Сказы мордовского леса

Куйгорож

В одной деревне, но не в нашей, далеко от города, жили два брата. Давным-давно, много лет назад…

Так вот, одного брата звали Кежай, а другого – Пятай. Кто из них был старший, а кто младший – никто не помнит.

Пока Кежай и Пятай молодыми были – сильно дружили, а как женились – решили рядом жить, соседствовать. Но год за годом стали они разлаживаться. Нехорошо это для родных-то братьев, да деваться некуда. Один брат, Кежай, богатеть начал, жена его Цеца, родила ему трех красавцев сыновей. А другой брат, Пятай, никак окрепнуть не мог: жена Акуля детей ему не принесла, а одному дом поднимать год от года все тяжелей и тяжелей было.

Так дожили они почти до самой старости. Кежай своей семьёй жил и с братом знаться не хотел. Пятай силы терял, и как они с Акулей не старались, но дом их все больше в землю врастал, уже и на крыше березки проросли. Яблоньки в саду высохли. Хлев покосился, и только один старый конь там жил, да сквозняк гулял. Конь на сквозняк хвостом махал, словно крестом себя охаживал – вверх-вниз, вправо-влево, вверх-вниз, вправо-влево. Этим, наверное, и спасался.

***

Вот, пришла новая весна. Вывел Пятай коня в поле, воткнул палку-соху в землю, плуг-то тогда даже не у всякого богача был… Вот, воткнул, значит, Пятай соху, а конь стоит, не идёт. Пятай вожжами его стегает, а конь только хвостом открещивается, но двинуться не может – нет сил у старого коня.

Промучился Пятай с конём до вечера и пришёл домой чёрный от горя. Сел за пустой стол и говорит жене:

– Пропадём, Акуля, мы с тобой в этом году. Обессилел наш конь, не могу я поле вспахать и засеять… Осталось мне только трубку курить, а тебе табак нюхать…

– А ты к брату своему сходи, к Кежаю, – говорит Акуля. – Ты много лет ничего не просил у него. Неужели он родному брату не поможет?

На следующее утро пошёл Пятай к брату. Тот его во дворе принял, кислым квасом напоил, а в дом не повёл. Стал Пятай его о помощи просить, а Кежай морщится, не хочет брату помогать. Вернулся Пятай домой – только слезы в бороде принёс.

– Эх, Акуля, не хочет Кежай знаться со мной бедняком, – говорит жене. – Сказал, мол, отдай мне своё поле, я тогда вас буду квасом поить. А с его кислого квасу сытости нет – только живот пучит… Не будет помогать нам Кежай.

И решила тогда Акуля по-своему дело выправить.

***

В те времена в каждой деревне жил знахарь или знахарка. Да и сейчас, бывает, живут, только знать надо – кто… Такой знахарь многое ведает, где травы какие полезные, где вода живая, когда дождь будет и какой урожай случится. Всю деревню на себе держит – то человека вылечит, то из скотины хворь выдует. Но и боялись люди такого знахаря тоже. Тот, кто беду отводит, может беду и наслать. Да, и что нужно знахарю за его работу – не всякий поймёт. У кого золото просит, у кого лишь одно яблочко, кому сам даст горсть медяков, а кого сразу с порога прогонит. Да… боялись таких…

Вот, пошла Акуля к такому знахарю, колдуну… Как его звали не скажу… Повела к нему коня – вдруг колдун слово какое скажет, травки или настоя даст, и у коня опять силы появятся землю пахать.

Приходит к колдуну, а тот на коня даже не сморит. Говорит:

– Глупая баба, старый конь – не больной. Я от болезни вылечить смогу, а от старости нет. Молодость вернуть нельзя.

– Что же делать нам, атя*? Ведь умру я с мужем своим от голода, – взмолилась Акуля. [*атя – в мордовской культуре: дед, старейшина, уважаемый мужчина, хозяин – прим. авт.]

Ещё больше хмурится колдун, да носом сопит.

– Ладно, помогу я тебе, – говорит. – Дай свой платок.

