Будни ваятеля Друкова

Вдоль обочин широкой дороги, по которой двигались Денис и Миня, слева и справа, в один ряд расположились нищие, обездоленные, ограбленные, обманутые – лишние люди. Они устроились на ящиках, на кучах тряпья, на корточках, на телах умирающих, отбывающих отсюда, скорей всего, в лучшие миры. Скорей всего, таковых были многие миллионы и даже гораздо больше, несколько миллиардов, если вести их подсчёт… во всемирном масштабе.

Что уж, потупив взоры, скрывать позор тамошней Планеты? Пора уже резать правду-матку, говорить прямо о том, что есть. Но ведь не Земля же сотворила Великое Зло, издеваясь над нелепыми понятиями и символами «братство», «равенство», «свобода». В данном направлении двуногие твари постарались, подсуетились… И в этом мире не просто погрязла Разгуляндия, но и вышла на «передовые» позиция, доведя свой народ до критического состояния.

Чего стоили одни только грабительские кредиты, которые не в состоянии были погасить не только нищие, дети трубопроводов, но и просто бедные и даже те, кто с большой натяжкой можно считать чем-то отдалённым похожим на средний класс.

Раздосадованный Друков не знал, как освободиться от постоянно весёлого и одновременно злого парня с тачкой, психически больного человека из самых нижних слоёв населения Разгуляндии, из этакой своеобразной касты Неприкасаемых.

Вроде, Друков даже по пути следования наблюдал, как кое-где оживают вампиры, палачи, воры, разбойники и прочая нечисть, из-под земли медленно, но уверенно на белый свет… выгребаются.

Денис Харитонович справедливо и на полном основании предполагал, что уже через сутки-двое такого их похода, он просто погибнет, перестанет существовать физически. Правда, Друков пошёл на хитрость, которая ему частично удалась. Он сказал, что уважаемая доктор философских наук госпожа Коромысло наставительно рекомендовала обязательно останавливаться в дороге, чтобы знакомится периодически с её замечательной книгой. А для того, чтобы это делать, необходимо что-то есть. Ведь мёртвый не сможет прочитать не единой строчки.

На какое-то время Миня задумался, чего раньше, по всей вероятности, с ним никогда не происходило, и решил, что Друков прав. Он тут же добыл в кустах можжевельника двух больших ящериц, которых они тут же с аппетитом съели без соли и хлеба. Денис Харитонович очень игриво погрозил пальцем своему сопровождающему и справедливо заметил, что Миня – никакой не глухонемой и не такой уж конченный недоумок, каким желает показаться.

Миня хотел было произвести левой рукой прямой короткий удар в челюсть господину скульптору, но внезапно передумал, широко улыбнулся и сказал: «Гы-гы-гы!». Наверное, находился в добром расположении духа.

Пришлось с помощью Мини достать огромный фолиант из тележки, приспособить его на штабеле из шпал, неизвестно откуда здесь взявшихся. Сразу же обратил внимание на первую страницу, которая открывалось обращением Задорнова Теннисиста, главным образом, к детям трубопроводов. Шрифт был очень мелким и убористым, что-либо прочитать почти не имелось возможности.

Даже зоркий Миня пожал плечами и широко улыбнулся. Невероятна была и глубина его оскала. Денису Харитоновичу показалось, что он увидел в желудке попутчика и провожатого почти пережёванные куски недавно съеденной ящерицы. По-прежнему в огромной книге можно было прочитать только сам заголовок: «Обращение его величества президента Разгуляндии к народу страны».

Но вдруг мелкие буквы, будто сигаретный пепел с лысины проходящего некурящего гражданина под балконами, стал сдувать лёгкий ветерок. На странице отчётливо появился жирный контурный рисунок: огромный кукиш.

– Понятно, – пробормотал Друков, – это только вступительная часть. Дальше всё будет ясно. Я в этом не сомневаюсь.

Действительно, вторая страница прояснила всё. На ней тоже красовался контурный рисунок, но наполненный более четким и определённым смыслом. Это был огромный мужской половой член, он тоже предназначался для детей трубопроводов и для тех, кто скоро должен будет пополнить их ряды. А дальше всё чередовалась: фига – пенис, кукиш – фаллос и всё в таком же духе, на всех почти восемнадцати тысячах страниц.

