- -
- 100%
- +
– Столько лет прошло, а каждую весну аукается.
– Видно, судьба у них такая.
Иван обнял её за плечи и притянул к себе, она противиться не стала. Наконец, он подхватил её на руки, понёс на кровать, думая, что надо бы закрыть дверь на крючок, но не стал отвлекаться, шепнул невпопад:
– Глядишь, сестрёнку Сашке заделаем…
Потом, прикрыв жену одеялом, остывая рядом, словно продолжил разговор:
– На фронте я всякого насмотрелся. И понял: если суждено, значит, не уйти от судьбы. Иной прячется, и кажется, ничего его не возьмёт, а глядишь, уже команда похоронная в ров потащила.
– Уж сколько лет прошло, – безучастно отозвалась Полина, думая о чём-то своём. – И вспоминать бы не надо, а вот… – Повернулась, легла Ивану на грудь, заблестела глазами. – Скоро праздники, а у меня платья хорошего нет. Сегодня Любка пришла в новой кофте, юбке, расфуфыренная…
– Мне премию обещали, – проговорился Иван.
– Премию? К празднику? – И остыла. – Сашке сандалии надо купить, штаны какие-нибудь, вырос уже.
– Должно на всё хватить, – сказал Иван. – Куплю я тебе платье.
Полина чмокнула его в щёку, вскочила с постели, пробежала к комоду, стала доставать кофты, юбки.
– Ты бы оделась, – сказал Иван, вставая и ревниво поглядывая в окна.
Но она уже не слышала, примеряя не ношенное всю зиму и оттого радующее не меньше, чем новое, и Иван, одевшись, вышел на улицу.
…На берегу захмелевшие мужики слушали бородатого бобыля Пантюху. Он изрядно угостился и в который раз рассказывал, как у него на глазах бухнуло так, что он даже присел. Им, отцам, за своими шкетами надо смотреть: весь берег утыкан военными «подарками». Сколько уже раз он гонял своих, малобережных, из лога, что за кладбищем, и сам сколько мин, патронов да всякого железа находил.
– И твоего гонял с его другом длинным, – обрадованно сказал он, увидев Ивана. – Шустрые они, того и гляди…
Иван присел на скамейку рядом с дедом Суриком, стал слушать, о чём мужики ведут речь. После сегодняшнего взрыва вспомнили фашиста и финна проклятого, который в этих местах больше немца лютовал, мстя за поражение. Потом Степан напомнил, что скоро майские праздники, демонстрация, и все заторопились сообщить, что и на мебельной, и в сплавной, и в леспромхозе, – уже все готовятся, транспаранты рисуют. А на мебельной в секрете строят космический корабль в натуральную величину. Его ещё на прошлую демонстрацию должны были сделать, сразу после полёта Юрки Гагарина, но не успели, и директор за это выговор получил. И правильно, так ему и надо, как же: земляк наш, смоленский, вокруг земного шара облетел, а на его родине корабля не могут построить. Но нынче точно будет. И, говорят, пиво из Витебска привезут. А фронтовикам велено награды надевать и банты красные.
Иван подумал, что праздники – это хорошо. Надо будет и к жинкиной родне сходить. Своих уже давно нет: отца ещё до войны похоронили, отсюда неблизко, а мать с ним рядом положили. Сестра в Карпатах где-то живёт, за гуцулом нелюдимым, оттого, наверное, и весточку не шлёт…
Мужики тут стали друг друга на будущие красные дни приглашать, на отказы обижаться и говорить всё громче, руками махать всё сильнее, братья Слепни даже на ноги вскочили, и Иван с трудом перекричал их:
– Остыньте, соседи!.. А давайте на праздник вот здесь стол собьём да и посидим на бережку все вместе.
И таким неожиданным показалось его предложение, что все замолчали враз. А потом загомонили, перебивая и заверяя друг друга, что это верное предложение, пора вместе посидеть, как на фронте бывало…
…Но не зря говорят: человек предполагает, а Бог располагает.
