И снова в бой!

Рядовой Дорохин

Каким юридическим статусом не наделяй специальную военную операцию – как форму и способ разрешения накопившихся противоречий – по своей сути она всё равно остаётся войной, в том или ином масштабе или форме. А где боевые действия, там не обойтись без жертв и разрушений, убитых и раненых. Там всегда есть место подвигу и малодушию, героизму и парализующему страху. В современной войне ежедневно угроза исходит отовсюду: с земли, воды, воздуха и даже из космоса. Это в разы повышает значимость моральных и психологических качеств воина, его способности выживать и побеждать в бою, порой даже ценой собственной жизни.

Владислав Дорохин жил в Крыму, поэтому неудивительно, что его устремления в жизни были связаны со службой на флоте. Он служил в Севастополе мотористом на сторожевом корабле «Ладный», когда пришла весть о начале специальной военной операции на Украине. Владислав не рвался в бой, но, когда на флоте стали формировать сводный мотострелковый батальон морской пехоты, принял своё откомандирование в него как должное. Так корабельный моторист стал стрелком-наводчиком БТР-82А, участником боевых действий рядовым Дорохиным.

Жарким днём конца июня бронетранспортёр Дорохина в составе бронегруппы в районе населённого пункта Егоровка, что в Донецкой Народной Республике, по приказу командования выдвигался для отражения наступления противника. Ребята без конца шутили и неугомонно переговаривались, перекрикивая шум бронетехники. Это позволяло унять волнение и не думать о плохом. Из-под колёс бэтээра на поворотах поднималась тучами дорожная пыль, словно пытаясь скрыть и тем самым уберечь ратных людей от беды. Заняв позицию, удобную для наблюдения, они не знали, что за ними уже давно следит невидимый глаз вездесущего квадрокоптера националистов, а его страхует из космических высот американский спутник.

Тем временем пехотная группа противника, скрытно продвигавшаяся в лесопосадке, стала заходить во фланг российской бронегруппе. Наводчик Дорохин первым обнаружил националистов и немедленно открыл из пушки бронетранспортёра огонь на поражение. Под его прицельными выстрелами полегло до десяти наступающих националистов. В ответ обнаруженный противник открыл массированный артиллерийский и миномётный огонь.

Разрывы снарядов поднимали вверх горы земли и дыма, осколки железным дождём смертоносно стучали по броне. Бронетранспортёр Дорохина дёрнулся всей своей массой и, получив повреждение, застыл как вкопанный. Дым клубился в чреве бронетранспортёра, не давая усомниться в том, что машина подбита. Было принято решение покинуть борт, занять оборону и вступить в стрелковый бой. Превосходящими силами противник стремился во чтобы то ни стало окружить оборонявшихся.

Экипаж продолжал мужественно сражаться под плотным артиллерийским и миномётным огнём. Разрывы мин были всё ближе и ближе. И вот одна из мин попала точно в центр позиции занятой экипажем бэтээра.

Когда Владислав открыл глаза, то понял, что оглушён взрывом. В горячке он даже сразу не почувствовал, что тяжело ранен. Его товарищи начали приходить в себя, крепко матерились и стонали от боли. Они тоже получили осколочные ранения легкой и средней тяжести. Рядовой Дорохин первым пришёл в себя и, превозмогая боль, бросился оказывать первую помощь раненым. Владислав, перетянув повреждённую руку товарища жгутом, сам почувствовал подступившую тошноту, но крепился, доставая шприц с промедолом.

Численно превосходящий противник продолжал накрывать позицию огнём и пытался сжать кольцо окружения. Чтобы выжить в этой преисподней, нужно было срочно отходить. Пот и кровь застилали глаза Владиславу, пронзительная боль всё явственней давала о себе знать. Он уже не мог свободно передвигаться и хорошо понимал, что с ним, тяжело раненым, товарищам далеко не уйти. Решение пришло как неоспоримый факт.

Дорохин прокричал:

– Ребята, отходите, со мной всё равно не уйти! Я прикрою! – И снова прильнул к автомату. К нему подполз сослуживец и передал несколько рожков с патронами. Это было всё, чем они могли поделиться с товарищем.

