Великий охотник
- -
- 100%
- +
На высотах Юлдуза он писал рапорт о Якуб-беке Счастливом. Вот тогда была дана воля крепким словам, на которые Пржевальский не скупился, когда был чем-либо раздражен.
«Недаром англичане так скоро охладели в порывах своей дружбы к кашгарскому царю. Практические эксплуататоры, вероятно, разнюхали, с кем имеют дело, и поспешили рассчитаться вовремя», – писал он.
Когда Пржевальский писал этот рапорт на Юлдузе, то не только он, но и Эклон, и Иринчинов, и остальные казаки почувствовали, что заболели непонятным недугом. Сняв рубахи и сапоги, собравшись в кружок, они ожесточенно скребли ногтями выдубленную в скитаниях грязную кожу.
Путники пришли в Кульджу, и этот странный чес прекратился у всех, но зато, когда в августе отряд выступил в поход, а осенью уже был в Гучэне, на дороге в Лхасу, надоедливый недуг сказался с новой необычайной силой. Пржевальский, Эклон и два казака выбыли из строя.
Бранясь на чем свет стоит, они мазали тело табаком, купоросом и дегтем, катались по земле, но страданья с каждым днем становились все невыносимее. Казалось, пустяковый случай разрушил все. Ведь в Кульдже имелись сведения, что англо-индийцы затеяли большую экспедицию в Тибет. Может быть, они сейчас переваливают через Гималаи.
Спутники делали вид, что не замечают ничего, но начальник экспедиции их, бесстрашный покоритель пустынь, плакал, как ребенок.
Он так ослаб, что не мог двигаться. Тогда его уложили в ящик, прибитый к передку телеги, и Пржевальский, всхлипывая и теребя усы, оледеневшие от слез, покорно лежал на дне ящика. Чесаться у него уже не хватало сил.
Так он доехал до русского военного гарнизона в Зайсане, где госпитальные лекаря потащили путников в баню. Сидя на горячем полке, четыре страдальца с ужасом разглядывали свои пятнистые тела. Чесотка долго не проходила, и лишь из-за нее Пржевальскому пришлось долго сидеть в Зайсане.
В марте 1878 года ему принесли телеграмму – в Отрадном умерла мать... За шесть месяцев до ее смерти умер и дядя – беспутный, похмельный, но добрый и живой старик.
В это путешествие Пржевальскому так и не удалось пройти в Тибет и Лхасу. Ведь он надеялся, миновав Гучэн, достигнуть Хами и оттуда повернуть на юг, к гладким солонцам Цайдама и верховьям Голубой реки. Чебаев, Иринчинов и три забайкальских казака должны были сопровождать Великого Охотника в этом пути.
Вернувшись из Гучэна в Зайсан для лечения чесотки, Пржевальский и там не оставлял своих сборов в Тибет. Но экспедицию пришлось отложить.
Как раз в это время, в марте 1878 года, правительство богдыхана потребовало у России выдачи дунган, бежавших в русские пределы. Лучшая часть дунган во главе с последовательным и убежденным врагом богдыханского владычества партизаном Биян-Ху (Большим Тигром) была выдворена за пределы России. Пекинские мандарины не хотели простить дунганам перехода в русское подданство. Из-за дунганского переселения отношения России с Китаем стали ухудшаться. Именно тогда командующий войсками Западно-Сибирского военного округа донес военному министру, что лучше всего будет отменить путешествие Пржевальского по землям Китая и Тибета, чтобы не раздражать лишний раз правительство богдыхана.
Единственное, что Пржевальскому оставалось, – это перечитывать отчет о пройденном пути и опись собранных коллекций. Они уже были отправлены с казаком-нарочным в Петербург. В коллекциях, уложенных в девять больших ящиков и войлочный тюк, были шкуры диких верблюдов, двадцати пяти других крупных зверей, пятьсот чучел птиц, две тысячи пресмыкающихся и насекомых.