Аккурат на праздник утонул Петруха-рыбак. Утром засветло с трудом дошёл до лодки, завёл мотор, поплыл в верховье. Пантюха его видел, крикнул ему ещё: чего, мол, в праздник-то поплыл. Но вот что тот ответил – не разобрал, да и неважно ему это было: бабы в очередь на перевоз стояли, чтобы на базар попасть пораньше – одни купить, другие продать.
И уже когда с демонстрации возвращались – кто на причале парома ждал, а кто на нём был, – лодку пустую увидели. Плыла себе та тихонечко по стрежню, покачивалась. Чья она, признали быстро. Петька Дадон с дружками тут же Кирюху, паромщика сухоногого, заставил остановить паром посерёдке, с носа баржи паромной спрыгнул в неё, чуть сам не сковырнулся, к берегу причалил. И всё в ней было так, как всегда у Петрухи-рыбака: чистенько, сухо. Хорошая у него лодка…
Стали думать да гадать, в промежутках пиво потягивая, что не привязал лодку-то Петруха толком, вот и отвязалась. Правда, Дадон сказал, что цепь аккуратно на носу лежала. Но мог ведь и не привязывать, если ненадолго, подтянуть на берег, отойти. Но ещё пиво допить не успели, как принесли пацаны новость: точно утонул Петруха-рыбак: тело прибило возле мебельной фабрики, а там бабы за водой пришли и увидели. Кто-то вслух подумал, что ведь и оступиться мог, а мог и так – сам за борт. Не жилец ведь был.
И тут вспомнили, что у Петрухи-рыбака и фамилия есть, и биография. И что появился в городке Пётр Михайлович Тимошенко на другой год после победы, и был он тогда в военной форме с капитанскими погонами, медалью «За боевые заслуги» и орденами Боевого Красного Знамени и Красной Звезды. И глаза у него были печальные, а бабы потом судачили, что был он пограничником и война застала его чуть ли не в самом Бресте, там все родичи и погибли. И вроде приехал он сюда, потому что жена у него была родом отсюда, только увезли её ещё совсем маленькой, и была она полькой. А старики помнили, что был-жил когда-то в их городе поляк Стефан, учивший всех желающих игре на скрипке и рисованию. Правда, это было так давно, что вспомнить маленькую девочку, дочку Стефана, никто не смог. Но, наверное, она была, если Петруха – капитан Тимошенко – приехал совсем в чужое место.
Купил Пётр Михайлович тогда дом на берегу, устроился на мебельную фабрику. Незамужние девки, да и бабы одинокие, и так и эдак подъезжали к нему, но только без толку. Одно кроме работы знал бывший капитан – рыбалку. И скоро лучше всех местных ловить стал. А улов в больницу отдавал.
Вспомнили это мужики в тот праздничный день шестьдесят второго года и помянули ещё одного отправившегося в мир иной, негромко решив, что, вполне возможно, там, где уже народу видимо-невидимо, всё же, похоже, лучше, чем здесь.
Долгий день
– Поднимайся, Санёк.
Так сладко и уютно в кровати, глаза совсем не хотят открываться, но через сон вспомнил Сашка, зачем его отец поднимает, и мигом подскочил, побежал к умывальнику. Лицо смочил, шаровары, рубашку надел, встал возле стола, демонстрируя отцу, что готов. Тот кружку с чаем к нему пододвинул.
– Пей. И поешь. Проголодаешься, пока доберёмся.
Сашка варёное яйцо, не разжёвывая, проглотил, сладким чаем, обжигаясь, запил. Вышла заспанная мать, провела ладонью по вихрастому затылку сына.
– Хорошо поешь, чтобы силы были.
– Я уже.
– Подожди-ка… – Полина достала из кринки с родниковой водой кусок сливочного масла, отрезала ломтик, наложила на кусочек хлеба, протянула. – Съешь.