Дала баба ему платок свой, а сама дрожит от страха. Знахарь платок взял, разжёг пучок травы и над дымом платком помахал, к лицу своему поднёс и зашептал что-то.

– Забирай свой платок, Акуля, да на голову его больше не надевай и в церковь его не носи. А что делать дальше я тебя научу…

Вернулась Акуля домой простоволосая и говорит удивлённому мужу:

– Езжай завтра в лес, что за дальним оврагом. Езжай кривой дорогой, той, вдоль которой синие цветы и нет жёлтых. По сторонам не смотри и с телеги не слезай. В середине леса найдёшь дуб, в дубе – дупло, а в дупле – совиное гнездо. Возьми в гнезде яйцо, которое в руку ляжет, заверни в мой платок и привези то яйцо мне…

– Так зачем тебе совиное яйцо, Акуля? – оторопел Пятай. – Скоро утки прилетят, я тебе утиных добуду.

– Делай, что сказала! Из того совиного яйца я нам помощника выведу. Куйгорожа!

Махнул рукой Пятай, подумал, что ума лишилась старуха от свалившейся беды. Всю ночь не спал, думал, что делать…

***

Но на утро запряг Пятай старого коня, сел в телегу и поехал в лес за дальний овраг.

Видит – ведут в лес три дороги, одна прямо заходит – широкая, наезженная; вторая – молодой травой поросла, петляет от пенька к кустику, от кустика к деревцу, словно змея ползёт; и третья такая же, только вдоль второй цветы белые да жёлтые, а вдоль третьей – сплошь синие. Подивился Пятай, вспомнил слова своей старухи и повернул на третью дорогу.

Чем глубже в лес Пятай едет, тем темнее лес становится. Уже ветки за шапку цепляют, и дороги почти не видно. Испугался Пятай, что заблудится совсем, перекрестился со страху. Вдруг видит – свет впереди, поехал туда, а там поляна широкая и лес кончается. Между стволами деревню видать – совсем рядом. Пожал плечами Пятай и поехал домой. А сзади из глубины леса сова закричала, словно смеётся над ним.

Приехал. Вышла к нему Акуля.

– Возьми назад платок, Акуля. Нет в том лесу никакого дуба. Только осины и орешник. Не нашёл я тебе яйца.

Но не оставила баба Пятая. Заставила рассказать все до малейшей подробности и, как была, побежала к знахарю.

– Вот, атя, как все вышло, но не нашёл мой старик дуба с совиным гнездом.

Засмеялся колдун:

– Да кто ж в таком лесу крестится?! Скажи своему Пятаю, чтоб не крестился, а то вовсе не вернётся в следующий раз.

Строго-настрого наказала Акуля Пятаю на следующий день не креститься в лесу. Опять почти не спал Пятай. Страшился он старухиной затеи. Но на утро снова отправился в тот лес.

***

Как въехал в лес, Пятай руки себе вожжами связал, чтоб не креститься и не убежать. Так и ехал. Темно, дико, даже мошкара вокруг не летает… И тут кусты расступились. Смотрит Пятай, стоит его телега на серой поляне, небо сверху ветками закрыто, а на земле трава сухая нехоженая. Посередине поляны стоит дубовый столб, старый, чёрный, весь мхом зарос и только бородатое лицо наверху столба вырезанное – чистое. А вместо рта на том лице – дыра тёмная.

Фыркает конь, назад пятится. Тут из рта-дыры змеиная голова как выскочит! И шипит… Отпрянул конь, заржал отчаянно и начал хвостом махать вверх-вниз, вправо-влево, вверх-вниз, вправо-влево… Страшно захохотала сова над головой, помутилось в глазах у Пятая, упал он в телегу и не заметил как у себя во дворе оказался.

Завела Акуля мужа в дом. Спрашивает, что было, а он молчит. Только раскурил трубку – да стучит по зубам его трубка. Побежала Акуля по соседям, вымолила позы* полкувшина, да давай отпаивать старика. Захмелел немного Пятай и рассказал все как было, только про путь домой ничего не рассказал, потому что не помнил. [*поза – мордовский хмельной квас, сладкое пиво, слабоалкогольный напиток – прим. авт.]