В июне Пржевальский, угрюмый, осунувшийся, появился в Петербурге. Доктора в один голос сказали, что у него нервное расстройство. Руками, покрытыми следами пятнистой чесотки, он принял новые награды – золотые медали географических обществ Парижа, Берлина и Лондона.
Географы мира высоко оценили труды Пржевальского. Съемки местностей на Нижнем Тариме и Лобноре совершенно по-новому осветили этот край. Карты, составленные по китайским старинным источникам, теперь оказались бесполезными. На многих картах горы Алтынтаг раньше показаны были лишь условно и на три градуса южнее. Великий Охотник определил их истинное положение, измерил высоты Золотого хребта. «Открытие этих гор проливает свет на многие исторические события, потому что дорога из Хотана в Китай в глубокой древности шла на Лобнор, потом этот путь был забыт, вместо него избрали другое направление. Теперь весьма легко объяснить, почему именно здесь был такой путь. Это потому, что под горами скорее можно было найти корм для скота и ключевую воду...» – писал Пржевальский.
А загадка Лобнора? Само озеро на картах помещали гораздо севернее. Некоторые географы утверждали, что подлинный Лобнор высох. Но Лобнор существовал...
Географы считали, что описание быта и нравов лобнорцев, сделанное Пржевальским, является «самой завлекательной и интересной из этнографических картин, нарисованных новейшими путешественниками». Сэр Форсайт, бывший глава британского посольства к Якуб-беку, переводил материалы лобнорского похода Пржевальского на английский язык. В британских журналах печатались статьи, содержащие высокую оценку первой книги Пржевальского «Монголия и страна тангутов».
Известный немецкий ученый Фердинанд Рихтгофен в этом же году выразил сомнение в успехах изучения Лоб-нора; Пржевальский, хмурясь, написал отповедь Рихтгофену. Рихтгофен заявил на весь мир, что Пржевальский, безусловно, гениальный путешественник, Англия ревниво прислушивалась к молве о подвигах русского открывателя.
У ВОРОТ ЛХАСЫ
Разведчик Кишен Синг, он же «А-к», в 1878 году проник в Тибет. Он прошел от Лхасы до Хами, что севернее Цайдама, и с тех пор бродил по великому нагорью. «А-к» разведывал местности, где сходятся рубежи Монголии и Китая, Китая и Бирмы.
Хозяева Кишен Синга считали, что он «сделал больше всех» остальных изыскателей.
Какой-то таинственный «К-п» (Кюнтюп?) пробрался в верхнее течение великой тибетской реки Цангпо (Брахмапутры), в огромную долину, населенную племенем лало. Эта долина, как думали британцы, отделяла Тибет от индийской области Ассам. «К-п» вез с собой короткие бревна с надписями. Он должен был кинуть их в волны Цангпо. На берегах Брахмапутры, в ее нижнем течении, другие наблюдатели следили – не принесут ли волны бревен, брошенных «К-п»?
Так тайные «географы» решали загадку истоков Брахмапутры...
Разве так хотели ее решить Пржевальский и Эклон? Они собирались идти открыто через Тибет к истокам Инда, Брахмапутры, Иравади и Салуэна, в еще не захваченную британцами Бирму, где жило племя красных каренов – переселенцев из Гоби.
Пржевальский хотел взойти на такую точку Гималаев, откуда должен был открыться вид на Индию и Тибет сразу и где с одной стороны виден Ганг, а с другой – Цангпо, неподалеку от которой стоит золоченая Лхаса.
Но хитрый лама Учжень Чжацо из Дарджилинга, обученный Сарат Чандра тибетскому языку, одновременно с «А-к» пошел в Лхасу с вероломными дарами от гималайского монастыря. Старый «изыскатель» добился от лхасских сановников молчаливого согласия на пребывание «ученого гималайца» в Тибете.