Но всё довольно просто читалось. Власть останется не в руках уже давным-давно уничтоженных профсоюзов, а в лапах различных партий, олигархических кланов, воров и разбойников, а так же иностранных проходимцев разных рангов и уровней. А нищим и тем, кто принципиально не считает себя таковыми, ловить нечего. Всё уже давным-давно разделено теоретиками и практиками, диктаторами от научного и практического демократизма на «простое» и «сложное». Последнее и, к тому же, немногочисленное процветало и процветать будет.

Вовремя и стремительно Друков понял самое главное: читать здесь нечего. А это означало, что в дальней и нелёгкой дороге больше не ожидается ни коротких отдыхов, ни завтраков, ни обедов, ни ужинов. Ведь не до такой же степени Миня несмышленый, чтобы ни понять простоты самой идеи диктатуры научного и практического демократизма.

Лукаво подмигнув Мине, Денис Харитонович собрал последние, ещё имеющиеся в его теле, физические силы, и приподнял над собой фолиант. С большим удовольствием и непомерным азартом скульптор опустил его на голову Мине. На несколько минут с помощью этого неожиданного действия Друкову удалось отключить своего попутчика.

Этого оказалось, вполне, достаточно для того, чтобы добить доверчивого и открытого душой Миню железнодорожной шпалой среднего размера.

Добрые и заботливые дети трубопроводов принесли из ближайшего посёлка, состоящего из землянок, штыковую лопату. Торжественно вручили её Друкову и с любопытством смотрели, как Денис выкапывал глубокую могилу для своего, можно сказать, недавнего друга, и навзрыд плакали вместе со скульптором. Но когда Друков им громогласно объявил, что денег у него в наличии не имеется, то дети трубопроводов сразу же повеселели и отобрали у Дениса Харитоновича лопату, а заодно и тачку.

С некоторым презрением, плюнув по паре раз в сторону ваятеля, они организованным отрядом и почти строевым шагом удалились прочь. Их было не так уж и много, по численности около мотострелкового взвода, почти тридцать человек, не считая ветхих стариков и старух, да и грудных детей.

Кстати, находясь на руках неспокойных мамаш, малыши тоже, как могли, так и ругались матом. Что ж, подрастут, и научатся многому. Талантливый народ, но порой чем-то озабоченный, терпеливо находящийся во внутреннем, молчаливом и мысленном протесте. Но внешне босоногие господа и дамы виду не подают, что чем-то не довольны…

Он сбросил тело Мини не в такую уж и глубокую яму, но, вполне, подходящую для того, чтобы дать возможность своему недавнему попутчику быть тщательно и успешно зарытым. Ничего страшного. Друкова никто и ни в чём не заподозрит. Да и было бы кого жалеть. Миня, всего лишь, один не из самых лучших и ярких детей трубопроводов. А он, Друков, всё-таки, представитель творческой интеллигенции.

К тому же, если смириться с тем, что он теперь житель Разгуляндии, то ведь и не простой, а с особенными заслугами перед новым отечеством: Лауреат государственной премии и Кавалер Ордена Задорного Теннисиста Третьей степени. За отсутствием лопаты, которую конфисковали вместе с тачкой дети трубопроводов, Денис Харитонович зарыл своего недавнего провожатого, вернее, попутчика руками. Работал ладонями быстро и сноровисто.

Вместо надгробной плиты на могильный холмик Друков с большим трудом, но водрузил огромный фолиант в кожаном переплёте. Кое-где её края присыпал землёй, без лопаты, с помощью ладоней и пальцев. Получилось красиво. Но только он это сделал, произвёл полезные и гуманные действия, как книга о диктатуре научного и практического демократизма на его глазах удлинилась и расширилась в несколько раз и стала мраморной плитой.

Даже и слова на ней большими золотыми буквами были выбиты: «Михаил Терентьевич Куровальсов, лидер национально-освободительного движения детей трубопроводов». Время рождения и смерти в краткой могильной информации не указывалось. Вместо них имелась лаконичная запись теми же, золотыми буквами: «Вечно живой». Ни больше, ни меньше.

Но память такого замечательного человека Денис Харитонович просто обязан был почтить. Он, конечно же, снял бы шляпу, но на его голове таковой не имелось. Поэтому он с почтением склонился над свежей могилой своего недавнего проводника и попутчика и ещё, оказывается, видного политического и общественного деятеля.