Хоть вечер поздний, а пошла Акуля к знахарю опять. И никто не видит, как она туда идёт, словно что-то людям глаза отводит. Только собаки скулят.

Знахарь сердитый, по двору своему с зажжённой веткой кругами скачет, клекочет да каркает, Акулю на двор пускать не хочет.

– Говорил я тебе креститься нельзя! Говорил я тебе креститься нельзя! Зачем такого коня держите? Отдайте этого коня татарам!

Взмолилась Акуля:

– Да как же мы без коня?! Сразу помрём. Ты скажи, атя, что нам делать теперь? Как Куйгорожа добыть?

Успокоился колдун, подошёл к старухе близко-близко, так близко, что его борода её носа коснулась. Замерла Акуля ни жива, ни мертва, пошевелиться боится.

– Вот что, баба. Завтра последний раз твой мужик за яйцом может съездить. Если снова он или его конь крест явят, то ни он, ни ваш конь живыми из леса не выйдут. Если мужик с телеги на землю ступит – тоже добра не видать. Поняла? Если же сделает всё как надо – привезёт тебе яйцо и сам здоровым будет. Иди домой.

Пришла Акуля домой, сама как ведьма. Начала мужа учить-стращать так, что весь хмель из него вышел. Опять не спал Пятай. Еле дождался утра.

***

Подъехал Пятай к лесу и перво-наперво туго привязал коню хвост к подпруге. Дёргает конь хвостом, а махнуть не может.

Потом связал Пятай руки себе вожжами и поехал в лес в третий раз. Как сомкнулись деревья над головой – только трубку свою крепче зубами сжал.

Выехал на знакомую серую поляну. Торчит на месте чёрный столб. Конь пятится. Пятай вожжи натянул, заставил коня стоять. Выползла изо рта истукана змея, шипит, а конь стоит, и Пятай бледный не шевелится. Обернулась змея вокруг головы истукана и стала стекать кругами вниз, как лента свинцовая. Раз круг, два круг, три… И исчезла змея в земле. Закричала вверху сова трижды, да так громко и страшно, что заплакал Пятай. Задрожала земля, застонал истукан, и вдруг начал толстеть и расти вверх. Мох на нем стал лопаться, с боков то тут, то там метнулись ветки черные, узловатые. Раздались ветки вширь и покрылись густой листвою. И, вот, стоит перед Пятаем огромный древний дуб, лицо бородатое в нем еле-еле в бугристой коре угадывается, а там, где рот был – дупло большое.

Так дивно это было, что Пятай бояться перестал. Тронул он коня и подъехал прямо к дубу. Широкий дуб – как телега шириной. Узлы в коре глубокие, как лестница. Развязал Пятай руки и вожжи на сук закинул. А сам прыгнул на ствол и стал наверх забираться.

Добрался до дупла, заглянул внутрь, а там светло, будто дуб изнутри светится. Видит – на дне дупла большое совиное гнездо, а в гнезде – три яйца: одно золотое, другое серебряное, а третье железное, на самом краю лежит. Пятай от такого чуть трубку из зубов не выронил.

Вынул он из-за пазухи старухин платок, обернул им свою ладонь и к золотому яйцу потянулся. Думает: возьму золотое – продам, хватит на молодого коня, новую соху, корову, да ещё и на козу и гусей останется… Да, то ли рукавом задел старик край гнезда, то ли рука дрогнула, но показалось Пятаю, что железное яйцо прямо ему в руку прыгнуло, а рука сама собой его схватила.

Задрожал дуб, затряслась листва, затрещали ветки, и услыхал Пятай голос нечеловеческий:

– Всё, Пятай, выбрал ты яйцо, уходи с миром!