Так разведчики в одеждах монахов шли по Тибету, жадно слушая молву о бесстрашном человеке, идущем с севера через пустыни и горы. Тангуты уже давно занесли в Тибет сказку о великом волшебнике, который, творя в пути чудеса, идет, как равный к равному, в чертог далай-ламы! Имя этому волшебнику Хун-рус – русский человек.
Гималайские британцы прекрасно понимали, что любой тайный изыскатель может доставить в Калькутту в лучшем случае только наброски будущих карт. Кто из переодетых соглядатаев будет в силах раскрыть и показать человечеству целый мир, как это сделал Пржевальский? Одно время британцы клялись в «Гималайском журнале», что они отправляют в Тибет научную экспедицию, но вскоре выяснилось, что речь снова шла всего только о дарджилингских переодетых соглядатаях.
«За исключением Ладака, где с недавнего времени пребывает английский комиссар, в собственно Тибет из-за Гималаев не решаются проникнуть даже одинокие ученые, и калькуттские власти принуждены прибегнуть к тайной посылке пундитов, чтобы получить хотя бы кое-какие сведения о недоступном соседе...» – писал Пржевальский в одном из своих докладов.
Напрасно он так страдал в Кульдже и Зайсане, узнав о хвастливых уверениях английской печати насчет какой-то британской научной экспедиции в Тибет.
...Солнце отражалось в огромном медном тазу. Нянька Макарьевна подкладывала дров под таган. Густая розовая пенка вздувалась над клокочущей поверхностью. Засучив рукава, сосредоточенно поглядывая в таз, Пржевальский мешал горячее варенье и с улыбкой привычного сластены пробовал его.
Макарьевна приготовляла в Отрадном подарки для далай-ламы. Сласти, сигары и почему-то запас сушеной трески закупались в Смоленске.
Макарьевна разлила отличное земляничное варенье по банкам, пересмотрела сигары, попробовала наливки и вполне осталась довольна своими заготовками.
В феврале 1879 года Пржевальский выехал из Петербурга на Оренбург, Омск, Семипалатинск и Зайсан. Один вид Зайсана, где Пржевальский так долго лечился от проклятой чесотки и разгулявшихся нервов, приводил его в неистовство.
Он ворчал, что сборы слишком затянулись. На этот раз в поход вместе с ним шли из старых соратников Эклон и Дондок Иринчинов, новичками были ботаник Всеволод Роборовский, препаратор Коломейцев из Зайсана, казаки Никифор Егоров, Михаил Румянцев, Михей Урусов, проводник-уйгур из Кульджи Абдул Басид Юсупов. Всего их было четырнадцать человек.
Во время этого похода были открыты, для широкого мира дикая лошадь Пржевальского, по-киргизски зверь кертаг – животное, представляющее промежуточную форму между ослом и лошадью. Это был настоящий подарок дарвинистам. Дикая лошадь водилась только в серой глуши джунгарской пустыни.
Путешественники достигли берегов солоноватого озера Улюнгур, где водились пресноводные рыбы, описали его и реку Урунгу, впадавшую в озеро. За Улюнгуром начиналась безводная степь, бедная растениями и животными. Рогатый жаворонок, ворон, саксаульная сойка – вот почти все птицы Джунгарии. Только тринадцать видов крупных животных было встречено в этих бесплодных равнинах, поросших эфедрой и саксаулом. Верблюд и лошадь водились в диком состоянии так же, как и куланы.
Тучи песка и пыли часто закрывали солнце. В Джунгарской пустыне бури обычно начинались с утра или с полудня, а к вечеру облака песка, которые носились в воздухе, ложились на землю, и к закату солнца степные дали делались вновь голубыми. В апреле 1879 года Пржевальский прошел через десять слепящих бурь, в мае их было только семь.
Путь Великого Охотника лежал теперь к оазису Хами. Через него проходил путь из собственно Китая в Восточный Туркестан.
