Аркадий

Несколько слов от автора

Писанина эта, пожалуй, не своевременная, а публикация этой книжонки – дело заведомо провальное и убыточное. Едва ли она найдет своего читателя, по простой причине: стихов у нас не читают и в них мало разбираются, что естественно. Так что данные опасения оправданы. Можно ещё добавить, если, конечно, она увидит свет, и до неё доберется критика, то, безусловно, разделает её в пух и прах, за издевательство над русским языком, особенно литературным и, в частности, за глумление над канонами стихосложения. А ещё можно добавить Пушкина и его почитателей… Летальный исход этой писанине обеспечен. Кошмар! Не стоит даже вспоминать. Лучше оставить эти опасения и расчёты без ответа и не стоит ими забивать голову. Зачем? Что это даст?

Почему же я всё же решил выставит эту писульку на суд, предвидя её жалкую судьбу? Просто она мне основательно надоела, а лучший способ избавиться от неё, как от навязчивой идеи, – отправить её гулять по белому свету. Что из этого получится – может решить только время, возможно опровергнув мои умственные заключения о своих трудах, может быть и не безнадежных, или подтвердит их. Всё едино.

Уже прошло более двадцати лет со дня написания сего опуса, надеюсь, после столь лет выдержки, оно сохранило не только аромат прошлой эпохи, но и некоторый художественный вкус и изыск.

Вступление1

Жизнь сама по себе – ни благо, ни зло,

она лишь вместилище и блага и зла,

смотря по тому, во что превратят её

все.

Мишель Монтень

Когда чужое вдохновение

Нам спать с тобою не даёт,

Когда разумное сомнение

В душе тихохонько умрёт,

Мы тешим наше честолюбие

Стишком-другим, и рифмоблудие

С тобой зачем-то бережем,

Пока, как Гоголь, не сожжем,

И бросим это дивное занятие

И станем деток пестовать,

Судьбу безжалостно ругать.

Мы – люди… и с тобою братья,

А жизнь прописана вперёд:

Кривая всех людей ведёт.

Не знаю вот куда, зачем

И как рулит она меж тем?

Но я? Я только забавлялся,

И на себя кафтан старался

Напялить задом наперёд.

Пускай не в моде он, и мне не впору,

Пускай смешу честной народ

И без меня уж всяческому вздору

Его учить пытались много лет.

(Для рифмы: бабам мой привет)2

Я, всё ж, чужие панталоны

На свой примерил тощий зад.

Пусть морщатся опять мадонны,-

Я – шут, но этому не рад.

Зачем тащить сей крест старинный?

Зачем? Мне это не понять.

Зачем компьютер свой гонять

И корчить вид притом невинный?

Я сам себя здесь не пойму.

Ну, плагиат? Так быть ему!

Примечание к вступлению

1Первоначально было написано другое вступление, ближе к посвящению, как было принято во времена Пушкина. Вот его кусочек:

Вслед за великими лениво

Бреду неспешно, много сплю,

Вздыхаю, и рукой ревниво

У лиры струны тереблю.

От критиков не жду поблажек,

А от читателей – любви,

От скуки намарал бумажек,-

Какие есть ты их прими.

Ошибок не ищи. Не надо.

Их много здесь. Одна отрада:

Ты посмеёшься надо мной

И скажешь: «Ладно, бог с тобой».

и так далее.

2 Кажется, у Пушкина есть строка: « (Для рифмы: дамам мой привет)». Именно так, в скобках. Поскольку век наш более груб и менее утончён, то я переделал эту строчку в духе времени. Тем паче я давно слыву за грубияна, слава богу, не развратника. Причина тут одна: эти самые дамы довольно сильно достали в этой жизни, по причине моего образования в нашей общеобразовательной школе, где меня прессинговали по всему полю славные училки, а в институте на одного индивида мужского пола приходилось пять – женского. Если добавить ещё мою профессию, то тушить свечи мне придется по полной. Где ты раздельное образование! Где баба богини!

Глава первая

Друзья Людмилы и Руслана

С героем моего романа,

Без предисловий сей же час

Позвольте познакомить Вас.