Стоял перед мраморной плитой, в печали склонив голову. Жаль, понятное дело, что из жизни совсем молодыми уходят такие замечательные люди. Но ведь иначе Друков поступить не мог, он просто вынужден был ликвидировать Миню. Ведь, именно, ему, Денису Харитоновичу стоило продолжать жить, причём, для того, чтобы создавать и создавать шедевры.

Вероятно, в знак благодарности, его добрые мысли оценил тот, кого только что зарыли, в поле, среди великого множества самых разных трубопроводов. Из могилы, из-под плиты вылезла пухлая и крепкая рука Мини. Конечно же, Друков на прощание её трепетно пожал.

Но настроение Денису Харитоновичу немного подпортила мерзкая старуха и одновременно обаятельная госпожа Коромысло, пролетающая над полем. Она нагло и громко крикнула с высоты птичьего и своего собственного полёта:

– Свободу не убьёшь! Да здравствует вечно живой и неповторимый ни в каких вариантах Михаил Терентьевич Куровальсов!

– Да, ты, старая ворона, определись политически! – Друков за словом в кармана не полез. – То ты с партией власти, то пытаешься обосноваться среди явной запрещённой оппозиции! Есть же системная… Если ты популизатор диких нелепостей, так вот и лижи чужие задницы!

Старуха, используя великие и невероятные возможности свободного полёта, стремительно опустила до колен свои панталоны и решила прицельно нагадить на голову скульптора, но, к счастью, промахнулась. То самое, мерзкое и вонючее, вещество шлёпнулось в стороне от основных происходящих событий.

Глядя с некоторой тоской на могильную плиту, Друков тут же экспромтом сочинил и прочитал трехстишье-эпитафию:

– Если зарыли тебя среди белого дня,

значит, спокойно лежи.

Ведь вечно живых не бывает.

– Но тут ты, Дениска, заблуждаешься, – это сказал страшного вида, мешковатый, с огромной зелёно-бурой рожей человек, пусть в помятом и рваном, но в костюме и при галстуке. – Куровальсов ведь и на самом деле вечно живой. Этого агента разных иностранных разведок и активного борца за свободу уже сотни раз убивали и закапывали, а он из-под земли выгребался и продолжал пакостить нормальным людям.

На всякий случай Друков спрятался за ствол осины, растущей неподалеку. Он не сомневался, что от субъекта с мерзкой рожей, не с глазами, а с маленькими щелями вместо них, можно было ожидать чего угодно. Такой не только задушить может, но запросто сожрать живьём.

Тучный и жуткого вида, далеко уже не молодой, мужик присел на одну из шпал, торчащих из общего штабеля. Подобных уродцев никогда в своей жизни Друков не видел. Впрочем, нет. Знавал он одного господина, по внешности почти такого же, писателя-патриота Алексея Барханова. Но тот живёт, причём, безбедно там, в России, витиевато пишет и рассуждает о человеческой душе. Продолжает бредить, как и во времена существования СССР, но гораздо аккуратней, с оглядкой на существующую власть.

Таких господ и поныне там превеликое множество… От имени народа рассуждают о России, опираясь на условно дозволенные «ценности». При любой власти они чувствую себя, как рыба в воде.

Неужели из окон московских квартир и кабинетов умудрились они увидеть, разглядеть страну и её народ? Надо же! Какие молодцы! Сумели же… Но ведь такого быть не может. А-а, понятно! Они постигли суть России, пару десятков раз съездив в командировку, в самую глубинку, и при этом вдоволь начитавшись бредовых и сомнительных философских трудов, всяческой отсебятины таких же кабинетных патриотов, как и они сами.

Причём, ведь строят своё благополучие и стряпают личную «звёздность», опять же от… имени народа. Да чёрт с ними! Ведь каждой козявке – своё время! Муха ведь не слон, поживёт день-два и сгинет.

Но неужели пора ему, Друкову, навсегда забыть о том, что не так и давно он числился гражданином самой замечательной страны в мире, России? Вероятно, да. Придётся, видимо, привыкать здесь, в Разгуляндии, к тому, что, как бы, с ним всегда происходило. Но как же писатель Барханов оказался в этих странных местах? Да и он ли перед Друковым?