Ослабели ноги у старика, он кубарем прямо в телегу и свалился. Упали на коня вожжи с ветки, и побежал конь. Оглянулся Пятай, а сзади ни поляны, ни дуба, ни столба чёрного, только простые осины стоят. Посмотрел мужик на руку свою, а в руке у него – платок старухин в узелок свернут, а узелке, стало быть, яйцо прощупывается.

Так и приехал домой, молча отдал бабе своей узелок с яйцом, а сам пошёл в церковь – уж больно ему помолиться захотелось.

***

Вернулся Пятай успокоенный, вошёл в дом, видит – сидит его Акуля на печи, почти не шевелится.

– Я, – говорит Акуля. – буду здесь три недели сидеть на яйце, Куйгорожа выводить, помощника нашего, а ты корми меня и пои, ничего не спрашивай.

Пожал плечами Пятай и стал делать все, как старуха сказала. Три недели Акуля на печи сидит, молчит, только ест и пьет, что Пятай ей дает. Пятай без жены в церковь ходит, народу говорит, что заболела Акуля, поп его пожалел даже – стал без оплаты за Акулино здоровье свечки ставить.

И вот, ночью слышит Пятай, что под Акулей затрещало что-то. Испугался он, что это печка валится, подбежал к жене.

А она говорит:

– Не пугайся, Пятай, это яйцо лопается, высидела я Куйгорожа, принимай помощника!

И тут выскочил из-под неё прямо на пол не то человечек, не то змей, не то сова – глазищи огромные, перья ворохом, а из-под перьев хвост чешуйчатый. Обомлел Пятай, ничего сказать не может. А это и был Куйгорож.

– Кик-пик! Кик-пик! – громко запищал Куйгорож. – Болит моя голова, когда работы нет! Давай мне дело, старик! А если дела не дашь – сломаю тут все, что видишь!

– Да как же не дам? – опомнился Пятай. – Тут столько работы, что сто лет все не переделаешь! Вон, люди уже сеять закончили, а я своё поле ещё и не вспахал. Вспаши-ка наше поле и рожь посей, да постарайся, чтоб рожь взошла побыстрей и поспела не позже соседской…

Подпрыгнул Куйгорож, запищал:

– Не боятся руки муки, а ноги – дороги! Если дело есть, то будет сделано!

И тут он завертелся, зашипел, заухал, обратился вихрем и исчез.

Посмотрел Пятай на печку, а старуха его лежит, спит. И он затушил лучину, да спать лёг.

***

Утром проснулся Пятай, подпоясал голодный живот, запряг коня в телегу, да поехал на поле, посмотреть, как работа идёт. Выехал на поле, глядит, а полоска-то его ровной рожью занята, золотые колоски, как волны на озере, колышутся.

Тут уже не с посевом, а с жатвой спешить пора – того и гляди зерна из колосьев на землю падать начнут! Заплакал Пятай от радости такой и домой заспешил старуху обрадовать.

Вбегает в дом, а старуха навстречу:

– Не шуми, – говорит. – там Куйгорож, наш помощник умаялся, на печке спит.

Как только село солнце и засияли первые звёзды, снова выскочил Куйгорож посередь комнаты. Смотрят на него старик со старухой, радуются. А Куйгорож кричит:

– Кик-пик! Кик-пик! Болит моя голова, когда работы нет! Давай мне дело, Пятай! А если дела не дашь – сломаю тут всё, что видишь!

Переглянулись Пятай и Акуля.

– Дело я дам тебе, Куйгорож, – говорит Пятай. – Рожь созрела, убирать надо, а зерно складывать некуда. Поставь новый амбар, в амбаре сделай короба, собери рожь с поля, намолоти зерно и сложи зерно в короба в амбаре…

Подпрыгнул Куйгорож, запищал:

– Не боятся руки муки, а ноги – дороги! Если дело есть, то будет сделано!

Завертелся, зашипел, заухал, обратился вихрем и исчез. А Пятай с Акулей легли спать.

***

Утром вышел Пятай во двор, а там стоит новый амбар дубовый, внутри короба кленовые – полные золотого зерна. Обрадовался Пятай и стал вечера ждать.

Вечером снова выпрыгнул из-за печи Куйгорож. Снова пищит – дела требует.