А.С.Пушкин.

I

"Какая здесь ужасная дыра?

Как не свихнулся ещё я?

Пора уж смыться мне. Пора:

Измаялась душа моя,

И перспектив в помине нет,

И не маячит дальше свет…",-

Так размышлял приятель мой,1

Валяясь на кровати и с тоской

Он костерил посёлок свой,

И невский берег он пустой

С большою грустью поминал,

И львами душу донимал,

И волю чувствам чёрным дал,

И мрачно на судьбу роптал.

II

Он помянул любимый бар,

Как там бывало он пивал

Не опасаясь разных кар…

И здесь едва не застонал.

Он перебрал ещё друзей,

Красоты моря и морской музей,

И Эрмитаж, где не бывал,

И ресторан, бедлам и храм,

Где он частенько пропадал,

Где друг-швейцар огромный хам.

Он помянул ещё кой что,

Но как-то было всё не то.

Он с этим в горе погрузился,

А вечер в окна уж просился.

III

Ну что ж: пора его представить.

Как лучше? Уж не знаю я.

И не хочу, да лень исправить:

Так пусть ведет нас колея!

Аркадий Бийски, сэр и гранд, 2

Чуть-чуть пижон, слегка педант,

Но славный малый, ей же бог!

Не верите? А есть ли прок?

Его причуды я писать бы мог,-

Не будем же на это строить слог.

Мы их оставим на "потом",

Пойдём проторенным путём,

Что Пушкин указал давно.

Пусть будет так! Нам всё одно.3

IV

Не убежать нам от великих,

Да поучиться не грешно,

Чтоб не копаться в рифмах диких,

Самим чтоб не было смешно.

Пример подам, как верный ученик

В строфу "Онегина" проник:

По юности его прочёл,

В нём всё прилежно разобрал,

Немного сложного нашёл,

И этак гордо намарал

Роман о разных мелочах -

Неважных в Ваших-то очах.

На Пушкина сим покусился, -

Он сам на это напросился. 4

V

Прости, поэт, наш свет убогий,

Меня, за то, что я смеюсь,

Что не ценитель я престрогий-

Авторитетов не боюсь,

Что труд напрасный произвёл,

Что параллель уже повёл

Меж тем далеким идеалом,

Меж тем бездельником бывалым,

Тогда уже почти что галлом,

Онегиным сим славным малым,

И меж Аркадием моим,

И между мной, как знать, самим.

Но мы сонету не изменим, 5

Пора уже, пластинку сменим.

VI

Вот так: однажды в час утра,

Тому годков так двадцать два,

В деревне, что была дыра -

Какая вяжется канва? -

Родился мой герой отважный, -

Рожденьем осчастливлен каждый, -.

И заорал. Избавь мя бог,

И от детей, и от хлопот!

Я б описать пелёнки мог,

Жаль – опыт у меня не тот.

Оставим прозу матерям,

Судить не следует гостям:

Ведь нам давно уж слова мама,

Звучит чуть пошло, словом, дама.

VII

Но детство жизни,

Как и детство мира,

Здесь сказано без укоризны,

Ещё чуть-чуть игра сатира:

И выкинуть его нельзя,

И впечатленья детства зря

Над всем довлеют не шутя,

Пока по миру мы бредём,

Едим и много пьём, хотя

Давно другим живём.

Но все прекрасные картины,

Раздольные, широкие долины

Из детства давнего идут,

И сами по себе живут.

VIII

Прожив в пелёнках лет до трёх,

Вступил он на стезю иную-

Бранить её нам будет грех-

Детсадовскую, в общем – то простую.

Но кто ж в детсаде не бывал?

Кто ложек манкой не марал?

Кто по команде не вставал?

Кто с дисциплиною дружил?

Кто строем детским не шагал?

Кто по часам не ел, не пил…

Таких, пожалуй, не назвать,

И ум не стоит утруждать.

Конечно, можно что сказать,

Но всё ж могу я вам соврать.

IX

Уже давно, в те славные года,

Меня пленяла воля, за собой маня.

Пусть сути я её не знал тогда,

Лишь детский садик доставал меня.

