- -
- 100%
- +
Пророки из поднебесья
Давным-давно это случилось. Так давненько-то, что до начала строительства Комсомольска-на-Амуре добрых девяносто лет с малостью оставалось. Но мысли-то вот славный такой город сотворить, поставить на берегу великой реки Дальнего Востока и всей России ещё у царя батюшки имелись.
Примерно так и писалось в замыслах добрых: «Да чтобы там корабли строились разные и птицы железные, что самолётами у нас называются, а за границей заморской – аэропланами». Надо вам сообщить, что на месте будущего города, ещё ранее гораздо, в конце девятнадцатого века мужики, понятно дело, со своими семействами, из Пермской губернии принялись избы строить, и несколько домов умудрились за год-то и срубить. Потом, дальше и больше, и село образовалось.
Они по понятной причине окрестили его Пермским. А как же иначе-то? Ведь с тех дальних западных краёв сюда и прибыли, по суше – как бог дал, а по Амуру – на плотах добирались. Благо, что по нему к этому месту плыть приходится по течению.
Переселенцы уже через год-два справно на новых землях прижились, потому, как без дела сиднями не сидели. Огородами помаленьку занялись, скотину выращивали всякую, зверя добывали, рыбу ловили, к заготовлению дров для проходящих пароходов приступили… Одним словом, спустя рукава, не трудились, не желали житиё свое устроить-то абы как.
Потому и счастливо жили. Ведь там, где достаток имеется, понятно дело, не только переизбыток-то, излишек всяких вещей и продуктов, там и радость приживается, какая ни какая. Но сказ, однако, не об этом.
Проживал, не бедствовал в том селении парень, молодой ещё совсем, вроде бы, его Пантелеем называли. Так-то он считался ничего человеком-то среди приезжего народа, полезным для людей, работящим. Где по ягоды сходит, когда и сохатого завалит, да и рыбу лавливал всякую и разную…
Но вот беда, мечтательный больно был. То ли мамка после его рождения уронила сыночка на пол, то ли ещё что-то произошло. Не ведаю. Но вот он такое иной раз выговаривал, сочинял, что иные-то, мужики, даже бывалые, крестились: «Свят, свят, свят!.. Чур, меня!»
В утверждение ставил, для примера скажем, что он, дескать, во время путины-то кетовой чудище огромное в Амуре видывал, пудов на десять: голова великая, что сундук, глазищи большие, будто деревянные поварёшки. А усища такие, как сразу у семи пароходных лоцманов… и всякое подобно. Говаривал, будто плывёт это страшилище за ним и грубым голосищем требует: «А, ну-ка, Пантелей, угости-ка меня рыбкой!».
Может, и не говаривало оно, это чудище, парню-то ничегошеньки совсем, а так ему поначалу-то со страху, на первой путине, почудилось. Но вот то, что Пантелеюшка совсем не обманывал никого и в разуме находился, когда про это рассказывал, мужики только после узнали. Точно ведь водилось и ныне живёт такое существо в водах Амура.
Из Татарского пролива за кетой часто идёт во время путины. Оно тоже есть очень хочет. Живое ведь. А зовут этого большеного тюленя белухой. Неправды, получатся, тут ни какой не определятся. Просто напросто, Пантелей с самого начала наблюдательней других-то переселенцев оказался.
А случай с ним вот такой непонятный произошёл, что, может быть, и вы за правду не посчитаете. Спорить и убеждать никого не стану. Хочется – верьте, а не желаете, то и не надо. Тут уж, как говорится, дело хозяйское. Но что было, то было. Шила в мешке не утаишь, как люди говорят. Оно острое и колется даже через рогожу.
Так ведь – и правда. Один услышит, другой – повторит. А там глядишь, о том, что произошло, полмира уже знает.
Но иногда случается, что быль вдруг сказкой ставится. Может быть, кому-то выгодно это. Ну, да ладно, мы не жадные. От того не обеднеем, если кто-то себе на голову чужую шляпу наденет, и скажет: «Моя!».
Мы тут просто посмеёмся и скажем ему: «Носи, друг! Коли ты уж посмел присвоить чужое, то не теряй». Чего уж там. Если иной корове нравится седло резвого скакуна, то пусть уж и носит, и гордиться собой.