– Без дела я тебя не оставлю, – смеётся Пятай. – Спасибо тебе за амбар полный зерна! А теперь сделай нам новый дом, старый-то вот-вот рухнет… Да сделай дом большим, светлым, с сенями, да с комнатами! И чтоб печка была большая с трубой, а не как у нас сейчас – по-чёрному… И чтоб дров был запас на целый год!

Не успел он договорить, как Куйгорож подскочил, запищал:

– Не боятся руки муки, а ноги – дороги! Если дело есть, то будет сделано!

Завертелся, зашипел, заухал, обратился вихрем и исчез. А Пятай с Акулей легли спать.

Проснулись – и не понимают, где оказались. Лежат они в кровати железной, на перине пуховой, посреди богатого дома, четыре окна на улицу смотрят, печь большая белая с пирогами стоит, везде ручники, занавески расшитые, пол деревянный, выскобленный, с дорожками тканными, посреди большой комнаты – стол резной, на столе на платке – хлеба каравай лежит. А с печи из-под занавески хвост змеиный торчит – колечком свернулся, да храп слышен…

***

Радуются Пятай с Акулей. Наконец-то они тоже по-людски жить стали!

Решили они со всей деревней радостью своей поделиться – новоселье справить. Акуля побежала по дворам людей приглашать, а Пятай стал думать, как Куйгорожа вечером озадачить.

И на следующее утро не подвёл Куйгорож стариков: утром весь двор был застелен крепкими досками, на которых стояли столы длинные. Покрыты были столы белыми холстинами, а на них – еда всякая: и мордовская, и русская, и татарская, и заморская… да такая славная, что у барина такая еда разве что на свадьбу или на пасху бывает!

Хороший праздник получился – вся деревня собралась. Пятай с Акулей добрыми людьми были, никто на них зла не держал, поэтому все радовались их счастью.

Даже старый знахарь пришёл. Обвёл острым взглядом Пятаево хозяйство и улыбнулся в бороду. Акуля знахаря сразу под руку взяла и в дом повела, подальше от гостей… Боялась она… В доме она стала сразу колдуна благодарить, угощать и спрашивать: чем ей знахарю за Куйгорожа отплатить? Старый колдун отмалчивался, а потом сказал:

– Дай мне, баба, скорлупу того яйца, из которого Куйгорож вышел. И заверни её в тот платок, который я тебе заговорил.

Обомлела Акуля, но дала ему все, что он просил.

Взял колдун платок со скорлупками железными, засмеялся, топнул ногой и исчез, только огонь на лампадке заколыхался, затрещал, да черным чадом пыхнул…

Весёлое было гуляние. Когда село солнце и загорелись звезды, гости разошлись. Все были радостные и кланялись хозяевам. Только Кежай ушёл мрачный, задумчивый: легла ему на сердце зависть к брату.

А Пятай с Акулей счастливые наказали Куйгорожу во дворе все прибрать, да зерно в амбаре поделить на семена, хлеб и фураж. А сами спать легли.

***

Наутро вышел Пятай во двор – на дворе чистота и порядок – загляденье!

Смотрит Пятай, а в воротах брат Кежай стоит, с ноги на ногу переступает.

– Здорово, брат, – позвал Пятай. – отчего не заходишь?

– Шумбрат*, Пятай, вот думал тебе помочь порядок навести, но смотрю ты сам справился… [*шумбрат – традиционное мордовское приветствие – прим. авт.]

Обрадовался Пятай доброте братской, поклонился и говорит:

– Спасибо, брат, но есть у меня помощник…

– Кто такой, покажи его, – запросил Кежай.

Но Пятай уже рот закрыл – вспомнил, что строго-настрого просила жена никому про Куйгорожа не рассказывать!

А Кежай не унимается:

– Пойдём, Пятай, ко мне. Ты вчера меня угощал, а я тебя сегодня угощу…

И как не кричала Акуля, что утро ещё раннее, что работы по дому много, не послушал её старик – так обрадовало его братское расположение, и пошёл он к Кежаю…

А Кежай его как самого дорогого гостя жалует! В красный угол брата усадил, под иконы, и жену Цецу заставил Пятаю прислуживать.