В другое время Сашка бы долго этот кусок смаковал, а сейчас даже вкуса не заметил. Быстренько прожевал, чаем запил и на отца выжидательно уставился. А тот в вещевой мешок, ещё с войны сохранившийся, бутылку с чаем поставил, бутерброды с салом, в газету завёрнутые, положил, четыре яйца сваренных, соли щепотку, лука зеленого, только-только вылезшего на грядке, картошин в мундирах. Оглядел всё сверху, горловину затянул.
– Ну, мы готовы, мать…
– Ты за ним там поглядывай, – сказала Полина, поправляя мужу воротник выцветшей от времени и стирки гимнастёрки, вышла следом на крыльцо.
Сашка уже возле сарая удочки переставляет, раздумывая, какие взять, но отец машет рукой.
– Иди сюда, мы с тобой спиннинги берём.
И уже держит большой и маленький, который Сашка в прошлом году забрасывать учился и даже одного щурёнка поймал в заводи за кладбищем, возле лога.
– Так мы только щук ловить будем? – уточнил он, не решив, радоваться этому или огорчаться.
Одно дело, если плотву или подлещика – тут он бы наловил точно, а вот щук… Но зато если попадётся, так уж попадётся. Будет что рассказать осенью в школе и Вовке, когда тот вернётся. Вовка – в пионерском лагере. Сашка тоже хотел поехать, но родители решили в отпуск навестить папину тётку в Осташкове, и надо было выбирать. Вот он и выбрал путешествие.
И не пожалел: лагерь совсем рядом, вниз по Двине, а озеро Селигер далеко – они и на автобусе ехали, и на поезде. А само озеро такое огромное, и чайки большие, и камыши высокие, а возле камышей рыба ловится так, будто её там видимо-невидимо.
Но больше всего ему запомнился театр. Тётя Нюра билетёром в нём работала и их провела через служебный вход, а потом они сидели на приставных стульях совсем рядом со сценой, и пьеса была про девушку Татьяну…
А ещё во дворе, где тётя Нюра жила, была девочка Аня, которая тоже ему понравилась, и он даже запомнил её адрес.
Они только позавчера вернулись, завтра родителям на работу, но отец ещё в Осташкове пообещал, что свозит его дома на рыбалку.
На улице ещё только-только рассветало. В конце улицы, возле Пантюхиного дома, пастух начал собирать стадо, доносилось мычание коров и окрики хозяек. Было ещё свежо, но солнце уже осветило поблёскивающие росой склоны оврага, по которому бежал ручей.
День обещал быть жарким.
Отец и Сашка перешли деревянный поскрипывающий мостик, поднялись к школе, минули каменный мост и скособоченную хату сапожников братьев Григорьевых, приткнувшуюся к массивной опоре моста. Их огород спускался к самому ручью, и в нижней, затапливаемой весной части братья высаживали капусту. По первому снегу они её срезали, квасили, и дух квашеной капусты на многие дни становился в округе самым сильным. Сашка, как и другие пацаны, братьев побаивался. Григорьевы были большие, кряжистые, обросшие, и, когда они стояли в чёрных кожаных фартуках, опустив мясистые волосатые руки, детям становилось не по себе. И он, и Вовка, и другие одноклассники старались в темноте не ходить мимо их хаты. И, если кололи вилкой бычков или собирали в ручье шитиков, на которых клевал голавль, огород обходили поверху.
За мостом булыжная мостовая заканчивалась. Дальше уходил песчаный накатанный тракт. Они пошли по тропинке рядом. Со стороны леспромхозовских домов, поднимая пыль, подошло стадо коров, заняло всю дорогу, неспешно направилось в сторону Сурикового хутора. За разваливающимся домом и дырявым забором хутора начинались луга с высоким разнотравьем, куда гоняли скот.
Прошли вдоль железной колеи, поднялись на деревянный помост, у которого стояла, пыхтя и дребезжа, дрезина с прицепленной платформой. На ней сидели мужики в спецовках и тётка в шароварах да пёстрой мужской рубахе.
– Здорово, – сказал Иван, закидывая на платформу спиннинги, мешок и подсаживая Сашку.