– Это ты, Алексей Григорьевич? – осторожно спросил мужика жуткого вида скульптор Денис. – Ты, правда, немного изменился, стал симпатичней, но и сейчас, прошу прощения, далеко не красавец. Так это ты, Барханов?

– С мозгами у тебя, Друков, явно, что-то не в порядке, – с обидой заметил мужик. – Какой там ещё Барханов? Какая Россия? Своих не узнаёшь. Иди сюда!

Денис вышел из-за осинового ствола и направился к сидящему человеку или его подобию среди кучи старых шпал.

Они пожали друг другу руки. Пожилой мужик с жутким зелёно-бурым лицом напомнил кое-что Друкову, разъяснил, что и как. Да, он тоже писатель, но великий и гениальный, гражданин страны Разгуляндия, вышел, что называется в люди, из кошмарной нищеты, из многомиллионного сообщества детей трубопроводов. Он – не кто-нибудь, а Геннадий Феофанович Вий, неподражаемый автор бессмертного автобиографического романа «Я поднимаю веки».

Правда, издана, на всякий случай, эта книга за рубежом, потому многоуважаемого писателя Вия постоянно преследует Задорный Теннисист, его окружение и предшественники. Ведь они категорически против того, чтобы что-то там вякал выходец из самых нищих слоёв населения. Правда, когда Геннадий Феофанович был молодым, тогда дети трубопроводов не имели таких ярких и характерных признаков собственного обнищания. Сейчас обездоленных и голодных гораздо больше… Настало тяжкое время диктатуры научного и практического демократизма.

– Ну, теперь вспомнил, кто я и кто ты? – спросил его Вий. – Не будешь теперь говорить о придуманной стране России?

– Не буду! – твёрдо пообещал Друков. – Я всё вспомнил. Ведь то были, всего лишь, сны о России, но… приятные. А ты по-прежнему живёшь в землянке, на берегу Мазутного озера? Я это понял, Но там ведь даже рыба безобразно воняет.

– Нормальная рыба. Вкусная. Всё чаще на удочку попадается двух- и даже трёхглавая. Мутация, мой друг.

– Какая мерзость!

– Что бы ты в этом, Дениска, понимал! Ну, всё! Довольно кукарекать! Пошли в наш славный посёлок. Осталось идти не так уж и много, каких-то триста-четыреста километров. Это расстояние мы махом преодолеем.

Поначалу они спокойно и без приключений шли среди лабиринтов, состоящих из самых разных трубопроводов. Но когда они вышли на пока ещё свободное от всех этих безобразий пространство, то сразу же неожиданно попали под ракетно-артиллерийский обстрел. Их даже бомбили с самолётов, но немного и, можно сказать, бережно.

Вероятно, Задорному Теннисисту, сидящему в плавках, расшитыми и украшенными бриллиантами, на золотом троне с початой бутылкой гавайского рома, срочно через специальную связь сообщили важную новость. Спутниковая разведка обнаружила между двумя трубопроводными системами негодяев, которых надо бы ликвидировать, пока имеется такая возможность. Ведь трубопроводы обстреливать нельзя, да и посёлок, в котором они живут, тоже не хотелось бы.

Правда, при желании и в другое время и Вия, и Друкова можно запросто убрать, ликвидировать любым обычным способом. В Разгуляндии, стране истинных патриотов и настоящих либералов, не место таким капризным негодяям, как Вий и Друков.

Писатель и скульптор шли неторопливо, постоянно делая привалы и питаясь вкусными и жирными дождевыми червями. Во время короткого отдыха мудрый и опальный писатель (значит, на самом деле, патриот) Геннадий Феофанович терпеливо рассказывал своему молодому другу, в чём заключается смысл нормальной человеческой жизни и что такое «свобода» «равенство», «братство».

Вий даже предположил, что, возможно, ошибается в том, что Миня, то есть Михаил Куровальсов, иностранный шпион или агент. Кто его знает? Вполне, допустимо, что он, на самом деле, истинный борец за свободу и нормальное существование нынешних нищих, то есть детей трубопроводов. Но в том, что он вечно живой, сомнений у него не имелось никаких. Не один раз Куровальсов ещё даст знать о себе.

– Ты знаешь, Денис, только абсолютному параноику кажется, – выразил свою точку зрения Вий, – что все происходящее в Разгуляндии – сплошной абсурд. Скорей всего, это жуткая реальность, которой не должно существовать нигде и никогда. Но ведь существует!