И посему, бросая нянь,

Ещё я в утреннюю рань

Бесстрашно в щели убегал,

Свободу пыльную глотал,

Себя надменно утверждал,

Хоть и по шеи часто получал.

Но всё равно я убегал

И кашу с детства не едал;

И до сих пор не ем, друзья,

Не принимает всё душа моя.

Х

Пока я рос, как у дороги

Растет бурьян не нужный никому,

Но если им поранят ноги-

Тогда несдобровать ему.

Его корчуют, вырывают,

Обиды в злобе не прощают,

Но ценят нежные цветы,

И нежно гладят лепестки,

А ими-то всегда горды:

Лелеют нежные ростки,

Растят укрытых под стеклом,

Растят в довольствии большом,

Боясь, что ветер колыхнет,

Мороз нечаянно дохнет.

XI

Цветком таким Аркадий рос:

Красивым, белокурым, славным.

Не ведая холодных рос,

Он членом клумбы равноправным.

Трудов не зная и забот,

Так поживал на печке кот.

Послушен и весьма смышленый,

И аккуратный по всему,

Такой весёлый, славный, томный:

Ну, как не радовать ему

Короткой маминой души.

А папа? Папу не спрошу.

Не радовать усталых нянь,

Но отдадим им тоже дань.

XII

Не правда ль, хорошо он жил:

И буквы, и стишочки знал,

А уж стеснительным он был-

Себя прекрасно показал.

Детсад гордился им тогда,

А мать гордилась им всегда.

И к школе знал он алфавит,

И без запинки он считал,

И без ошибок жирный шрифт

Довольно бегло разбирал,

На палочках и так слагал,

И даже, к диву, умножал;

И вундеркиндом слыл не зря,

А маме снилась славная стезя.

XIII

Особой строгости не зная

В ученье он легко проник.

Во всё и вся почти играя,

Он скоро – первый ученик.

Весёлый, славный и забавный,

И даже кой-когда развязный,

Любитель разных школьных дел,

И в играх первый наш пострел.

В кружках он тоже преуспел,

И в школьном хоре даже пел.

Но петь без слуха? Что же в том?

Уйдёшь ты всё равно потом.

Да дел не переделать всех,

Их бросить можно без помех.

XIV

Ах, школа, давние года!

Их закатилась уж звезда,

Но вспоминаю иногда.

Увы – увы, ушли года…

Тогда живали мы шутя,

Не утруждаясь, не горя:

Слегка уроки мы учили,

Едва мозгами шевелили,

Мозоли на руках мы не носили

И потом книги не кропили,

И о куске о хлебном не тужили.

Да-да, с тобою мы так и жили.

Не исключенье наш герой:

Не ведал жизни он иной.

ХV

Вот так приятель обучался:

Имея с детства ум живой

Одним уж этим отличался

Той давнею, забытою порой.

Немного логики и самолюбия,

Чуть-чуть усердья, капельку бездумья,

А память можно приучить

Запоминать всё без разбора,

Задачки можно и решить.

Хоть попотеешь. Нету спора.

А бойко у доски болтать

Нас и не стоит заставлять.

Ну, где же нам не пропадать,

По жизни весело шагать?

XVI

Заботы в жизни не имея,

Не думая серьезно ни о чём,

Перечить никому не смея,

Годов шестнадцати достиг меж тем.

Он знал десяток слов английских,6

Читал с запинкой с "сих" до "сих",

Но всё равно легко и верно

Он различал любой ярлык,

Знал и "Битлов", пускай и скверно,

Но стерео колонок рык

Тогда ценил уж мой старик,

И сразу, без задержек, вмиг,

Определить ансамбль мог,

Любил и джаз, и блюз, и рок.

XVII

Но, как и все, ценил Дассена,

Любил оркестры и тогда,

И даже слушал он Шопена,

А Пугачеву обожал всегда…

От скуки Пушкина читал,

Толстого по частям глотал,

Себя Печориным воображал,

Найдя в себе его черты,

А жить, как все, он не желал:

Особый он, ни я, ни ты.