…Как-то застудился Пантелей на охоте на кабана: голова кругом, жар в теле… болезнь пришла к нему, одним словом. Но вот и оставили его одного-то в избе… выздоравливать. Остальные все при деле, как водится. Мужики и парни на промыслах разных, а бабы с детьми по грибы подались.
Но он вот остался, почти что, один одинёшенек на всё село – отварами хвойными из трав разных своё здоровьишко в порядок приводил, клюквенным питьём да медком диким, который бортническим-то называется.
Коли уж так вышло, то наказали ему и всё селение при помощи, имеющейся в избе берданки оберегать от всяких разных бродячих бандитов.
Оно ведь и на самом деле редко, но бывало, захаживали в село разные там бродяги китайские, да и русских хватало. Но уходили, убегали, практически, без поживы. Причина ясная. Пермяки – народ крепкий и не особенно-то сговорчивый, на мякине их не проведёшь.
Это нынче народ-то больно уж шибко уважает во всякие игры компьютерные играть. Да и, вообще, многие граждане страсть, как любит, чтобы их обманывали и мошенники организованные, и кампании различные, и чиновники государственные. В старину-то люди гораздо мудрей проживали, смекалистей, что ли.
Вот когда, он в доме-то на пару со своим недугом остался, в скором времени, после ухода по делам важным почти что всех односельчан, услышал, что собаки-то сначала залаяли громко, а потом и притихли. Шаги чьи-то во дворе распознал. Встал с полатей – и к берданке шагнул. Но не получилось никак её в руки взять. Вот беда-то, словно окаменел. Дальше идти не может, да и не хочет почему-то. Руки и ноги совсем его не слушаются.
А тут дверь в избу растворятся, и входят в горницу три бородатых старца, в изношенных одёждах не понятных, с котомками за плечами, кланяются ему. Здорово живёшь, мол, хозяин здешний.
– Приюти,– говорит один из них, самый длиннобородый и старый,– посидим, часок-другой у тебя, отдохнём от дорог дальних. Может, и попотчуешь чем, коли не жалко.
– Чувствую, что люди вы добрые, без злого умысла,– ответил Пантелей.– И мы все тут странников не обижаем. Не хорошо это – на слабых людях злость свою срывать. Но как же я вас накормлю, напою и баснями потешу, если с места сдвинуться не могу? Видать, ходоки вы не простые, а много познавшие.
– Может, оно и так, – согласился один из них и посох вверх поднял.– Оно, твоё окаменение, потому произошло, что ты к стене шагнул, где берданка висит. Поторопился ты, видать, дело не миром, а боем кровавым решить. Правда, оно и понятно, люди тут всякие бродят-ходят.
После слов старца и его жеста почувствовал Пантелеюшка, что не только здоров и силён, даже более чем прежде, но и сердце его какой-то добротой к миру и теплом наполнилось. И до того радостно жить на белом свете стало ему, что он даже, обиду потерял на Дуняшу, которая не только замуж на него идти не согласна, но и знаться с ним не желает.
Накормил он странников борщом с мясом кабаньим, лепёшками пресными с вареньем брусничным, о селе своём много доброго рассказал, о делах текучих. Но более всего-то он сам гостей чудных рассказы дивные слушал – о странах дальних и городах, о Господе Боге, что не на облаках восседает, а живёт всегда, повсюду и во всём…
Ещё они поведали ему, что и шестидесяти годков не минует, как пойдёт по России смута великая. Брат на брата войной подымется, силы разные власть и добро господнее делить станут, крови немало по стране прольётся…
В грех люди войдут и Бога чтить перестанут. Кто правый, а кто виноватый, не понятно сделается, потому, как многих бес одолеет. Всё нехорошее оттого случится, что люди иные жить богато пожелают, для того трудов своих не приложивши.
Рассказали они и о том, как на страну нашу нападут фашисты, и люди будут защищать свою Родину всеми силами на всех фронтах, а в тылу будут трудиться днём и ночью для скорого достижения победы над врагом не только старики и женщины, но даже и малые дети. Комсомольск-на-Амуре среди других городов и весей будет не из последних.
А потом многое странного, чудного и тяжелого переживёт Город Юности. Будут и великие подъёмы и падения. Даже наводнение случится великое. Но люди отстоят и город, и два завода, где строились и всегда будут строиться военные и гражданские корабли и самолёты. На помощь Комсомольску и его жителям придёт вся страна.