– Давайте быстрей, а то будет поздно! – поторопил боевых друзей рядовой Дорохин и открыл огонь из автомата. От интенсивной стрельбы ствол накалялся, словно злился на неуступчивого противника. Краем уха Владислав вслушивался, как отходящая группа сослуживцев поддерживала его автоматным огнём, который постепенно стих, значит, подразделение вышло из-под огня.

«В пылу боя даже попрощаться как следует не успели», – с сожалением подумал рядовой Дорохин, отсоединяя опустошённый рожок и прилаживая снаряжённый. Ему уже с трудом давались движения.

А враг был всё ближе, будто грозовая туча, надвигаясь на одинокого путника. Моторист сторожевого корабля «Ладный», а ныне стрелок бэтээра рядовой Дорохин закусил губу и поливал огнём подступавших к нему и подбитой машине врагов. В этот момент он шептал:

– Ну, фашисты, попомните меня!..

От попадания десятков пуль колесо, за которым укрылся Дорохин, со свистом испустило дух. В неравном бою даже техника дала слабину, но дух российского воина – это нечто другое. Неожиданно автомат захлебнулся и онемел. Владислав остервенело жал на курок, но тщетно. «Всё, боезапасу каюк!» – с горечью заключил стрелок и отбросил от себя ставший бесполезным автомат.

– Ну, всё! – выдохнул боец, прислонившись головой к броне бэтээра. В эту минуту он вспомнил отчий дом, родителей, картинки из детства, морскую гладь. На душе стало тихо и покойно. Воцарившуюся тишину нарушили слышавшиеся уже совсем рядом голоса окружавших его националистов. Владик отчётливо различил украинскую речь, пересыпавшуюся репликами на русском языке и суржике.

– Миколо, що вiн там, живий ще?

– Нет, Степан, москаль готов!

– Да нi, живий, патроны закiнчились!

Решение пришло само собой. Владик крепко зажал в руках две последние гранаты. Он зубами выдернул сначала одну, потом другую чеку. Руки спрятал за спину, которой навалился на порванное в клочья колесо. После чего крикнул:

– Всё, сдаюсь! Не стреляйте!..

В ответ послышался смех и фраза, врезавшаяся в мозг рядового Дорохина до того, как он на несколько секунд потерял сознание.

– Ну что, русня, допрыгался? Сливай воду, сейчас мы тебя жарить будем!

В плече отдала боль от ранения, приводя Владислава в чувство.

К нему вплотную подошло несколько человек, остальные с опаской стояли в стороне и тихо переговаривались, ведь этот худощавый с густо покрытым копотью лицом русский положил десять их идейных соратников и братков по оружию, наследников идей Степана Бандеры.

Один из подошедших зло улыбнулся и, склоняясь над раненым русским, ехидно прошипел, как змея:

– Тебе, сволочь московитая, конец! Понял?

В ответ Дорохин сочувственно окинул взглядом своего ненавистника и медленно вытащил руки из-за спины. Потом резко разжал ладони на которых лежали две гранаты в боевом положении.

Ужас сделал тело неонациста каменным, он не смог пошевелиться. Животный страх сковал всё его существо. Ещё секунда… и крымчанин, морпех Черноморского флота рядовой сводного мотострелкового батальона морской пехоты Владислав Александрович Дорохин, навсегда вошёл в военную историю России, совершив подвиг, достойный боевых традиций своих предков. Вместе с ним в мир иной ушли ещё два националиста. Вот только дороги их там разойдутся. Один героем отправится в рай, а другие – в ад…

Свет и добро всегда берут вверх над тьмой и злом. Побеждает тот, на чьей стороне правда! Поэтому закономерным явилось то, что за этот подвиг командование флота выступило с ходатайством о присвоении рядовому Владиславу Дорохину высшего звания Российской Федерации – Героя России (посмертно). А националистов, противостоявших ему, и их последователей неумолимо ждёт суд истории и высшей справедливости.

Госпитальный променад

В самый разгар специальной военной операции на Украине я проходил обследование во флотском госпитале. Моё отделение располагалась в самой глубине территории госпиталя в историческом доме, в котором когда-то проживал адмирал Колчак. После диетических обедов и ужинов я регулярно отправлялся на прогулку – госпитальный променад, целью его было попытаться сбросить лишний вес, а заодно понаблюдать за внутренней жизнью главного лечебного заведения флота.