Пржевальский почти никогда не заходил в чужой город без приглашения. Так было и в Хами. Измученные люди положили усталых верблюдов, развели костры и пошли к прохладному ручью, бегущему по большому лугу. Хами – город знаменитых дынь – лежал в двух верстах от лагеря путешественников.
Хамийские дыни давно прельщали Пржевальского. Он еще из Зайсана посылал в подарок матери их семена. Но мать так и не получила этого подарка, как и золотого перстня Якуб-бека.
Цин Цай, командующий войсками и военный губернатор Хами, узнав о приходе русского каравана, выслал к Пржевальскому своих офицеров. Отдых в Хами скрасился посещением дачи Цин Цая, приемом, где было тридцать гостей и обед из шестидесяти блюд...
Хами очень не понравился Пржевальскому. Глина и песок, пыль и первая весенняя жара раздражали путешественника. Он ворчал и бранил жителей – зачем они вырубили все сады оазиса? Мелкие речки, бегущие с Тянь-Шаня, едва орошали сухую почву Хами. В сорока верстах от города лежал край пустыни. Она распростерлась от Тянь-Шаня к югу. На западе пустыня сливалась со степями Лобнора, а на востоке – со срединной частью Гоби. Пржевальский установил, что один из участков этой пустыни, названный им «областью вздутия» (сто двадцать верст в поперечнике), был поднят на высоту пяти тысяч футов над уровнем моря.
Но как ни скучен был город Хами, он привлекал внимание Пржевальского. Он считал Хами ключом к Восточному Туркестану и Притяньшанью. Это, очевидно, знали и дунгане, которые с особым упорством громили здесь китайцев. Хами состоял из нескольких городов – двух китайских и одного мусульманского. Лаочэн, Бейчэн и Хомульчэн – так звались они.
Достопримечательности города состояли из дворца князя-правителя и дерева Девяти Драконов. Его охотно показывали путешественникам. Дерево это было всего-навсего ива «джагалун» с причудливо выросшими из одного корня девятью узловатыми стволами.
Затем был город Сучжоу. Но каких трудов стоило добраться туда по пустыне, накаленной до пятидесяти градусов! Столбы соленой пыли качались над песками, воздух был по цвету похож на дым. Ветер не мог даже всколыхнуть этой недвижной жары. По белым костям верблюдов и мулов, этим высохшим вехам пустыни, четырнадцать странников добрели до садов Сучжоу. Там их ожидал короткий отдых.
Может быть, в оазисе Сучжоу, среди гостей шумного рынка. Пржевальский заметил человека в хитоне богомольца, следившего пристальным взором за пришельцем с севера.
Китайские мандарины в Сучжоу говорили, что к югу от оазиса не найти даже следов человека.
Новые открытия ждали Пржевальского. Проникнув в середину Нань-Шаня, он вдыхал полной грудью холодный воздух альпийских высот и отдыхал на берегах ключа Благодатного. Здесь исследователь набирался свежих сил, разглядывая облака, скользившие по снежным вершинам. Он поднимался на горы, определяя, как всегда, их абсолютную высоту. Что стоило ему подарить миру два сверкающих памятника – хребты Риттера и Гумбольдта?
Их именами он назвал два высочайших хребта Нань-Шаня. Эти хребты на карте образуют скобу. Как бы взявшись за эту скобу рукой, Пржевальский распахнул двери в Тибет.
Теперь он был вновь в самой толще каменной ограды Тибетского нагорья. К востоку хребты тянулись до самой Желтой реки, а к западу – уходили к Хотану и Памиру. Теперь нужно было пройти по глиняному уступу Цайдама и вновь подставить свою грудь бурям Тибета.