Как он живёт – не жил никто,

И жизнь не ставил ни во что.

Герой иной ему не мил,

Но образом он этим жил.

XVIII

Пред вами я не согрешу:

Отброшу бред. Я сам мечтал.

Лишь вам подробно опишу,

Что на досуге он читал.

Проблема ж эта не простая,

Причина в этом вот такая:

Читал он много, бессистемно,

Хоть удивить тем некого наверно.

И на столе всегда, бессменно

Дежурит книга. Что уж верно:

Я видел томик двух друзей,

Где был описан во красе во всей

Собрат мой, шарлатан отменный,

Боец купюрный, несравненный.7

ХIХ

Он в переводах Байрона читал,

И "Гамлета" не понаслышке знал,

Про что-то Шиллера пытал,

И даже Канта в руки брал.

Прочёл из "Капитала" главы три,

Хотя мне скажут: ты не ври.

Он между делом Библию прочёл.

Легенду о творенье мира 8

К картинкам пошлым только свёл.

И потому считал – мура,

И в атеистах состоял,

Про духов в жизни не слыхал.

Не верил в бога просто так,

А тот и повода не даст никак.

ХХ

Ещё прочёл журналов ряд:

Научных, критики и так,

И стихоплетов он отряд

Осилил запросто. Вот так:

Информационный этот бум

Легко осилил его ум.

Но скоро стал он тосковать

И даже меньше стал читать,

О шмотках напрочь забывать-

Наверно начал созревать.

А в хоре он давно не пел:

Совсем испортился пострел.

Подался в спорт от скуки он.

В его-то годы? Скверный тон.

ХХI

И на уроках начал он скучать,

И слишком часто уж зевать,

Уж думал школу он бросать,

Но стал лишь только сачковать.

Так доучившись кое-как,

С четверкой аттестатной наш чудак,

Вот уж на жизненной дороге

Он очутился. Наконец!

Ничто не держит на пороге!

Свобода есть всему венец?!

Но выбор перед ним лежал,

А вот какой он слабо представлял,

Но Гречко показался строг,9

А участь эту избежать он мог.

ХХII

Его пугал солдатский быт,

Казарм зловонный неуют.

Он был избалован и сыт,

Не нужен был ему приют.

Возрос он как бы на свободе,

Спешить туда нет смысла вроде:

Там нет ни мамы, ни отца,

В богах, по штату, – старшина,

А службе нет никак конца…

Но хуже всё ж порой одна

Команда поутру дана

(Пошёл ты к чёрту, старшина!):

"Подъём. Скорей, орлы!" -

И драишь вслед за тем полы.

ХХIII

Там жизнь тошнее в сотню крат,

Что к смерти дни спешат все гнать,

Там всем неволя – сущий ад,

Там днём и ночью хочешь спать.

Там каша синяя с тоски,10

Там выдают раз в год носки,11

Там по ночам мерещатся торты,

Котлетки мамины шипят,

Столы обильные накрыты.

Вот-вот и пробки полетят,

Шампанское игристое польётся,

Друзей круг прежний соберётся,

И потечёт веселья мощный ток,

И тишину разрежет рок.

ХХIV

Стезею этой не прельстясь,

Не видя перспективной службы,

В душе её порой страшась,

Не оценив армейской дружбы,

Решил податься в институт,

Чтоб конституции избегнуть пут.

Тогда лохматый, грозный Марс

Студентов всё-таки прощал,

(Для нас, конечно, это дар-с)

В казармы с лекций не тащил,

Хотя в жрецы производил:

Погон заочный нам лепил,

Пусть и сапог ты не носил.

Но бог уж это нам простил.

ХХV

Не зная мир, не зная страсти,

И не предвидя будущей стези,

Что уж давно сродни напасти,

И мода, чёрт её срази,

Он выбрал город поначалу

И институт по номиналу:

Чтоб был престиж его и слава,

Да конкурс, чтоб пройти он мог.

Так выбираем жизнь мы, право,

Нас не заботит и итог,

Нас не заботит и призвание:

Нам хватит одного названия.

И мы пойдём другим путём,

За голову хватаясь уж потом.