– Страшно и чудно,– изумился Пантелей.– Неужели всё такое, целиком и полностью приятное, глаза мои посмотрят?
– Да как же ты всё это увидишь,– засмеялся старший странник,– если ты к тому времени помрёшь?
– Хоть и в возрасте солидном уже никак будешь,– пояснил второй,– а погибнешь по несчастному случаю – задавит тебя кедром падающим.
– Что ж поделаешь,– вздохнул Пантелей,– от судьбы не уйдёшь. Готов я к любым случаям. Если уж мне такая судьба мучительная выпадает, то уж пускай так оно и будет, как будет. Чего уж там.
– А ты смерти не опасайся, Пантелей,– успокоил парня третий странник.– Не бойся её по одной простой причине-то. В том она заключатся, что вовсе нет смерти. Никто и ничто, и никогда не умирает. Всегда живёт-поживает. Невозможно ведь нигде и никем не быть. Такого не происходит. Ничего не исчезает, а только заново рождается, но только в другом виде и с иной судьбой.
– На сказку все ваши сообщения похожи, – сказал Пантелей. – Хорошо, чтобы так всё и происходило.
– Мыслями и молитвами своими к Богу чаще обращайся, – дал мудрый совет самый старший, – да книгу книг, Библию, внимательно читай. Там всё сказано.
Поведали они Пантелею чудную сказку про его самого.
Она о том, что он снова родиться человеком в мужском обличии и сюда вернётся, уже в новом столетье. Примется он здесь город возводить.
– Не попомните, отцы святые, меня когда-то не очень добрым словом,– признался Пантелей. – Но нелегко мне, тёмному человеку, поверить в то, что вы говорите тут. Мне вот теперь кажется, что сплю я и во сне вас вижу. Так ли это?
– И жизнь, и сон, и смерть,– заверил самый старший из гостей,– всё одно – явность. Потому то, и считай, как знаешь. Но, если желаешь увидеть себя, в новом рождении, то мы можем это устроить.
– Жутковато,– признался Пантелей,– но, пожалуй, по причине любопытства своего, я хотел бы на такое дело взглянуть.
Извлёк самый младший да юркий гость из своей котомочки зеркало с синеватым стеклом, не малое – не большое, на стол водрузил. На подставочке оно надёжной закреплялось, так что упасть и разбиться никак не имело возможности. Установили его старцы так, чтобы каждый сидящий себя в нём мог разглядеть.
Это сейчас мы никаким телевизорам, компьютерам и смартфонам разным не удивляемся, а тогда всё такое чудом считалось.
Но тут надо прямо сообщить, что волшебные вещицы особенные люди во все времена имели в наличии и пользоваться таковыми умели. Тут уж совсем ни какая не сказка. Вас-то, друзья мои, ничем и никак не удивишь.
Вы со смехом возразите, подумаешь, мол, невидаль какая. Да и, по-любому, у дедов-то этих, примерно, японский портативный телевизор на батарейках имелся. И все чудеса.
Ага, чувствую, посмеялись уже вдоволь. А ведь поспешили-то активно улыбаться. Здесь с моей стороны пояснение доскональное необходимо предоставить.
Зеркало-то у странников этих запросто могло показывать то, что делается в мирах разных. Всё можно было увидеть происходящее, где бы, на каких там самых удалённых от нас-то планетах оно не творилось. Узреть через него даже можно было и страны, нашим глазом совсем не видимые.
Кроме всего прочего, когда имелась охота, запросто немало возможностей наблюдалось по такому зеркалу на прошлое и будущее любого человека взглянуть. До таких вот степеней пока ещё наука наша земная не доросла.
Может быть, и дорастёт, если в мире и на самом деле мир будет, без всяких там распрей. Они человеку-то нормальному не нужны. Только богатеям войны-то и нужны. Им всегда чудится, что мало они ещё богатств для личного пользования у мирных стран и народов отобрали да наворовали.
А наши-то, совремённые телевизоры и прочие устройства, только и демонстрируют новости свои про то, что на Земле-матушке имеется. Не более того. Но редко там покажут-расскажут про что-то и другое. И то ведь, большей частью, сплошные выдумки показывают и, по основе своей, страшные. Не интересно такое для мирных и добрых людей. Детям, мне думается, и подавно многое совсем не стоит наблюдать.