– Здоров, – по очереди отозвались мужики.
А тётка, щуря большие голубые глаза, сказала:
– Чего это, Вань, тебя видать не было?
– А я – отпускник, – весело отозвался отец. – А ты, Настя, всё цветёшь…
– Цвету и пахну, а всё напрасно… А это что, твой?
Она посмотрела на Сашку, и он отвернулся: тётка ему не понравилась.
– Мой.
– А куда ж вы собрались? По грибы ещё рано.
– А ты не видишь?
Иван отодвинул спиннинги, сел на край платформы, свесив ноги, достал папиросу, повернулся к мужикам.
– Как там, на Немыкльском, щука берёт?
– А кто её знает, – отозвался пожилой мужик с большим красным носом. – Нам, чай, не до рыбалки. Мы без отпусков.
Дрезина вдруг пискнула, дёрнулась и, с трудом набирая скорость, потащила платформу. Отец перехватил Сашку за пояс, отодвинул к центру, приказал:
– Сиди на месте.
Мимо потянулись леспромхозовские, похожие друг на друга, покрытые белой дранкой, с одинаковыми палисадниками перед ними, дома, но скоро они кончились и начался лес. Деревья плотно обступили рельсы, их кроны цеплялись за крышу дрезины, за торчащие по углам платформы жерди; скоро позади был виден только узкий зелёный тоннель, и стало казаться, что никакого города вообще не было. Как не было Селигера, театра, чаек, девочки Ани… Сашка сел удобнее, стал смотреть вперёд на расступающиеся перед дрезиной деревья, с любопытством ожидая, что откроется за очередным изгибом дороги.
Мужики, сидя так же, как отец, по краям платформы, курили, глядя по сторонам, думали о чём-то своём, тётка пододвинулась ближе к отцу, прижалась к его плечу, стала что-то нашёптывать в ухо. Сашка дёрнулся, чтобы отец обратил на него внимание, но тот лишь обхватил ладонью его руку. Тётка продолжала шептать, отец улыбался, и это отвлекало Сашку. Он попытался освободить руку, но отец только сжал её ещё крепче и что-то стал говорить тётке. Та засмеялась, отодвинулась, а отец повернулся к нему, сказал:
– Сиди на месте, нам долго ехать. – И, придвинувшись к мужикам, стал что-то обсуждать с ними.
Тётка провела рукой по Сашкиной голове, вздохнула, откинулась на спину, раскинув руки, стала глядеть в голубое, без единого облачка, небо, и Сашка перестал на неё злиться. Она закрыла глаза, и теперь он мог разглядеть её лицо с широкими скулами, вздёрнутым носом, ярко-красными пухлыми приоткрытыми губами.
Дрезина повернула, платформа мотнулась из стороны в сторону, тётка открыла глаза. Сашка отвернулся и стал разглядывать приближающуюся поляну, посередине которой стояла одинокая берёза, потом деревья вновь обступили рельсы, открылась новая полянка – так они долго ещё чередовались, и Сашка незаметно заснул…
Проснулся оттого, что дрезина вдруг остановилась, а на платформу полезли какие-то мужики, здороваясь с теми, кто был на ней. Сразу стало тесно, и он придвинулся ближе к отцу. Наконец все расселись, дрезина пискнула, дёрнулась, поплыла вперёд, оставляя позади длинную улицу почерневших домов, стоящих вдоль разбитой лесовозами дороги.
– Здесь живут? – удивился Сашка.
– Это Немыкли, – сказал отец. – Деревня. Нам с тобой уже скоро сходить.
– А что они здесь делают? – спросил Сашка, глядя на мужиков, – те враз закурили и заговорили между собой.
– Они здесь живут. А работают на делянке, где и я. Если успеем, мы с тобой на обратном пути зайдём. Посмотришь, где я работаю.