ХХVI

Ошибок этих не исправить,

И вспоминая в тишине,

Придётся с горечью оставить,

На дне души, в грязи, во тьме.

Рассказ продолжим же пока,

Нас не сожрала всех тоска.

Приятель выбрал Питер град,

Найдя, что древняя столица

Для жизни просто сущий ад,

Не то, что питерская львица:

Чуть меньше шума, толкотни,

И камни в исторической пыли,

Там катит воды мирная Нева,

И помнит Пушкина трава.

XXVII

Великий град, холодная столица,

Я не топтал твоих брегов,

Не видел я твоей зарницы,

Не гладил я крылатых львов,

Не пил, Нева, твоих я вод.

........................

XXVIII

........................

ХХIХ

Вот наш Аркадий, наконец,

Избрав свой путь весьма разумно,

Стал невских берегов жилец

С надеждой жизнь влачить там шумно.

А город так его пленил,

Что он о прошлом позабыл:

В объятья Питера попал.

Свобода парня закрутила,

Да город хороводил бал,

И жизнь казалась очень мила.

Он волочился очень шумно.

И вёл себя довольно неразумно,

Пока попойки не достали

И блеск они не потеряли.

ХХХ

"Кто был студентом – знает младость,

Кто был солдатом – знает жизнь", -

Пусть в тех словах и правды малость,

Но это тоже наша жизнь.

Забавам юности лениво придаваясь,

Теперь в них сильно сомневаясь,

Он, темпераментный и страстный,

Стал тяготиться сим занятьем.

Но этот случай в общем частный:

Не наделён был этим счастьем.

Уж с женщиной скучал тихонько он,

И взгляд прелестнейших мадонн

В нём вызывал тоску глухую,

И даже злобу, в общем-то, простую.

ХХХI

И глупой юности прелестные черты,

Хоть искренние, нежные, живые,

Что так бывают нам милы,

Черты те стали для него чужие.

И не торчал уж ночи на скамейках

И не сидел до утра на ступеньках,

Он перезрел для сих занятий,

Как перезреет ранний плод,

Румяный и весьма занятный,

Но червем пожираем тот:

Червём всегдашнего сомненья.

Синдром: тягчайшее безделье.

Не разбираясь в жизни сильно,

Он жил на свете, впрочем, мирно.

ХХХII

Ну, точно ж вы уже решили,

Что это я? Что мой портрет? 12

Избавьте! Вы не поспешили?

Ведь до него мне дела нет.

Тут отведу все подозренья,

Вам покажу и в этом рвенье,

Как Пушкин сделал так давно,

Что и забыть немудрено.

Но всё ж добавлю лишь одно,

Хоть это может и смешно:

Когда студентом я бывал,

Я много время отдавал

Не книгам – личикам прекрасным,

Глупышкам редкостным, ужасным.

ХХХIII

Тогда ценил веселья плеск,

Живой характер, волос тёмный,

Прекрасных глазок жадный блеск

И разговор ленивый, томный.

Любил и глупость даже я,

Сносила всё душа моя.

Срывал ночные поцелуи,

Ценил подлунные амуры

И, убивая время всуе,

Любил наивность, шуры-муры.

Ввернул б зефира лёгкий бег,

Да вот беда – не выношу я нег,

И мне писать трудней в сто раз,

Хоть был и у меня когда-то час.

ХХХIV

Быть может, я тогда любил?

Нам это не узнать.

И скольким глазкам грубо льстил?

Мне было свойственно играть,

Безумством скучным всех пугать,

И долго про себя ж себя ругать.

Но кровь холодная шипела,

Как недозрелое вино,

И пена винная летела,

Но не смиряла кровь оно,

А мой характер многих уж пленял,

А волю я себе давал,

Чужие слёзы проливал,

И так, помалу, остывал.

ХХХV

Аркадий моей, мне не чета:

Он не молился жидкому амуру,

Что в те далекие года

Не пёр, как я, такую дуру,

Но от компаний не отстал,

Но реже с ними всё бывал.