Впрочем, я виноват перед вами опять. Снова стал, уж было, совсем другую сказку рассказывать. А потому остановлюсь и вернусь, к Пантелею и к нашим старцам. Ну, так вот… Ударил, значит, один из них об пол посохом – и в зеркале картинки подвижные появились.
Показало волшебно стекло, как на берег Амура, в месте пристани села Пермского, с пароходов «Коминтерн» и «Колумб» молодые люди с рюкзаками, вещевыми мешками и чемоданами по трапам на берег сходят. Все весёлые такие. Кое-кто даже с гармошкой…
Потом, самым что ни на есть крупным планом, да ещё и на стоп-кадре, показалось лицо рыжего, в веснушках паренька.
– Вот это ты, Пантелей, и есть,– пояснил самый главный старец,– только в другом рождении, тоже родом из Пермяцких краёв. Правда, уже зовёшься Валентином, и судьба у тебя совсем иная. Ты город сюда приедешь строить и заводы небывалой величины и значительности.
– Прямо чудо расчудесное получается, – изумился Пантелей.– Хочется поверить, а ведь трудно. Тут уж сами поймите, господа хорошие.
– Имей в виду, что неправды с нашей стороны тут ни на грош не имеется,– заверил Пантелея главный старец. – А кто верует, тот к истине и приходит. Остальные же – впотьмах блуждают. Однако же, и таковых Господь милует, от себя не отвергает…
Посмотрел немного Пантелей по зеркалу волшебному и на то, как заводы на этой земле начнут строиться…
А больше гости случайные не дали-то ему много собой, будущим, любоваться. Не годится на грядущее собственное глаза пялить. Так и с ума можно сойти «Не положено,– сказали,– потерпи, всему своё время. От судьбы никуда не денешься. А она у тебя в следующей жизни шибко счастливой и правильной станет».
На том и расстались они с парнем. Пожелали ему счастья и наказали шибко-то язык не распускать, а то, мол, в специальную психиатрическую лечебницу в Благовещенск или в Хабаровск увезут.
Пантелей, ясно дело, свято пообещал, что без надобностей разговоры такие заводить на людях не возьмётся, а только, когда время назреет к тому. А чего бы кое-кому правду не раскрыть то, когда времечко нужное настанет? И слово данное сдержал.
Поведал он чудную историю одному подпольному большевику на заготовке леса в районе стойбища Дзёмги, что и одновременно Джонгмо называлось. На нанайском языке это означает то ли «берёзовая роща», то ли «деревянный дом». Не столь и важно.
У всяких академиков и сказочников разные переводы словесные на любой счёт имеются. Дело не в названиях. Что же такое «большевик» или, как сейчас говорят, «коммунист»? Ну, это представитель одной из партий.
В то время некоторые граждане страны, что себя большевиками называли, пообещали народу, что все люди будут свободны. Они и станут хозяевами земли, заводов, фабрик и много другого.
Вот те самые организаторы новых светлых событий пообещали людям у богатых всё награбленное отнять и бедным отдать. Но, почему-то, ничего такого не произошло – или не получилось у них что-то, или просто они… пошутили. Отнять-то отняли, а вот куда дели то, что добыли, неясно. Видать, и сами запамятовали.
В то время ответственные товарищи и господа любили пошутить, и сейчас то же самое делают. Но шутят теперь гораздо чаще и ощутимей. Один разок пошутят, и глядишь, новые миллиардеры появляются и миллионеры, а с ними и сотни тысяч бездомных, нищих или просто… бедных. Волшебство какое-то, но, почему-то, в одну… сторону.
Как раз о будущем страны нашей разговор у Пантелея с большевиком и случился. Беседовали они зимой, в 1912 году.
Тогда Пантелею Ивановичу уже исполнилось семьдесят годков. Но старик он крепкий был, ещё работал, правда, как умел. Иные то и молодые так трудиться способностей не имели, да и желания особо стараться не показывали. Многие ждали самых добрых перемен. Примерно, как сейчас. Ждут и верят в сказки. Может быть, где-то оно и правильно.
Надо бы заметить, что Пантелей Иванович добрым человеком был до конца жизни своей. Ко всем приветливо относился. Что касается внуков, то их он баловал. Понимал, что они и есть продолжение его рода.