Снова деревья обступили рельсы; солнечные лучи, прорываясь сквозь зелёные кроны, полосами скользили по дрезине, платформе, лицам мужиков и Насти, которая всё чему-то смеялась, шепчась то с одним, то с другим; по пути они нанизывали клубы табачного дыма, исчезавшие позади, но их сменяли новые, и это движение казалось бесконечным. Но тут дрезина начала притормаживать, скрипя и повизгивая, и отец, пододвинув на край спиннинги и мешок, спрыгнул, пошёл рядом, потянул Сашку, подхватил на руки, опустил на пожухлую, вытоптанную, испачканную мазутом траву, прихватил вещи, махнул рукой. Дрезина скрылась за деревьями.
Отец вскинул мешок, пошёл от колеи в лес. Сашка заторопился следом, и скоро они вышли на еле заметную тропинку. Та попетляла, попетляла среди белоствольных берёз и редких низкорослых елей и вывела вдруг к невесть откуда появившимся нескольким мощным дубам. Лес сразу посветлел, заполнился пением птиц, жужжанием оводов и диких пчёл. Задрав голову, Сашка засмотрелся на вершину огромного дуба с резными листьями, сквозь которые пробивались солнечные лучи, но отец его поторопил:
– Скоро жор кончится, догоняй.
Он уже спускался по плавно уходящему вниз травянистому склону, усыпанному старыми желудями и листьями, к небольшому озеру, где возле берега стоял плот с воткнутым посерёдке шестом. Отец с ходу прыгнул на него, потопал, поднимая мелкие волны.
– Иди сюда. Посмотрим, удержит ли нас?
Сашка прыгнул на связанные брёвна – плот качнулся, и коричневая вода прокатилась по ногам.
– Придётся мешок на берегу оставить.
Отец поднялся к ближнему дубу, выложил из мешка блёсны, тесак и круг толстой лески и повесил его на сухой сук. Вернувшись, вытащил шест из чмокнувшего ила, оттолкнулся, подождал, пока плот выплывет за камыши, тянущиеся полосой вдоль берега, подгрёб шестом, выравнивая его, сказал Сашке:
– Подожди, я попробую.
Взял длинный спиннинг, окинул взглядом блёсны, выбрал большую, жёлтую, привязал и сделал заброс в сторону берега, под золотистые кувшинки. Стоя на другом краю плота, Сашка наклонился, зачерпнул ладонью воды. Она была коричневой и остро пахла.
– Торфяники кругом, – сказал отец, заметив, как он наморщился. – Поэтому и запах. А рыба хорошая, не пахнет.
Он развернулся, забросил в другую сторону, крутанул катушку, и почти сразу же удилище рванулось, отец резко потянул его на себя и прошептал:
– Есть.
Удилище прогибалось, щука была сильной и не хотела ловиться. Она метнулась на середину озера, потом – к кувшинкам. Плот задёргался, поплыл следом.
– Упрись шестом, – сказал отец. – А то она нас затянет.
Сашка поднял шест, воткнул его в илистое дно, обхватил руками, но плот продолжал двигаться, и отец раздражённо произнёс:
– Не так, вставь шест между брёвнами.
Сашка потянул шест на себя, но тот не вытаскивался, и тогда отец шагнул к нему, отчего плот накренился и вода залила Сашкины сандалии. Одной рукой Иван помог вырвать шест, вставил его, с силой надавив, между брёвнами и, вновь обхватив двумя руками трещащую катушку, стал медленно подматывать, приподнимая удилище, пока из воды не показалась большая острая морда.
– Крюк забыли, – оглянувшись, огорчённо произнёс отец.
Он ещё раз окинул взглядом замершую на поверхности воды рыбу, потом плот и, вырвав шест, нетерпеливо протянул его Сашке.
– Толкайся к берегу.
Сашка засуетился, ткнул шестом в дно и чуть не свалился в воду.
– Не торопись, лучше подгребай.
Отец чуть отпустил катушку – щучья морда скрылась в воде, потом подал вперёд удилище и тут же неторопливо потянул его обратно.
– Уже подустала.