Надо сказать, что территория военно-морского госпиталя в теплые июльские дни традиционно впечатляла разнообразием растительного мира и яркими, красиво цветущими клумбами. Всё было как всегда, но всё же чувствовалась какая-то особая атмосфера. Навстречу мне шли госпитальные пациенты, среди которых встречались раненые, с посечёнными осколками ногами, забинтованными на перевязи руками. Надо отметить, что среди них не было пострадавших от пулевых ранений, все как один были поражены осколками мин и снарядов. Вот они, черты современной войны.

В госпитальных скверах то тут, то там видны парочки молодых людей. Но это не воркующие влюблённые. Это раненых колясочников в сложный период морально поддерживают и заботливо сопровождают жёны и невесты, освобождая их сердца от уныния вниманием, любовью и заботой.

Присев передохнуть на скамейку под сенью ветвистого дерева и прислушиваясь к мерному плеску воды в фонтане, стал невольным свидетелем разговора двух молодых ребят. У одного из них было ранение в руку, а у другого – в ногу. Первый в красках рассказывал второму, как его сосед по койке во сне каждую ночь кричит, поднимая подчинённых в атаку, при этом пугая и вынуждая просыпаться близлежащих больных. Да, война есть война, хоть и называется специальной военной операцией. Порой от неё не спрятаться не скрыться, даже в тылу.

По пути заглядываю в отделение полостной хирургии для консультации. Разыскивая нужного врача ненароком, через открытую дверь, наблюдаю, как делают перевязку раненому. В этот момент как раз все бинты были сняты, и моему взору открылся повреждённый бок контрактника. Казалось, что тигр войны когтистой лапой глубоко процарапал его кожу до мягкой ткани. Багряно-бордовые запёкшиеся широкие полоски на белом теле, напоминающие перевёрнутую на девяносто градусов тельняшку, конечно, заживут и затянутся, но след от переживаний войны в сердце воина останется уже, наверное, навсегда.

Среди военных пациентов госпиталя выделяются молодые и не по годам серьёзные с отпущенными бородами парни – достойные сыны Кавказа. Проходит немного времени, и ты привыкаешь к тому, что в час молитвы они расстилают между больничными кроватями молитвенный коврик и отдают должное Аллаху, погружаясь в себя и обращаясь к Всевышнему. Эти смиренные мусульмане, забыв старые обиды, встали плечом к плечу с православными, евреями и буддистами, поднявшись на решительную борьбу с силами тьмы – украинскими националистами, поддерживаемыми сонмом стран, продвигающих нетрадиционные ценности, боящихся и ненавидящих Россию и россиян. Сегодня они на излечении, а завтра снова вернутся в свои воинские части и продолжат общую и одновременно ставшую личной борьбу с многоголовой гидрой национализма и неонацизма, чтобы сделать безопасным наше настоящее и будущее наших детей и внуков.

В череде осмотров пациентов госпиталя различными медицинскими специалистами особое место отводится окулисту. Посещение этого врача обусловлено несколькими факторами. Специалист данного профиля является «приходящим» из городской больницы и, как следствие, принимает всего пару раз в неделю, и то в течение одного часа, с 14.00 до 15.00. Посему каждый больной или обследуемый, зная, что к окулисту «живая» очередь, стремится прибыть пораньше, надеясь быть в числе первых. В результате из охочих пораньше попасть к врачу-окулисту выстраивается целая цепочка сродни якорь-цепи. В небольшом помещении у кабинета помещается максимум до восьми человек, остальные ожидают в парковом сквере на свежем воздухе, где раз за разом постоянно слышится: «Кто последний?»

Обрядившись в спортивные белые шорты и футболку аналогичного цвета, я за полчаса до начала приёма отправился к окулисту. Мне не стоило удивляться, что я был не первым, а семнадцатым. Вслед за мной явилась представительная дама из моего отделения и тоже заняла очередь. Я прошёл внутрь помещения и сел на лавку рядом с крепышом лет тридцати. Судя по всему, это был контрактник, ноги которого посекла вражеская мина, о чём свидетельствовали раны, густо покрытые зелёнкой. Первым в очереди был капитан 2-го ранга запаса, мой сослуживец и сосед по «дому Колчака». За ним в очереди были семь беспечных рядовых-срочников, прибывших на осмотр всей палатой. Пока ждали прихода врача, я как мог развлекал народ, рассказывая забавные истории из жизни флота и армии. За пять минут до начала приёма явилась бойкая медицинская сестра среднего возраста и громогласно объявила, что сейчас приведут пять её подопечных из психиатрического отделения, и они по понятным причинам должны пройти без очереди.