...Верный унтер-офицер Никифор Егоров пропал, отстав от отряда. Через пять дней Егорова нашли, онемевшего от того, что он не мог подобрать слов благодарности за чудесное спасение его в каменной пустыне. Этот простой человек кинулся на колени перед своими товарищами, умоляя простить его за то, что он причинил им столько горя своим исчезновением. Зачем они искали его, тратили силы в такое горячее время? Лучше бы бросили поиски и шли без него. Так бормотал, плача, бородатый солдат, и слезы струились по его потемневшему лицу. Пржевальский поднял Егорова с колен и обнял его.
Снова все четырнадцать путников пошли вперед и скоро достигли Южного Цайдама. Здесь были знакомые еще по 1873 году места, ставка князя Цзун Цзасака. От той ставки в Тибет вела дорога пилигримов из Монголии и Северного Китая.
25 сентября 1879 года Пржевальский двинулся из Цайдама. На высоте в пятнадцать тысяч футов над уровнем моря, дыша разреженным воздухом, попадая то под град, то в тучи пыли, смешанной со снегом, отряд продвигался по великому нагорью. Многие из спутников Пржевальского впервые видели такое обилие зверей. Непуганые косматые яки бродили по своей привычке у северных склонов гор, косяки куланов щипали жесткую траву, антилопы проносились легко и быстро, как рогатые стрелы. Куланы рысцой шли за караваном Пржевальского, а яки, отяжелев от обильного корма, лениво уступали дорогу пришельцам!
Не удивлялись ничему лишь Пржевальский и маленький Дондок Иринчинов.
Скоро снег, такой мягкий и рыхлый вначале, отвердел, покрылся блистающей от солнечных лучей коркой. От снежного света болели глаза. Они слезились, слезы застывали на ресницах, и в яркий солнечный день ресницы были похожи на пучки маленьких радуг. Блистающие снега слепили не только людей, но и животных. Верблюды шли, неуверенно ставя косматые ноги. Кто-то из спутников придумал промывать верблюдам глаза чайным настоем. Это спасло их от слепоты. Зато один из баранов, которых гнали перед собой казаки, ослеп окончательно.
Проводник умолял вернуться назад. Вьючные животные падали от усталости. Люди закрывали ладонями то один, то другой глаз – настолько страшны были сверкающие снега.
Проводник растерянно разводил окоченевшими руками и метался вместе с отрядом от одного ущелья к другому, с перевала на перевал, но дорога была потеряна. Люди кружили на дне горных котловин и, куда бы ни шли, встречали только занесенную снегом стену гранитного хребта. Глубокий снег закрывал все тропы и приметные знаки.
Пржевальский решил искать выход из ловушки. Всадники отряда стали обшаривать одну за другой окрестные долины в поисках выхода из снежных стен. Седина трудной жизни или ледяные крупицы блестели в те дни на висках Пржевальского? Но он нашел тесный проход в горах и вывел своих товарищей из снежного плена. Они одолели еще три хребта и с одышкой, головной болью, хватаясь за сердца, спустились в долину Мару-Усы – верховья Голубой реки. Он снова на земле тангутов, снова видит их черные шатры на берегах Маруй-Усы. Но впереди лежала заветная область гор Тангла!
Хребет Тангла – не что иное, как водораздел рек Индокитая и двух великих китайских рек – Желтой и Голубой.
Около перевала Тангла, на высоте 16700 футов люди сохраняли торжественное молчание. Справа и слева от себя они видели цепи новых высоких гор – тысяч в двадцать футов. Отсюда до золоченой Лхасы и до берегов заветной Цангпо было всего лишь около двухсот пятидесяти верст!
В такую минуту не нужны были слова. Все молчали, лишь слышно было, как скрипел снег под ногами да звенели конские стремена.
20 ноября 1879 года у перевала Тангла раздался салют: выстрелы из четырнадцати ружей облетели ущелья Тибета и замерли вдалеке, как бы погребенные в синих пропастях. Теперь-то уж можно было бы вынуть из нижних вьюков варенье для далай-ламы и поставить его куда-нибудь поближе.