Сашка старательно подгребал. Рубашка и шаровары были мокрыми от стекавшей с шеста воды, но берег приближался.
Отец стал медленно подкручивать катушку, потом быстро прошёл по плоту, размашисто шагнул на берег, одновременно поднимая вверх спиннинг и рывком выбрасывая на траву длинное пятнистое тело, пружинисто изогнувшееся в воздухе. Сашка прыгнул с плота, но до берега не достал, упал в воду, чуть не заплакал от обиды, а отец, откинув щуку дальше от воды, торопливо достал его и вытащил на берег.
– Килограмма на три, – возбуждённо произнёс он и, окинув Сашку взглядом, приказал: – Снимай всё.
Пока Сашка раздевался, он отнёс щуку в тень дуба, придавил обломком пня. Потом разложил Сашкины шаровары и рубашку на солнцепёке.
– Есть хочешь?
Сашка мотнул головой.
– Давай обсыхай. Можешь с берега побросать, а я сейчас быстренько вдоль камышей проплыву. И за щукой присмотри, чтоб не упрыгала.
Отец торопливо пошёл к плоту, сильно оттолкнулся от берега, положил шест и сделал заброс. Пока плот был виден, он ничего не поймал. Потом камыши закрыли отца. Сашка поднялся к дубам, но и оттуда дальний конец озера не был виден, и он вернулся к разложенным вещам, успокоившейся щуке, сел рядом.
Солнце припекало, над водой летали неторопливые стрекозы, лес ещё сильнее звенел от пения невидимых птиц, глаза закрывались сами собой, но уснуть не получилось: вокруг него закружили оводы, и он решил, что лучше бросать спиннинг. Первый заброс оказался неудачным: катушка сорвалась, из лески получилась борода, которую он с трудом распутал, а когда начал вытягивать блесну, та зацепилась за корягу. Он походил, подёргал, но отцепить не получилось. Хотел сплавать, вошёл в воду и сразу же провалился в ил, из которого с трудом выбрался. Оставив спиннинг на берегу, вернулся к дубам. В их тени было прохладно. Вновь появился плот, и Сашка стал наблюдать за отцом, но жор, наверное, уже кончился.
Потом плот опять исчез, уже под ближним берегом. Сашка стал собирать жёлуди, попутно придумывая, что из них можно будет сделать, и не заметил, как причалил отец. Подбежал к плоту. Отец выбросил на берег двух щук, но они были явно меньше первой, воткнул посередине плота шест, спрыгнул сам. Подхватив под жабры щук, отнёс их к первой в тень, спросил:
– Ты крапивы нигде не видел?
– Не видел.
– Пошли поищем.
Они обошли весь берег, но крапивы не нашли, нарвали осоки, смочили водой и накрыли ею рыбу. Отец снял мешок, развязал, разложил под дубом припасы, сказал:
– Давай поедим. Жарко уже. А ты почему не бросал?
– Зацепил, – сказал Сашка.
– Поедим – отцепим, – вяло произнёс отец, глядя на щук. – Как думаешь, на котлеты хватит?
– Хватит.
– Значит, слово мы с тобой сдержали, – весело сказал он.
…После еды выходить на солнце совсем не хотелось. Они прилегли в тени, и скоро отец захрапел.
Сашке спать расхотелось. Он прошёл к озеру, с трудом вытащил шест, поплыл к коряге. Отцепил блесну, бросил пару раз, потом положил спиннинг, нырнул с плота, проплыл к кувшинкам, понюхал жёлтый цветок, вернулся обратно, вскарабкался на плот. Мигом слетелись оводы, и, отмахиваясь от них, он торопливо поплыл к берегу. Надел уже пересохшую рубашку, разостлал рядом с отцом шаровары, лёг на них и закрыл глаза.