А женой-то его не Дуняша стала, она ведь ещё в молодые годы в Амуре утонула. Всякое в жизни бывает. Что уж тут скажешь. А судьбу он свою связал с молодой нанайкой Нюрой из стойбища Пиван. Сейчас этот посёлок «Пивань» называется. Буква «мягкий знак» к слову добавилась.
Вот и всё. Люди от такой грамматики лучше жить не сподобились. А с каждым годом и уже веком, получается им всё тревожнее и тревожнее. Правда, не всем, иные так расцвели, что георгины или даже ландыши. Но таковых, прямо скажу, не густо…
Счастливы были, детей воспитывали и на ноги поднимали, да и обжились основательно…
Послушал, значит, рассказ старика Пантелея про будущее людей и всей страны молодой подпольный большевик Пахомов и прослезился.
– Об этом, по всем путям и программам политическим, счастливом времени все мы мечтаем,– заверил он, – и такое… под руководством нашей партии, явное дело, произойдёт. Но то, что ты, старый кулак и эксплуататор, Пантелей Иванович, из ума выжил – есть неоспоримый исторический факт. Ведь такой ерунды нагородил. А ведь всё одно – приятно слышать.
Ухмыльнулся Пантелей Иванович в свою седую бороду и ничегошеньки не возразил. Он-то знал и ведал гораздо более и о себе, и о людях, и о России, чем даже сам вождь мирового пролетариата.
В раздумье он часто перед уходом из нашего мира в иной находился, но не никак не в унынье. Скорей даже, в просветлении. Ведь ведал, верил и знал, что никакой такой смерти в природе и мироздании великом нет и быть не может.
Так вот и я, никакой неправды вам не сказал. Ведь всё и произошло, как старцы Пантелею напророчили. Хорошо ли, плохо случилось, до конца не ведаю, но что было, то и было. А что вот есть, вижу и воспринимаю. Как могу, так и сочувствую всему происходящему. Не сужу никого, ибо грех это.
Оно, может быть, перед вашими взорами совсем иное представляется. Ну, дай-то бог слепым прозреть и глухим слух обрести, а детям малым крепнуть да расти.
Купальный вечер
Пошёл как-то на Амур после ударной работы искупаться матрос с местной пристани по имени Иван. После долгих дневных трудов имел он на это полное право, полномочия и душевное желанье. А человеком он был глубоко не верующим в Господа нашего. К тому же, и языческих авторитетов не признавал. В те времена такое было обычностью среди молодёжи.
Потому и не ведал Ваня, по своему неразумению и незнанию, что тело своё решил омыть в священных-то водах Амура именно в День Ивана Купалы, а по-христиански – Иоанна Предтечи. Да ему-то такое без разницы выходило.
Разделся Иван, получатся, основательно, чтобы трусы лишний раз не мочить.
Свидетелей не наблюдалось. Чего скромничать? Ведь далеко от землянок и бараков ушёл.
Он ведь и не предполагал, что в такой именно день чудеса-то всякие случаются не только с людьми, но, к примеру, даже и с коровами. Но про них я и не собирался рассказывать. А только про Ивана.
Сразу же вам про свои намерения сообщаю и предупреждаю, что глупым он не считался. Просто, мало он книг хороших и добрых прочитал. Наверное, некогда было. Или читал то, что тогдашние умники писали. Правда, они пограмотней нынешних-то. Чего уж там скромничать.
Если те – левая рука одного организма, то теперешние – правая. Но тут понятно даже африканскому льву, что правая рука никогда не будет отрывать от собственного живого тела левую. Если такое произойдёт, то ясно – сумасшествие вырисовывается. А нам такое ни к чему. Любой организм должен заботиться о каждой соей отдельной части.
Да и зря критику навожу на молодёжь тех времён. Нынче ещё смешней варианты встречаются. Юные люди книг толстых и мудрёных не признают, им комиксы подавай. Что же они есть такое?
Да это, для примера, огромный роман Теодора Драйзера «Американская трагедия», но только изложенный на пяти-семи страничках, с десятком рисунков и таковым же количеством фраз. Да и чаще всего такая мура по интернету бегает, в электронном варианте.
Есть и в Америке умные и добрые люди. С этим не поспоришь. Где-то на сто квадратных километров у них там два-три хороших человека встречаются. Впрочем, возможно, и побольше. Кому надо, тот всё пересчитает.
А если же я вдруг не прав в своих мечтах, то можно идти и привычным путём, друзья мои. Давайте каждый день читать историю о Колобке. Она и занимательная, и поучительная, и душещипательная. Её можно годами читать да и перечитывать. И ведь переживаний сколько. Понятно, курица способна считать до трёх. А мы? Ну, давайте, для начала, всё-таки, перечитаем Драйзера.
Слышал я однажды историйку такую. Может, врут, а может, и было. Пришла молодая такая учительница, после окончания университета, где обучают и языку нашему, и литературе, в класс. Ей там преподавать выпало. Как глянула она-то на портреты выдающихся писателёй, то оскорблено заявила:
– Это почему тут, на стенах, физиономии разных бородатых бродяг повесили? Что, они родственники директора школы? Ну, в натуре, не понятно.
– Василина Сергеевна,– вежливо пояснил ей юнец в очках,– да, это ж Достоевский, Толстой и Тургенев.
– Да,– согласилась молодая учительница, – Тургенин пускай висит. Он, вроде как, «Му-му» написал. А эти кто? Не припоминаю таких! Но, может, они и есть в природе. Надо будет мне конспекты полистать. Но всё одно, их лица мне не нравятся.
От таких слов Лев Николаевич, хоть и обожал в свои времена женский пол, прямо с портрета в молодую учительницу плюнул. Да вот беда, промахнулся.
А Достоевского этак перекорёжило, что рамки от портрета в разные стороны разлетелись. Так что, Иван, который-то купаться собрался в Амуре нагишом, ещё, по сравнению с этой учительницей, как бы, почти что академик.
Ну, вот, получатся, зашёл Ванька-то в воду-то и вдруг почувствовал явственно, как кто-то за пятку его схватил. Он сперва на такое внимания не обратил. Вдруг карась какой балуется. Однако, со второго раза его потянули ещё сильней. Тут Ваня и сообразил, что караси не в состоянии в такие мощные царапки играть. Даже кошкам не дано такое.
Собрался он уж на помощь кого попало звать, не смотря на свою абсолютную наготу, но одумался. Перед ним возникла прекрасная водяная девушка и нежно успокоила:
– Не пугайся, Ваня. Я амурская русалка, совсем не хвостатая, а с двумя ногами. Порода у нас такая. Я нормальная девушка, но способности имею и в воде существовать, и на воздухе находиться. А зовут меня обычно – Римма.
– Оно, конечно, приятно познакомиться,– стыдливо признался Иван,– но мне показалось вот, что вы не совсем заметили, что я…это… не до конца одетый.
– Я девушка глазастая. Всё у вас заметила, и оно мне почти понравилось,– успокоила его Рима.– Мы ведь всегда будем друзьями. Кроме того, я хочу стать вашей законной женой. Я, хоть и зеленовата кожей, зато красива до жуткостей.
– Оно верно,– признался Ваня,– вы красивая. И я на вас женюсь. Я, вообще, жениться давно в себе желание наблюдаю.
На том они и договорились.
Но поначалу, понятно дело, они только друзьями сделались. Ничего между ними не хорошего до законной женитьбы не могло и происходить. Русалки ведь тоже сознательные и ответственные тогда встречались. А как ныне всё происходит среди подросшей молодёжи, не ведаю. Должно быть, так же. Да нам с вами, ребятишки, такое и не интересно. Расти надо и ума-разума набираться.
Иван, конечно, решил поддержкой начальства заручиться: познакомил свою Римму почти что со всеми командирами стройки. Не человек, а русалка ведь. Тут добрый совет никак не помешает. Но те, хоть и долго размышляли, к одному мнению пришли. Решили, пускай женятся, если друг с дружкой поладили.
– Я такую бы девушку, с зелёной кожей, не полюбил,– сказал начальник стройки своему заместителю. – Такая красота пугающая, особенно, по ночам.
– Ничего,– ответствовал его заместитель,– мне тут, как раз, ощущается, что очень даже верна пословица, где говориться: «Молодо – зелено».
– Ну, если так, то я им помогу в бараке комнатку получить. Пускай живут на счастье себе и добрым людям. Может, потом и деток народят. Городу молодому такое просто необходимо.
А русалка Римма оказалась трудолюбивой девушкой. Почти, как фея, бетонщицей работала. Очень даже красиво. Она в день три с половиной нормы выдавала. Лопатой раствор лихо мешала.