И тут мой раненый сосед по лавке не выдержал и стал возмущаться, пеняя медсестре на то, что он не для того рисковал жизнью в бою, чтобы вот так бесконечно долго ждать приёма, пропуская «психов», а через полчаса ему уже надо быть на приёме у хирурга.

– Давайте хоть через одного запускать ваших… этих, – запнулся он, подбирая добропорядочное слово. Пытаясь успокоить разгорячившегося воина, я примирительно похлопал его по плечу и сказал:

– Да не волнуйся ты так, всё будет нормально. Я вот капитан 1-го ранга, по-сухопутному полковник, а жду своего часа, в конце очереди.

Раненый контрактник сильно удивился и смерил меня взглядом с ног до головы. Моя седая голова и свободное общение, а главное воинское звание, произвели на него впечатление.

– А что касается твоего предложения проходить через одного, так это правильно, – поддержал его я. Медсестра была вынуждена принять авторитетное мнение.

В это время начался приём, и мой сослуживец, который был первым в очереди, чтобы не рисковать остаться без обеда, юркнул в кабинет. Процесс исследования состояния его зрения занял всего пару минут. Все, кто находился в помещении, дружно предложили раненому пройти к врачу. Но он, недавно так нервно боровшийся за это право, как настоящий военный, с учётом субординации стал уважительно предлагать мне зайти в кабинет. Я отказывался. Он настаивал. Контрактник уступил только тогда, когда я под всеобщее одобрение пообещал, что пойду сразу за ним.

Проводив взглядом прихрамывающего военного, я, как и обещал, зашёл к врачу. После процедуры обследования состояния зрения я вышел в «предбанник» и сердечно поблагодарил всех ребят-срочников и пожелал им успешной службы.

Когда я, пребывая в прекрасном настроении, вышел на улицу, представительная дама из моего отделения всплеснула руками и произнесла:

– Как? Вы уже прошли? А почему я должна ждать?

В ответ я широко улыбнулся и произнёс:

– Знаете, что я вам скажу: я даже не заикался, чтобы меня пропустили в числе первых. Но полковник – он и в Африке полковник. Так что извините! – после чего с высоко поднятой головой отправился на послеобеденную прогулку.

В то время, когда я делал второй круг по периметру госпитальной территории, ко мне обратился молодой человек в больничной куртке и гражданских шортах:

– Извините, вы не подскажете, до госпитальной проходной далеко идти?

Я посмотрел на контрактника и сразу обратил внимание на его ноги. На левой ноге у него под слоем зелёнки было две осколочных раны, на правой – три заживающих «привета» от украинских националистов.

– Да, пожалуй, далековато будет, – ответил я. – Но я на прогулке, пошли, проведу до проходной.

И мы отправились по плавно подымающейся вверх асфальтовой дороге. Раненый припадал на одну ногу, ему было совсем не просто идти, но он старался не подавать виду, что ему тяжело двигаться. В связи с этим я старался идти медленнее, чем обычно. По пути мы разговорились. Он спешил к приехавшим его навестить родственникам. На финишном отрезке, когда мы преодолели затяжной подъём, я решил морально поддержать попутчика и поднять ему настроение.

– Ну ничего, раны до свадьбы заживут, – сказал я. – Зато наверняка получишь медаль Жукова.

В ответ он снисходительно улыбнулся и спокойно говорит:

– Да что мне медаль, хоть и Жукова, в апреле я орден Мужества получил.

– Да ты герой! Надо бы о тебе написать… – только и успел сказать я, потому что пути наши дальше расходились.

Контрактник скромно пожал плечами и заспешил к проходной, где за вертушкой его ждали близкие. Он старался идти быстрей и при этом хромать как можно незаметней, чтобы не расстраивать родных, и это ему по-прежнему давалось с большим трудом.