Разомлел Пятай – Кежая обнимает, плачет, любимым братом называет. А Цеца ему все хлебного вина подливает и подливает. И когда захотел Пятай петь, Кежай к нему сразу прильнул:

– Ну, скажи, Пятай, кто твой помощник, ну, скажи, откуда у тебя деньги?..

Смеётся Пятай, головой мотает:

– Велела мне старуха моя ничего не говорить, а я тебе и не могу сказать ничего… Кто он такой – я сам не пойму, а денег у меня, любимый брат, как не было, так и сейчас нет… Но я брату не могу отказать, скажу, что зовут помощника моего Ку… Куйгорож… – и тут упал Пятай под лавку, пьяный он уже был сильно. И уснул…

А Кежай с Цецой переглядываются – пожала Цеца плечами, мол, не знаю кто такой Куйгорож. И Кежай не знал…

Отнесли пьяного Пятая сыновья Кежаевы к дому, да на порог свалили…

***

Вот, Кежай с Цецей сидят у печи, головы теперь ломают: как распознать братнего помощника, да к себе переманить? Ничего не придумали…

Решил Кежай в соседнюю деревню к тёще поехать, совета спросить. А тёща его, говорят, ведьмой была!

Выслушала тёща его рассказ про Пятая и засмеялась:

– А ты говорил, Кежай, что робкий недотёпа твой брат! А он вон какой хитрый и смелый! Потому что большая смелость и великая хитрость нужна, чтобы Куйгорожа добыть… Ладно, научу тебя, что делать, чтобы Кугорож твоим был, а хитрости и смелости, знаю тебе не занимать, раз до сих пор с Цецей моей живёшь… Хватило бы только ума…

Помчался потом от тёщи Кежай в свою деревню, как на пожар – боялся домой затемно не успеть, а по дороге все слова тёщины шептал – боялся забыть.

Вбежал в дом, схватил три свечки, что за иконами с праздника лежали. Позвал сыновей и велел им бежать в лес и принести ему совиное перо. А вечерело уже…

Но слово отца закон! Вздохнули сыновья и пошли совиное перо искать…

Цеце Кежай приказал козий тулуп принести, да шерстью наружу вывернуть. Цеца ничего спрашивать не стала, поняла, что это её мать так придумала. Кежай же взял свечки и скрутил их в косицу…

Не знаю как, но нашли парни совиное перо, принесли отцу.

Взял Кежай перо, свечи, одел тулуп… хотел перекреститься, да лишь рукой махнул и пошёл к дому брата.

***

Тем временем Акуля места себе не находит – муж который час пьяный спит, а солнце уже за лес село, вот-вот звезды на небо посыпятся. Что Куйгорожу приказать? А вот и Куйгорож уже перед ней стоит да пищит своё:

– Кик-пик! Кик-пик! Болит моя голова, когда работы нет! Давай мне дело, мать Акуля! А если дела не дашь – сломаю тут все, что видишь!

Думает Акуля: и амбар у них есть, и зерно в амбаре есть, и дом новый есть, и дрова для печки на целый год… И тут вспомнила – хлев-то у них старый, пустой, только конь дряхлый в хлеву стоит! Говорит:

– Сделай-ка нам хлев самый лучший в деревне. И чтоб поросята в нем были, и козы, и гуси, и лошадей молодых пара, чтоб у всех еды да воды было вдоволь, а у лошадей гривы в косы завиты!

Подскочил Куйгорож, завертелся на хвосте:

– Не боятся руки муки, а ноги – дороги! Если дело есть, то будет сделано!