Вскоре горы Тангла огласились новыми выстрелами. Когда Пржевальский стоял лагерем в горах Тангла, к нему явились в гости пятнадцать тибетцев-еграев. Сняв обеими руками шапки, высовывая языки и наклоняя голову, повертывая рукой при этом одно ухо, еграи таким образом приветствовали гостей с Севера. Еграи – гроза лхасских пилигримов – пришли в лагерь для продажи масла.
Вскоре Великий Охотник стал лагерем в долине реки Сунгчу, Страшный хребет Тангла был пройден, теперь остается Лхаса, а там Брахмапутра и пальмовые рощи Бирмы. Недаром Пржевальский следил за небесными лебяжьими караванами, что тянулись осенью в индийскую сторону, роняя перья на холодную землю.
Границы Лхасы были теперь ощутимы. У деревни Напчу Пржевальского встретили два тибетских чиновника в лисьих шапках. Тибетцы удивились – с севера сюда приходили только тангуты, монголы и китайские купцы из Синина, но русских здесь не бывало прежде никогда.
Чиновники очень вежливо попросили Пржевальского ждать ответа здесь недели две и никуда не двигаться.
Делать было нечего, и он подчинился требованиям чиновников далай-ламы.
Пржевальский не знал, что делалось в Лхасе. Еще в то время, как он шел к Нань-Шаню, Тибет праздновал возведение на престол нового далай-ламы. С 1875 года продолжались поиски чудесного младенца, в которого должен был воплотиться дух прежнего великого ламы. Этого мальчика отыскали в округе Конпо на восток от Лхасы. 31 июля 1879 года тринадцатый далай-лама был возведен на «Трон золотых львов». Его провели в покои Поталы, мимо исполинского изваяния белого слона. Новому далай-ламе дали титул «Наг-ван-ло зан тубден-чжацо» (Владыка Речи, Могучего Океана Мудрости). Мальчик тянул руки к серебряным колокольчикам, возвещавшим торжество на холме Поталы.
В день возведения далай-ламы на трон над Лхасой взошла крутая радуга. Она долго держалась в небе.
Шестнадцать дней, проведенных у тибетского ручья, казались Пржевальскому вечностью. Как на грех, здесь нельзя было охотиться – не было зверя. А в деревне Напчу собралось около тысячи тибетских солдат и ополченцев с пращами и фитильными ружьями в руках. Все ждали ответа из Лхасы; там решат – пускать или не пускать Хун-руса на берег священной Цангпо.
В то время пундит Бабу Сарат Чандра Дас, сидя в тибетском монастыре в Ташилхунпо, прикрывал священными буддийскими свитками узкие полоски бумаги с цифрами съемки.
Чандра Дас при помощи ламы-изыскателя Учжень Чжацо опутал своей вероломной дружбой первого министра Тибета в городе Ташилхунпо. Министр оказывал покровительство ученому спутнику ламы Учжень Чжацо, и Бабу Сарат Чандра Дас склонял свое жирное лицо над страницами древних книг. Он «изучал богословие» в тибетском монастыре.
Асам «А-к» – тайна тайн топографической службы в Калькутте? Где бродил он зимой 1879 года после того, как успел побывать в Лхасе? Где гремели его нефритовые четки, отсчитывая шаги по дороге паломников?
...Через шестнадцать суток Пржевальский получил ответ. Важный тибетский посол в собольей шубе передал Хун-русу решение сановников Тибета – в Лхасу русских не пускать.
Тибетцы были согласны оплатить все затраты Пржевальского, сделанные в пути до перевала Тангла, лишь бы люди севера покинули пределы царства далай-ламы.
Пржевальский, конечно, не взял тибетского серебра, а от послов потребовал объяснительную бумагу. Пусть ему дадут свиток с изъяснением причин запрета.
Такую бумагу выдали очень любезно и предупредительно. Делать было нечего. Пржевальский решил идти обратно от Тангла, но для новых открытий – в Цайдам.
Тибетская зима давала о себе знать. Продовольствие шло к концу. Люди Пржевальского шли к Цайдаму, питаясь сушеной треской и земляничным вареньем, приготовленными для далай-ламы.
Пржевальский вытаскивал из-за голенища ложку и самолично делил варенье, стараясь никого не обидеть. Он роздал казакам и солдатам по три сигары из дарственных запасов, чтобы хоть этим скрасить всю горечь событий в Тангла.
Новый, 1880 год встречали в горах Дунгбура; ели оттаявшее варенье, засахаренные фрукты и треску. На реке Найчи-гол вышла последняя горсть риса. В феврале путники были в Цайдаме, где узнали, что в Пекине считают, будто Пржевальского и его спутников уже нет в живых.
По мерзлым берегам реки Сикинхэ они добрались до города Донгэра через места, населенные племенем далда (смесь тангутов с китайцами). Башни Донгэра поднимались над бойким торговым городом; здесь проходила дорога из Ганьсу в Южный Тибет. На рыночной площади Донгэра встречались купец из Ладака или Лхасы с кочевым тангутом, далд с монголом и китайцем.
Из Донгэра надо было добраться к китайскому сановнику Цин Цаю – владыке кочевых народов Кукунора и всего Северо-Восточного Тибета. Цин Цай жил в большом и хлопотливом городе Синине, на большой дороге из Китая в Лхасу.
Пржевальский, Роборовский, переводчик и два казака верхом на конях въехали в ворота сининской крепости. Китайские солдаты, стоявшие на воротах, склонили над головами гостей пестрые знамена.
Цин Цай принял Пржевальского в зале, где на стенах висела картина с изображением моря, гор и деревьев. Сановник вежливо задавал вопросы гостям и очень твердо сказал, что не советует им идти на верховья Хуанхэ; Цин Цай начал пугать Пржевальского «людоедами» на истоках Хуанхэ. Гость сказал, что никаких людоедов он не боится. Тогда сановник взял с Пржевальского подписку о том, что тот берет всю ответственность за поход на себя.
Через три дня караван выступил из Синина к верховьям Хуанхэ. Там отряд пробыл три месяца, исследуя неровное русло реки, рождающейся в Тибете, дополняя новыми данными работу первого похода по «Ордосской подкове». Немало верст было пройдено в пустынях Желтоводья, но в этом походе загадка Хуанхэ еще не была открыта.
Летом Пржевальский вновь стоял на берегу голубого Кукунора. В этом году были добыты новые сведения для съемки областей лазурного озера. На лессовых отложениях Хуанхэ и Кукунора Пржевальский собрал редкостные растения для гербария, уже украшенного травами и цветами из Джунгарии и оазиса Сучжоу.
Он вез новые сокровища, собранные им для родины и мира. Пусть он так и не увидел золоченых кровель Лхасы и не вошел в нее. Зато он вновь снял один за другим покровы загадки с таинственных областей – от Джунгарии до рубежей Лхасы.
С берегов Кукунора через горы Ганьсу, Алашань, великую Гоби он вернулся к границам России.
1 ноября 1881 года добрейший Яков Парфеньевич Шишмарев встречал в Урге, как и раньше, гостей с каменного юга. Так закончилось третье по счету путешествие Пржевальского в Центральную Азию.
Тем временем Сарат Чандра Дас снова пробирался в Тибет из Дарджилинга. Он прошел по качающемуся бамбуковому мосту, переброшенному через горную реку на тибетской границе...
В ЧЕТВЕРТЫЙ ПОХОД
Разве Пржевальский по примеру сэра Монгомери не мог бы подготовить и послать для съемок Лхасы хотя бы того же смышленого и отважного Дондока Иринчинова или переводчика Абдула Юсупова? Нет, исследователь хотел если идти в Лхасу, так только прямо и открыто, как шли в далекие страны русские открыватели и раньше. Соглядатайство, мгла тайных дорог претили Великому Охотнику.