Несколько дней проходя мимо того места, где встретил нашего героя, я осматривался в надежде встретить моего случайного знакомого, но где там. Пути наши до моей выписки так и не пересеклись. Я искренне сожалел, что не спросил ни имени, ни фамилии героя нашего времени. Не узнал больше ни о нём, ни о его ратных делах. Не узнал сам и не поведал другим. А ведь эти молодые пацаны, наследники славы и боевых традиций старших поколений, по праву заслуживают общественного внимания и уважения. Ведь они, когда пробил час, не дрогнули и на деле стали надёжными защитниками родной страны. Как это всегда делали их предки. И пока эстафета доблести будет переходить от старших к младшим, нас никому и никогда не победить.

Пора исповедаться

Военный священник отец Василий давил на педаль газа своего старенького «Пассата», спеша в полевой лагерь российских войск. При этом он просил у Господа прощения за превышение скорости. Батюшка оправдывал себя перед Всевышним тем, что слово пастыря крепко как скала, а он обещал быть в части за полчаса до обеда. Так что прости, Господи! Отец Василий рассчитывал, что, пока служивые будут обедать, он в полевом храме приготовит всё необходимое для удовлетворения их духовных запросов.

В это же время на территорию лагеря в сопровождении военного уазика и бронетранспортёра въехал запылённый КамАЗ с большой белой буквой «Z» на борту. Несколько отверстий на бортовой обшивке машины и трепещущие на ветру рваные края повреждений в брезенте кузова говорили о многом.

Из уазика вылез старший лейтенант, что-то сказал водителю и поспешил в штабную палатку. Матрос-водитель направился к кабине КамАЗа и передал указания офицера сержанту. Тот открыл дверь, встал на подножку и прокричал указания конвоирам. Те распахнули полы брезента, ловко спрыгнули на землю и, переведя автоматы в положение «за спину», споро стали открывать борт КамАЗа.

По команде сержанта один за одним стали покидать кузов машины пленённые украинские военнослужащие. Их было восемь человек. Двое сдались в плен сами, остальные были захвачены в бою.

Пленные тут же стали поправлять форму и разминать онемевшие в дальней дороге ноги. Не по годам серьёзный сержант приказал им построиться, затем разрешил пройти в находившуюся совсем рядом наспех устроенную курилку. Украинцы стояли в курилке и переминались с ноги на ногу. Заметив это, строгий сержант спросил:

– А почему не курим? Что, все некурящие?

Вначале только пожимавшие плечами украинские военные заулыбались. Это была их первая за последние несколько суток улыбка.

– Да нет, курим! – хором ответили они. – Просто у нас сигарет нет…

– Понятно, – сказал сержант и, достав из кармана пачку, протянул им, жестом предлагая брать сигареты. Вслед за ним то же самое сделали военные-конвоиры. И пленные, и – чуть в сторонке – их охранники дружно задымили сигаретами.

Тем временем в лагерь прибыл и отец Василий. Покинув салон машины, он поправил складки рясы и скромный крест на груди, после чего запер машину и направился к полевому храму. Просыпанная песком дорожка проходила мимо курилки, поэтому священник не мог не обратить внимания на находившихся там людей. Служитель культа не особо приглядывался к форме курильщиков, тем более она у всех была пятнистая полевая, он больше был озабочен предстоящими делами. Однако отец Василий внимательно посмотрел на лица людей, дымящих в курилке. У многих из них в глазах читалась глубоко сидящая тревога и неопределённость, какая-то неуверенность в завтрашнем дне.

«Наверное, это наши мобилизованные», – резонно сделал вывод батюшка. – «Поди, переживают перед отправкой на передовую. Ох, непросто у них на душе!..» – заключил он.

Отец Василий остановился и, повернувшись лицом к страждущей пастве, пребывая в уверенности, что это российские мобилизованные, выразительно произнёс:

– Ну что ж, православные, пришло время и о душе подумать. Настал час покаяться в грехах. Кто захочет исповедаться, я буду ждать в походном храме.

Выполнив свой долг и снова углубившись в себя, священник продолжил путь, направляясь к походному храму.

От этого обращения священника лица украинских пленных стали бледными, как у мертвецов. Слова батюшки имели для них роковое значение. «Всё, – подумали пленные курильщики, – растаяли последние надежды на обмен, как дым от сигарет. Это конец! Батюшка хочет нас исповедать и причастить перед расстрелом…»