Зашипел, заухал, обратился вихрем и исчез. А старуха упала на лавку без сил, на мужа облокотилась и уснула…

***

Кежай же к ним во двор тогда вошёл. Видит: перед глазами новый хлев сам по себе вырос! Всё, как ведьма-тёща говорила: «Встанет перед тобой хлев – туда иди, да сразу не входи, встань у ворот под лестницу и жди. Когда свиньи завизжат не входи, когда козы заблеют не входи, прогогочут гуси – зажги свечи и входи…» Трясётся Кежай, но ждёт…

Задрожал вдруг хлев, заскрипел, и услышал Кежай, что завизжали в хлеву свиньи, захрюкали… Ждёт Кежай… Тут захлопали в хлеву ворота и двери, заблеяли козы… Ждёт Кежай… Застонал ветер на чердаке, и загоготали гуси!

Стал Кежай огонь высекать, еле-еле трут запалил и свечи зажёг. Вошёл в хлев. А дальше говорила ему тёща-колдунья делать так: «Иди к лошадям, в клети не гляди, иди прямо, а у лошадей встань. Как увидишь, что у лошадей гривы в косу заплетаются зажги совиное перо…»

Вот стоит Кежай у лошадиного стойла, видит: вихрь вокруг лошадей вьётся, а свечки у него в руке ровно горят! Вихрь-то вьётся, а гривы лошадиные, вдруг, сами собой в косицы заплетаться начали… Зажёг Кежай совиное перо от свечек, махнул им так, как бабка-колдунья учила, и сказал:

– Сову огонь жжёт, змею мороз бьёт. Болят от муки мои руки, запутались ноги, не зная дороги…

Тут как зашатался хлев, затрещали доски, послышался вой и клёкот, упала вся скотина в хлеву наземь, и встал перед Кежаем сам Куйгорож, огромный, страшный, жёлтыми глазами вращает, хвостом, как плетью, машет и кричит:

– Ты от дела меня оторвал, на себя меня призвал, говори теперь, что хочешь!

Сдавило Кежаю горло, аж дышать нечем, просипел он через силу, но все как тёща велела:

– Хочу работу тебе наказать, чтоб не дать и не взять, хочу, чтоб ты мне из песка верёвку свил от земли до неба…

Завыл Куйгорож, хлестнул хвостом, обернулся вихрем и вверх унёсся так, что у хлева полкрыши снёс… Задул Кежай свечи, тулуп сбросил и домой побежал ждать. О том его ведьма-тёща тоже научила…

***

И так он дома почти до утра сидит, никого к себе не пускает, ни с кем не говорит, а только хлебное вино пьёт.

И вот заскрипел его дом, застучали ставни, и явился перед ним Куйгорож, перья грязные, хвост змеиный по полу бьёт, глаза круглые огнём сверкают. Говорит Куйгорож:

– Не могу я пока твоей работы сделать… Покуда не придумаю как из песка верёвки вить, ты – мой хозяин… Но и думать я не могу – болит моя голова, когда в руках работы нет! Давай мне дело, Кежай! А если дела не дашь – буду ломать тут всё, что видишь!

Сказала тёща-колдунья Кежаю как Куйгорожа себе получить, а о том, что ему всегда дело давать надо – не сказала! Растерялся Кежай…

А Куйгорож тут как хвостом щёлкнет, так с полки образа-то все и посыпались, и кувшин, что на столе стоял – раскололся, хлебное вино на пол потекло…

– Нет! – закричал Кежай. – Не надо ломать… Есть дело для тебя! Там, за полем моим, болотистая пойма, осуши болото, чтоб луг заливной стал!

Усмехнулся Куйгорож. Зашипел, заухал, обратился вихрем и исчез. А Кежай упал без чувств…

***

На следующий день сыновья с поля пришли, дивятся, рассказывают, что там, за полем, болото вдруг пропало, а стал луг заливной чистый, мужики было кинулись луг делить, рядиться, а тут барин с казаками приехал и выпорол всех мужиков… Сыновья Кежая еле ноги унесли, но следы от казацких плетей на спинах принесли…

Сидит Кежай, вечера ждёт, мрачнее тучи.

Наступил вечер, село солнце, зажглись звезды. Распахнулось окно со звоном и встал перед Кежаем Куйгорож. Кричит: