывал ложечку.

– Ещё?

– Не надо.

Он довольно откинулся на стуле, огляделся, спросил:

– А чего Сашка не доел?

– Я не хочу больше, – отозвался тот.

– А мне тепло стало, – признался Вовка и повернулся к Кате: – А родители скоро придут?

– Мама ещё не скоро, а папа в командировке.

Катькин папа был снабженцем в райпо и в командировки ездил часто, поэтому Сашка его почти не помнил. Только блестящие сапоги, и модный драповый (мать так говорила) пиджак, и брюки галифе. Таким он его запомнил с того дня, когда их принимали в пионеры. Катькину маму, тётю Валю, он видел несколько раз. Она была невысокой, красивой и, как ему казалось, очень доброй. Она работала заведующей каким-то служебным буфетом в городе, на другой стороне, рано уходила на работу и поздно приходила.

– Не болейте, мальчики, – вдруг просительно произнесла Беликова, и все трое удивлённо посмотрели на неё.

– Ты чего, Надюха? – вдруг сорвавшимся голосом спросил Вовка. – Видишь, мы чаю с малиной напузырились, теперь не заболеем.

Но Надька всё равно зашмыгала носом, и Катя стала её успокаивать и даже вывела в другую комнату.

Надька жила с матерью, отец был художником и жил в Смоленске. Раз в год, как правило в сентябре, он приезжал к ним, привозил Надьке подарки, гостил несколько дней и снова уезжал. Когда он приезжал, Надька с гордостью ходила с ним по улицам, а тётя Ксения стеснялась, потому что работала нянечкой в больнице и была не чета художнику (так говорили взрослые).

– Ладно, нам пора идти, – поднялся из-за стола Вовка. – В гостях меру знать надо.

– Пейте ещё, – появилась из другой комнаты Катя, а следом за ней, промокая белым платочком под глазами, вышла Надя.

– Да мы же не лошади, – брякнул Вовка и тут же исправился: – Очень вкусное варенье.