Учебой тронутый он мало-

В день курсовые всё ж писал-

И на экзамен брёл устало,

Так как оценок не считал:

О будущем он не вздыхал,

Подмёток на ходу не рвал.

А институт он бросить и хотел,

Но, как и я, он это не посмел.

ХХХVI

И доучившись, как и все,

И Питером уже наскучив,

Он выбрал, словно бы восне,13

И, мать тем выборов измучив,

Сибирь, глухую сторону,

Безбрежную, прекрасную страну.

И покатил он на восток,

Гонимый зудом перемены,

В то место, где берет исток

И собирает воды смелы

Великий, грозный Енисей,

Как собираем мы друзей,

И мчится к берегу морскому,

Как к брату старшему своёму.

XXXVII

Он так в Сибири оказался.

Его ж туда никто не звал,

И от родных он оторвался,

И делать толком, что не знал.

Не знал, куда ему податься:

Домой скорее отправляться,

Или дальше здесь ему торчать,

Себя от жизни отрывать?

И мать уж этим огорчать,

На помощь бога уповать?

Но родичи так надоели,

И столько всякого напели,

Что видеть их уже не мог,

И жизни с ними он подвёл итог…

XXXVIII

Пока приятель мой хандрит,

Пока подушки проминает,

Пока от жизни воротит,

Пока и делать, что не знает,

Я здесь речугу закачу,

Хоть перед вами защищу

Посёлок: "где скучал Евгений".

Пускай плюет он в потолок,

Плутая в глупости сомнений,

С трудом ворочая в мозгу поток

Усталых мыслей целый ворох,

Пусть ловит слух усталый шорох,

Пусть ходит муха важно по стеклу,

Да мышь скребётся тихонько в углу.

ХХХIХ

Посёлок слыл большой дырой,

С чем соглашусь я не охотно,

Аркадий загибался той порой:

Тоска. Извечные полотна.

Ну, тысяч в десять, но не боле,

Притулился в прелестном доле,

У речки горной, даже чистой,

В объятьях ивняков, черёмух, островов,

Чернел он над водою быстрой

Фасадами бревенчатых домов.

Кругом мечты моих всегдашних снов:

Обрывы скал, покатости холмов,

Остатки леса, призраки полей-

Всё это он, и нет того милей.

ХL

Да, это всё ж была дыра-

Оговорюсь тут с грустью я-

Ну, помнится, прелестная гора,

Где он шатался часто зря.

Там он бродил по островам,

И должное отдал лесам:

Валялся в травах и цветах,

Пугая чуткое зверьё,

Витал в беспочвенных мечтах,

Да проклинал своё житьё.

Но там же он имел друзей,

Живя намного веселей,

И с ними не один бокал

За здравье залпом выпивал.

XLI

Посёлок славный, он меж тем

Ничем не отличался от подобных,

Похожих меж собою всем,

Поселков для житья "негодных":

Кинотеатр, два иль три,

Не ошибусь, держа пари;

Да магазин с названием гордым:

"Универсам" иль в этом роде,

Порядком установленным, претвердым.

(Что свойственно им по природе).

Асфальт на улице одной,

Щебёнка, камень – на другой,

На остальных такая грязь,

А колеи – такая мразь. 14

ХLII

Найти там можно без хлопот

"Учреждений" разных много,

Перечислять их можно год-

Они рассыпаны из рога.

Но там тоска, ну сущий ад,

Что нам не нужно и наград:

Пересмотреть за день сумеешь

Все фильмы, что везде идут,

Что дальше думать и не смеешь.

И дни в тоске такой бредут,

И зной по улицам плывёт,

И жирный гусь к воде бредёт,

Там я ленюсь почти весь день,

Не навожу тень на плетень.

XLIII

Но те посёлки, я скажу,

Имеют массу преимуществ.

Я кратенько их опишу,

Как опись сельского имущества:

Там ходят в гости все соседи,

Через забор кричат, как дети,

По вечерам там каждый день

Сидит на лавочках народ солидно,

Укрывшись под черемух сень,

Он обсуждает очень мирно

Проблем солидных целый рой,

От цен на рынке и порой

Касаясь мировых проблем,

Философических дилемм.