– Частично я согласен, что между реальностью и абсурдом иногда очень трудно провести границу, – задумчиво произнёс Друков. – Да и завтра может показаться нелепицей то, что сегодня считается неоспоримой истиной.

– Я всегда предполагал, Друков, что ты разумный человек и многое понимаешь… Но только молчишь себе в тряпочку, не протестуешь. Впрочем, и я уже преобразился, сделался не тот. Устал доказывать недоумкам, что разумом они не обладают.

Далее он стал рассказывать то, о чём хотел изложить в своей, можно сказать, бессмертной книге «Я поднимаю веки».

Так получилось, что в Разгуляндии уже около полвека и особенные в последние тридцать лет с лишним чётко наблюдалось две реальности. Если сказать проще, то это две страны: одна, великая, но нищая, обездоленная, ограбленная и обманутая; другая – маленькая и ничтожная, жирующая на крови и костях подавляющего большинства…

Парадоксально то, что они, всё же, пересекаются, но при этом являются разными… чуждыми друг другу мирами. А ведь совсем скоро они потеряют свои точки пересечения, сольются, став единым целым, да так, что всем чертям и двуногим свиньям у Большой Кормушки будет тошно. В этом Геннадий Феофанович тоже не сомневался.

Тут уж, как ни крутись, а победит большинство, то есть нищие и бедные, проще говоря, дети трубопроводов и огромная масса людей, которые не считают себя таковыми и ещё надеются на нелепое… светлое будущее.

В данном случае, почти каждый всегда вправе посочувствовать «простым» людям страны и, в большей степени, самим себе, пополняющим ряды голодных и бездомных оборванцев, униженных, оскорблённых, ограбленных, доведённых до явного рабства. Очень неразумные и доверчивые люди едва-едва существуют, но верят в какое-то неопределённое и очень-очень далёкое положительное будущее.

Но, вместе с тем, писатель Вий несколько раз умышленно повторил, что в Разгуляндии свершается то, что можно и нужно считать жестоким и кровавым абсурдом. Но ведь он здесь не только реален, но и процветает.

Зловещие и стремительные реформы самых последних лет, проведённые его величеством Клюкиным, то есть Задорным Теннисистом, и его подельниками, в поруганной двуногими бесами стране, безумно оригинальны. Основная часть народа уже не сомневалась в том, что истоки таких новшеств, объявленных, почему-то, демократическими, берут своё начало, вероятней всего от пыточных камер самых разных иностранных разведок. А вот теперь они уютно и беззаботно расположились в кабинетах самых главных чиновников, то есть компрадоров, воров и разбойников.

– Верховные палачи, политики и олигархи, нашей несчастной страны, – сказал Геннадий Феофанович, – всех мастей и скоростей безбедно жируют и обильно и регулярно прикармливаются бандитами и преступниками. По сути, мерзкое и обнаглевшее меньшинство уничтожает народ богатой, а для подавляющего большинства, бедной и несчастной Земли. Я долго ждал, когда кто-нибудь поднимет мне веки, но никто этого не сделал. Я набрался смелости и самостоятельно открыл свои глаза.

– Об этом лучше громко не говорить, Геннадий Феофанович, -0 предупредил его Друков. Тебя могут услышать. Да мы ведь и не сможем противостоять бандитам с их круговой порукой. У них великое множество вооружённых лакеев.

– Ну, передохнули, Денис, немного, и пойдём дальше, – Вий поднялся, вставая с одной из бережно брошенных ржавых труб, по-хозяйски сваленных в овраг. – Эти свиньи загадили всё! Берут, что плохо лежит, превращая страну в развалины. Они называют фирменный разбой бизнесом. Никакого… такого вот бизнеса не должно быть в нормально стране. Всё принадлежит тем, кто нынче нищ и беден, и точка!

Друков тоже встал на ноги. Он знал, что их разговор продолжится и по дороге. Ведь теперь они шли не наугад, а в тот посёлок, где проживают. Конечно, Денис мог бы даже и не слушать подобных рассуждений. Ведь он – процветающий скульптор, и, как-нибудь, на пищу, одежду и всё прочее сможет себе заработать, но теперь в этом абсурде, в котором он, получается, всегда существовал,

Но сейчас Денис Харитонович начал осознавать, понимать, что идёт планомерное и наглое разграбление страны и её народа. Причём, не только Задорный Тенннисист, Игнат Игнатьевич Клюкин, но и мерзкие существа, подобные ему, утверждают, что так и должно быть.

Во многом Друков верил Вию, но молчал, большей частью, находясь, всё-таки, в некоторых сомнениях.

– Если ты не до самого конца доверяешь моему мнению и книге, в которой я всё изложил, – серьёзно заявил Вий, – то послушаешь, что тебе сейчас скажут говорящие деревья.

– Опять ерундистика полная! – удивился сказанному Друков. – Какие ещё, говорящие деревья?

– Самые обычные. Это сосны, которые в предыдущей жизни были людьми. Они всё видят и знают. Я часто прихожу сюда и советуюсь с ними по многим политическим вопросам. Ты знаешь, Денис Харитонович, они очень мудры.

В небольшую сосновую рощицу, Друков вошёл вслед за Вием, озираясь. Он ведь до сегодняшнего дня нигде и никогда не встречал говорящих деревьев.

Самым разговорчивым среди всех деревьев оказалась сосна среднего возраста и мужского пола по имени Валера. Собственно этот мужчина-дерево больше всех и говорил. Нет сомнения в том, что он пользовался здесь, в своём хвойном коллективе, большим уважением.

Программа политического и экономического устройства будущего государства, которым, как и должно быть, в самой ближайшей перспективе к власти придут не партии, не кланы, не бандитские группировки, а самые активные профессиональные союзы. Вот, именно, через них должны происходить разного рода выборы и референдумы. Деятельность так называемых крупных отечественных и зарубежных бизнесменов, проще сказать, олигархов, обязаны оценивать суд и прокуратора.

Самое гуманное и справедливое, что можно было придумать в этом направлении – это обязательный процесс возвращения государству и народу всего награбленного ворами, бандитами, олигархами, чиновниками и теми, кто путём переворота и узурпации власти довёл народ страны до нищеты, лишил его не только элементарных прав, но и возможности по-человечески существовать.

– Смертная казнь и пожизненные сроки здесь обязательны, – заметил Валерий. – У них нет жалости к детям трубопроводов и, в целом, к народу, значит, палачей и бездельников не стоит беречь. Они не нужны ни народу, ни государству. Дорого обходятся их «шалости». Нормальные люди всегда травят тараканов, и это не считается преступлением или ярким проявлением антигуманизма.

– Да и разницы в заработных платах и разного вида доходов в двести-триста раз быть не должно, – заметил Вий. – В четыре-пять раз допустимо, но не больше. Следует строить социализм, но без всяких там партий и прочего абсурдного сброда… Только через профсоюзы люди могут выражать своё мнение.

– О чём вы говорите, господа? – возразил Друков. – Во всех городах и посёлках правят ставленники олигархов, бандитов и грабителей из столичного города Труба.

Но тут в сосновую рощу вошёл Миня, то есть защитник гражданских прав детей трубопроводов и, в целом, всего народа страны Михаил Терентьевич Куровальсов. Стряхивая руками пыль с пиджака, он коротко рассказал о том, что будет происходить в самое ближайшее время. Отрылся, всё-таки, выбрался из довольно глубокой могилы.

Между столицей Труба с её окрестностями и основной огромной территорией в силу природно-климатических катаклизмов образуется широкий морской пролив. Бандиты, олигархи и главные чиновники-кровососы будут территориально отделены не только от трубопроводов и сырьевой базы Разгуляндии, но и от основных вооруженных сил и мест расположения стратегических ракетно-ядерных точек и баз.

Вмешательство иностранных «благодетелей» в процесс построения нормального человеческого общества в Разгуляндии дорого им обойдётся.

– Нам есть, господа и товарищи, чем ответить на происки международной буржуазии, – сурово, но относительно с обаятельной улыбкой, сказал Куровальсов. – Они быстренько закончат войну, не успев её начать. Есть у нас такое оружие…

– Иначе в подобной жуткой ситуации и не должно происходить, – заметил Друков. – Мы обязаны защищать нашу родину.

– Это верно, – подтвердил Вий. – Имеются у нас и настоящие, а не столичные генералы. Я говорю о таких военных начальниках, которые готовы встать на защиту интересов детей трубопроводов и всего народа пока ещё не до конца разграбленной страны.