…Хорошо было на Селигере: напекло солнышко – перевалился за борт, поплавал, вылез обратно; ветерок обдувает, оводы не летают, сидишь, блаженствуешь, на поплавок смотришь. Задёргался, ушёл под воду – тащи. Не такая, конечно, рыба, как сегодняшние щуки, зато много и не скучно… А вечером во дворе с пацанами и Аней картошку на костре пекли. Вкусная картошка. Аня снетков приносила, это такая рыбёшка маленькая, вкусная. Как семечки. Таких на удочку не ловят.
А ещё она говорила, что в Селигере русалки и водяные водятся, только они близко к берегу не подплывают, озеро ведь большое. И что на островах, которых там видимо-невидимо, всякие звери живут. И даже плохие люди, которые с войны остались. И разбойники. У Ани отец в рыбохране работает, по озеру на лодке моторной ездит, он их с Сашкой как-то прокатил. Втроём они доплыли до большого острова, на котором медведь живёт, и даже походили по берегу, шишек сосновых насобирали. И когда там вдвоём гуляли…
Кто-то толкнул Сашку в бок, он открыл глаза.
– Пора собираться, Санёк.
Отец встал, потянулся, скинул брюки, разбежался и прямо с плота, уткнувшегося в берег, нырнул в озеро. Размашисто выбрасывая руки, поплыл к противоположному берегу. Доплыл до кувшинок, развернулся, довольно пофыркивая, так же энергично и высоко выбрасывая руки, поплыл обратно. Возле плота попытался встать на дно, но тут же, выругавшись, ухватился руками за брёвна.
– Так и засосёт…
Вылез на плот, блестя загорелым телом с выпирающими мышцами, оглядел озеро, поднял голову.
– Освежись, Санёк, да двинемся.
– Больше ловить не будем?
– Жарко, не будет больше клёва до вечера. А нам надо ехать, дрезина уйдёт. – Он взъерошил Сашке волосы. – Мы с тобой как-нибудь ещё сюда приедем. Осенью. Тогда не так жарко и щука жадная. Не расстраивайся.
– Я не расстраиваюсь, – сказал Сашка.
– Тебе здесь понравилось?
– На Селигере лучше, – после паузы ответил он.
– Ну ты сравнил.
Отец стал собирать вещмешок.
– И туда как-нибудь ещё съездим.
Сашка постоял в раздумье, потом спустился к плоту, сбросил рубашку, так же, как отец, нырнул, но перелететь, как он, камыши не смог, вошёл в воду между ними и поцарапался почти до крови. Попробовал плыть размашисто, как отец, выпрямляя руки, но скоро устал и повернул обратно.
– Ничего не забыли?
Отец огляделся, на дно мешка выстелил осоку, уложил щук, затянул узел.
– Надо будет потом крапивы найти, переложить.
И неожиданно пошёл в обход озера.
Сашка промедлил, потом торопливо нагнал отца, спросил:
– Мы же с другой стороны пришли?
– Правильно, мы пришли со стороны Немыклей, а идём к Ликовцам. А между ними как раз делянка, там я работаю.
– Мы туда идём?
– Там дрезина. И трактор мой. Хочешь прокатиться?
– А дашь? – оживился Сашка.
– Проедешь, – пообещал отец.
Они миновали дубы, дальше деревья были меньше, но стояли гуще. В тени их крон не надоедали оводы, да и жары не ощущалось. И пахло можжевельником, мхом. Откуда-то издалека ветер принёс слабо различимый, чуждый остальным запах и следом – еле слышный рокот. И унёс дальше, в сторону невидимого озера.
Сашка оглянулся: теперь уже и дубов совсем не видно. Он вздохнул, вспомнив, что не придётся похвастаться перед друзьями выловленной щукой, и торопливо догнал отца.
…Сначала звук работающего трактора, а потом и резкий запах солярки незаметно вытеснили остальные звуки и запахи. Они с отцом вышли на безлесное, перепаханное гусеницами, устланное сломанными ветками пространство, на дальнем краю которого визг пил чередовался с рокотом трактора-трелёвочника и с шумом падающих деревьев. Отец оглянулся, подождал Сашку, сказал, обводя рукой это расчищенное место: