Великий охотник
- -
- 100%
- +
В январе 1881 года Пржевальский выступил на чрезвычайном собрании Русского географического общества, и выступил не один, а вместе со своим верным спутником Никифором Егоровым. Пржевальский поступил так, чтобы разделить славу с верным товарищем по странствиям.
На голову Пржевальского вновь посыпались почести. Почетный доктор зоологии Московского университета, почетный член Санкт-Петербургского общества естествоиспытателей, Уральского общества любителей естествознания, Венского, Итальянского, Дрезденского географических обществ, Северокитайского отделения Королевского азиатского общества в Шанхае и прочая, и прочая, и прочая. Признанный гениальным при жизни, Николай Пржевальский рвался от всех этих почестей в смоленскую глушь.
Пржевальский привез диковинные подарки Макарьевне. Он рассказывал няньке о «варенье далай-ламы», как они ели это варенье вместе с сухой треской. В ящике его стола теперь лежали: русский орден Владимира, рескрипт о пожизненной пенсии, бумага о звании почетного гражданина Санкт-Петербурга и Смоленска.
Он писал в своей садовой избушке книгу «Из Зайсана через Хами в Тибет и на верховья Желтой реки», сажал в слободскую землю семена дынь из Хами.
Этим летом он извел Макарьевну, отчаянно браня Отрадное. «...Там кабак, тут кабак, в ближайшем соседстве – дом терпимости, а в более отдаленном назойливо навязывают дочерей-невест. Ну их совсем, этих соседей», – писал он.
В это лето он убежал от докучливой славы, наград и невест в самый глухой угол Смоленской губернии, к трем озерам усадьбы Слобода, в сорока верстах от Поречья. Вот теперь он заживет на свободе! Он вырыл пруд для рыбы, а в саду построил простую хижину, где принимал только самых избранных гостей и товарищей славных странствий. Забот было много. Эклон совершил «предательство» и ни с того, ни с сего взял да и женился! Вот тогда-то его и вспомнил Пржевальский добрым словом. Шаркун, ловелас, моншер, хлыщ – как только не называл Эклона Великий Охотник. Руки Пржевальского дрожали от негодования.
Если бы мог, он поставил бы Егорова, Иринчинова, переводчика Абдула и Михея Урусова на часы во всех углах сада как надежную защиту своего дома от женщин.
«Женщины, – проповедовал он, – судашницы, сплетницы и помеха во всякой работе, жениться – петля, брать с собой в поход бабье – безумие. Эклон – святотатец, потому что променял Куньлунь и Брахмапутру на первую попавшуюся розовую сплетницу».
Но под всей этой намеренной грубостью, как теплый родник под ледяной коркой, таились и нежность, и тоска по семье, близким людям. Пржевальский вечно кого-нибудь опекал, воспитывал, всегда делал какие-то подарки, пожертвования. Грубые выкрики по адресу «бабья» были лишь средством для того, чтоб скрыть тоску одиночества от окружающих. Но женитьбу он считал потерей свободы.
Во всей округе говорили о причудах Пржевальского. Хозяйством в Слободе он и не думал заниматься, овес сеял только для приманки медведей. Он обрюзг, еще более раздался в ширину и стал похож, пожалуй, на того толстого и ленивого генерала, каким его любили изображать впоследствии некоторые художники. Он ходил по берегам светлого озера Сопша, а вечером уединялся в заветную садовую избушку и писал, писал до рассвета.
«Измена» Эклона так огорчила Пржевальского, что он решил искать нового спутника. Осенью 1882 года нашелся сметливый юноша Петр Козлов, родом из Духовщины. Юнец понравился путешественнику, и вскоре он стал готовить Козлова к сдаче экзамена при реальном училище в Смоленске и трехмесячной военной службе. Ох, уж эти вольнопёры – возись с ними! Пржевальский отправил Козлова в Москву, определил в полк и стал дожидаться, когда Козлов вернется обратно с пестрым шнуром на погонах.
На месте Пржевальскому не сиделось. Он метался по Слободе, брался за осушку болот, ждал выхода последней книги. Его книги – уссурийская, монголо-тангутская, лобнорская зачитывались до дыр от Петербурга до Калькутты.
Но посмотрим снова, что делалось в это время в Калькутте, в Гималаях и особенно в Дарджилинге. Знаменитый «А-к» в 1882 году успел написать отчет о своих прогулках по Тибету.
Сарат Чандра Дас вместе с ламой Учжень Чжацо вернулись в Индию и мимоходом посетили перевал Тангла, где к Пржевальскому когда-то приезжал лхасский посол в собольей шубе.
Сарат Чандра Дас, сидя в Дарджилинге, готовил записки о своих приключениях в Тибете. Он почему-то умолчал об одном случае: во что обошлась вероломная дружба Чандра Даса его покровителю – старому ламе из Ташилхунпо. Этот лама в звании министра государства Лхасы когда-то уговорил своего племянника, губернатора города и округи Джиатсе, по имени Фала Депен, взять Сарат Чандра Даса в Лхасу. Губернатор, не долго думая, причислил разведчика к свите своей жены, губернаторши Лха Чан. Только таким обманным способом толстый пундит попал в святой город. Но все это дело раскрыли, и старика министра, несмотря на то, что он являлся гыгеном – воплощением одного из божеств, – казнили, и тело его бросили в реку Конгбу. Губернатора и его жену заточили на всю жизнь в подземную тюрьму, где губернатор вскоре умер. Узнали еще, что Сарат Чандра Дас успел привезти и установить в покоях старика министра литографический прибор для печатанья каких-то листовок в Тибете. Таков был Сарат Чандра Дас, «тибетский богослов».
На стыке Тибета и Индокитая в это приблизительно время побывал посланный англичанами из Нижней Бирмы разведчик, укрывшийся под вымышленным именем «Алага». Он прошел вдоль клокочущего русла Иравади, но так и не добрался до ее истоков.
В четвертый поход Пржевальский отправился в августе 1883 года, в год Водяной Овцы, по тибетскому летосчислению. Консул Я. П. Шишмарев в Урге протирал от удивления очки – откуда Пржевальский набрал таких ребят? Вот старый приятель Дондок Иринчинов, переводчик-уйгур Абдул.
Но кто эти рослые молодцы? Яков Парфеньевич, оглядывал великанов-гренадеров, взятых Пржевальским, в Москве.
А где же Эклон? В ответ Великий Охотник разразился такими словами, что старый консул поспешил отвлечь гостя от разговоров об Эклоне. Яков Парфеньевич пошел показывать Пржевальскому подарок кутухты монгольского – драгоценную сандаловую чашу. Это был первый случай в истории всей ламонистской церкви, когда иноземцам дарилось подобное сокровище. Успокоившись, Пржевальский уже более сдержанно рассказал Шишмареву о том, каким моншером оказался Федор Леонтьевич Эклон. Шишмарев покачал головой: он-то ведь знал причуды Пржевальского.
21 ноября Пржевальский выстроил людей против шишмаревского дома и оглядел их. Потом он вышел вперед и прочел приказ:
«Товарищи! Дело, которое мы начинаем, – великое дело. Мы идем исследовать Тибет, сделать его достоянием науки... Не пощадим же ни сил, ни здоровья, ни самой жизни, если то потребуется».
Он повел караван из Урги старой дорогой – на Диньюаньин. Пржевальский в третий раз переходил Гоби. Он ехал впереди отряда, рядом с проводником и препаратором – казаком Пантелеем Телешевым. Начальство над караваном принял Дондок Иринчинов, испытанный в странствиях. Роборовский и юный Козлов, которому еще многое было в диковинку, ехали в хвосте каравана.
В Тибет шли русские люди – казаки, московские гренадеры, солдаты троицко-савского линейного батальона; люди, не знающие страха, для которых слово Пржевальского было законом.
В январе 1884 года они увидели громады Алашаньских гор. Через месяц палатки путников стояли на альпийских лугах у берега реки Тэтунг. Вот она, знакомая кумирня Чейбсен, где старый приятель лама рассматривал в стекла стереоскопа виды кремля и Волги! Он жив, этот старик – мечтатель и художник, спасший для России бесценные коллекции Великого Охотника.
И снова – дикая свобода в горах Ганьсу! Пржевальский сам варил суп из мяса яка и риса. Отсюда всего пять дней пути до Кукунора! Разбив палатки на северном берегу озера, они пошли в Цайдам, к князю Дзун Цзасака. Цайдамский князь отговаривал русских идти в Тибет.
Здесь было решено устроить склад. Иринчинов и шесть казаков остались при складе. Пржевальский дал им книг и семян: пусть не скучают и попробуют что-нибудь сеять! Но только не надо заводить лишних ссор с князем Цайдама.
Пржевальский поднялся на перевал Бархан-Будды, столь знакомый по первому походу. На плоскогорье Тибета таилась, скрытая холмами, окруженная пустыней котловина Одоньтала. Она лежала к югу от каменных нагромождений Бархан-Будды. В этой суровой колыбели рождалась вторая по величине река Поднебесной Империи – Желтая, она же Хуанхэ.
Он высчитал окружность котловины Одоньтала – около ста пятидесяти верст, прошел по ее болотам. Темные кочкарники котловины были покрыты светлыми живыми нитями. Казалось, что невидимая игла тянула эти нити вверх, но они обрывались и вновь падали на землю. Они шевелились и сверкали, сгибались и разбегались по болоту. Путешественники долго любовались этим зрелищем. Это били подземные ключи. Множество маленьких озер раскинулось по этой котловине, которую можно было считать дном высохшего озера.
Пржевальский сравнил названия Одоньтала: китайцы звали ее Синсухай – Звездное море, тангуты – Гарматын – Звездная степь. Тангуты не видели моря, и поэтому такое обширное пространство они сравнивали со степью. Тангуты в своих черных шатрах, наверное, пели о степи, где родники сверкают, как звезды на небе. Вот из этих светлых нитей, болот и мелких речушек и рождалась Хуанхэ. Пржевальский стоял над ней – пока еще маленькой речкой, и Хуанхэ омывала пыльные сапоги великого открывателя. Сбылись давние мечты: истоки Желтой реки найдены!
Торжествуя, он первым отведал воды из ложа Хуанхэ и, вытирая усы ладонью, приказал пить гренадерам и казакам. И воду Желтой брали горстью, пили ее из закопченного котла, набросав туда благоуханной пыли кирпичного чая.
От колыбели Хуанхэ он двинулся по течению этой еще мало знакомой речки. Два канака сопровождали его. В каменистой долине три раза встретились «божьи собаки», как зовут монголы Цайдама медведей.
Если Пржевальскому еще не удалось напоить верблюдов водой Брахмапутры, на его долю остались Желтая и Голубая! Путь его пролег к югу – на верховья Голубой, известной в тех местах еще под именем Маруй-Усы. Теперь водораздел великих рек был весь как на ладони, и, вторично разрезав его маршрутом, Пржевальский вернулся на Хуанхэ. Он никак не мог оставить в покое эту реку!
Светлая река бежала от настойчивого пришельца, прихватив по пути свою подругу, и скрывалась в двух озерах. Преследуя Хуанхэ, Пржевальский отыскал озера, узнал название, под которым жила и сверкала Хуанхэ в своих верховьях. Оказалось, что монголы звали Верхнюю Желтую именем Солома, а тибетцы – Ма-чу.
Два озера, к которым устремлялась Хуанхэ, лежали, как и она, очень высоко – 13500 футов над уровнем моря.
Отряд расположился лагерем у одного из этих чистых прозрачных озер-братьев.
Он дал им имена: более восточное назвали Русским, а западное – озером Экспедиции. С юга в озеро Русское впадала безымянная речка, и Пржевальский долго не мог подобрать ей никакого названия.
Триста нголоков, жителей Желтоводья, наткнулись на горсть русских у светлых озер. Про нголоков ходила плохая слава. Они испокон веков жили разбоем, причем для этих целей предусмотрительно разводили особую породу быстроногих лошадей. Путешественников нголоки обычно убивали или брали с них выкуп – «чан-тал». Главари больших шаек выдавали откупившимся особый пропуск.
Три сотни нголоков с развевающимися черными космами, с летящими за спиной плащами, вертя копьями, помчались на русский лагерь. Казалось, что они сомнут горсть смельчаков, растопчут их копытами коней.
Четырнадцать стрелков стояли, подняв винтовки, впереди лагеря. Они защищали свою жизнь и сокровища, добытые в походе, – шкуры зверей и птиц, засушенные цветы, груды бумаг с драгоценными записями. Бой длился два часа. Нголоки ушли в синеву пустыни.
Пржевальский в приказе поблагодарил верных спутников за храбрость. Безымянная речка, впадающая в озеро Русское, с тех пор стала называться Разбойничьей.
А как же теперь Лхаса и, может быть, Иравади?
Ну, ничего! Он отправится теперь в Куньлунь, двинется вдоль ограды Тибета на запад и, если отыщет там горный проход, вновь побывает в Тибете! Он вытащил карту и черным ногтем отметил дорогу от Цайдама к Лобнору и дальше к Хотану, Городу Небесного Камня.
Иринчинов и оставленные с ним казаки заждались своего начальника в Цайдаме. Он возвратился запыленный и загорелый. Всем своим верным товарищам Пржевальский велел отдыхать две недели, а потом...
РАВНЕНИЕ НА КУНЬЛУНЬ!
Теперь посмотрим, как Пржевальский поступил с Куньлунем, который Гумбольдт, Риттер и Рихтгофен считали некой неведомой прямой.
Вот в Куньлунь вошел этот удивительный человек. Он как будто раскидывает скалы на своем пути, поднимается на недоступные вершины, кипятит там воду, довольно гладит усы, а потом часами сидит на диком утесе и читает наизусть лермонтовского «Демона».
К слову сказать, он иногда и сам писал стихи. Правда, они были далеко не блестящи по форме, но зато ясны и целеустремленны по содержанию.
Почему-то он, владыка вершин, победитель горных снегов, в этих стихах всегда уподоблял себя... пловцу. Бури и волны неизменно присутствовали в его вдохновенных виршах. Но ведь он одолевал гранитные и сиенитовые, застывшие гребни земной коры, увенчанные не волнами, а вечными снегами.
Он пробил себе путь через тибетскую ограду, ступив на каменную выю Бархан-Будды, исследовал хребты Северного Тибета – Кукушили, Баян-Хара-Ула, Тангла, семью снежных вершин Самптын-Кансыр – и установил, что горы Северного Тибета имеют связь с Гималаями.
Когда он увидел Алтынтаг – к югу от Лобнора, – он понял, что за Золотыми горами должны лежать еще какие-то хребты. По отношению к северной ограде Тибета это выглядело приблизительно так же, как открытие человека, долго искавшего выход в темной комнате, но вдруг нашедшего не одну, а несколько дверей.
Алтынтаг – просторная прихожая Тибета, установил открыватель.
На востоке тибетской ограды он исследовал Нань-Шань с двумя – Тэтунгским и Южно-Кукунорским – хребтами и ледяными памятниками Гумбольдту и Риттеру. Наконец, в то путешествие, когда он был остановлен всадниками далай-ламы у Тангла, Пржевальский подарил миру хребет Марко Поло.
Вот он, Куньлунь! Но в этом исполинском сплетении хребтов Пржевальским пока распутаны только два-три узла. К югу и западу от Алтынтага есть еще что открывать, при этом не идя, конечно, по линейке, как учили некоторые географы. Куньлунь – не линейка, не палка, не штык, а скорее дракон, выгнувший спину к северу.
Пржевальский изучил еще не все изгибы этого каменного тела. Если хвост дракона лежит у Ордоса, то где его гранитная голова? Надо идти к западу!
Веселей, гренадеры! Осенние дни – не помеха. Синие снежные тучи вставали над Цайдамом, ледяной ветер ревел в горной воронке. Во вьюки снова были упрятаны шкуры яков, диких ослов, антилоп, полный гербарий северотибетской флоры, единственный во всем мире.
Великий Охотник ехал верхом на коне с алюминиевой подзорной трубой в руке. И простая русская песня лилась над мерзлой глиной и солью Цайдама. Где-то слева, вдалеке, мерцал бело-голубой хребет Марко Поло с пятью вершинами. А за ним, но прямо перед лицом, вставало начало нового горного вала.
Равнение на Куньлунь!
Со щедростью гения он скоро подарил человечеству новый хребет Колумба в Куньлуне с высокой вершиной Джин-Ри.
До января 1885 года бродил Пржевальский за хребтом Колумба. У озера Гас он устроил себе ставку, откуда делал походы то в Куньлунь, то в Тибетское нагорье, за южный склон хребта Колумба.
Победа следовала за победой. На великом нагорье, в хаосе гор, скал и холмов невероятных цветов – от пламенного и желтого до лилового (обычный вид в Северном Тибете) – он исследовал хребет Загадочный и озеро Незамерзающее. (Потом этот хребет по справедливости был назван именем Пржевальского.) Его венчала Шапка Мономаха, а с этой сверкающей льдами и снегом вершины низвергался поток, одно из начал великой Янцзы, реки Голубой. Пржевальский пил ледяную воду, черпая ее горстью, и коченеющими руками делал промеры русла... История сделала так, что хребет Пржевальского лег на картах между горами Колумба и Марко Поло.
ВОЛШЕБНЫЙ КОВЕР
Делая вычисления, он торопился, как будто солнце или Полярная звезда могли свалиться в пропасть за Московским хребтом, как будто нголоки вот-вот вырвут у него из рук буссоль.
Он успевал делать двенадцать разных наблюдений в день. Надо было измерить температуру воздуха, скорость и направление ветра, изучить почву, лед и снег и кипятить воду на вершинах. А кто будет снимать шкуры с диких ослов, антилоп оронго, горных баранов и яков? Кто уложит на лету снежного грифа? Он засыпал в палатке под грохот лавин и, встав на заре, брел по алым снегам к новой и новой вершине.
В Куньлуне за одним исполинским валом Пржевальский брал другой поднебесный редут. Покачиваясь на ходу, он нес свое грузное тело от гор Колумба к Московскому хребту. Прожевывая длинные волокна мяса, он оглядывал окрестности с вершины Кремля. Эта вершина стояла в самом сердце Центрального Куньлуня, властвуя над хребтом Московским, и с Кремля в горные долины текла река Зайсан-сайту; к востоку лежала Долина Ветров. Золото, каменный уголь, соль, нефрит дремали в заповедных кладовых куньлуньскнх недр.
В тот год Деревянной Обезьяны он спустился с Куньлуня на дно третичного моря. Великого Охотника ждал Лобнор, прижавшийся к гранитным подошвам Алтынтага.
В этом походе мужал юный Петр Козлов, будущий герой «мертвого города» Хара-Хото. Он преклонялся перед своим суровым учителем. Пржевальский умел далеко видеть и вовремя отступать, чтобы потом добывать лавры новых побед. Он часто говорил Козлову о бамбуковых лесах Сычуани, о диковинных цветах в стране за Голубой рекой. Но на Голубую пройти не пришлось, как и в область Лхасы через Куньлунь. Пржевальский со своими гренадерами и казаками «отступил» к Лобнору.
Он умел быть терпеливым. В его дорожных тюках среди шкурок черного аиста с Тэтунга, сушеных ящериц Ордоса, розовых кустов Ганьсу лежала замечательная добыча. Ее называли по-латыни Ahdrosace tapete, и похожа она была на кусок русского ситца с мелким цветочным узором.
Весь этот растительный коврик – аршин в поперечнике – родился из одного робкого маленького семечка, упавшего когда-то на лиловую землю Тибета. Каждый стебелек коврика давал каждый год лишь четыре листочка и один боковой побег. В коврике жались друг к другу тысячи стебельков ростом в один дюйм каждый. Сколько же столетий потребовалось для того, чтобы на каменном поднебесье, под неистовым ветром Тибета, сложился этот коврик? Страшно думать о тысячелетнем прозябании Ahdrosace tapete, переживающей царства, города и народы!
Нужно было видеть, как он, опустившись на колени, брал новую добычу – четырехдюймовый стебель инкарвилии; первый цветок она давала через семь лет, а для того чтобы на стебле выросло двенадцать цветков, нужно полстолетия. Вот эта ничтожная веточка, еле сидящая на кремнистой почве, – ровесница ему, человеку, успевшему за это время пройти мир от русских ржаных полей до Тихого океана, от Невы и Волги до вершин, овеянных ветрами Индии.
Он изодрал все колени, ползая по тибетской земле в поисках карликовой флоры.
Нужно было также иметь терпенье для охоты за мелким крылатым населением тибетского воздуха. Он добыл триста видов насекомых Северного Тибета. Все они, особенно сетчатокрылые виды из семейства муравьиных львов, на две трети были неизвестны науке. Короче говоря, оказалось, что в Центральной Азии более распространены местные виды насекомых с тяжелым полетом. Больше половины видов тяжелолетающих, найденных Пржевальским, явились новостью для энтомологов. А ведь он энтомологом сам никогда не был. Насекомых он стал собирать только после усиленных просьб П. П. Семенова.
И вот теперь Пржевальский принесет седому открывателю Небесных гор подарок – не известных нигде, кроме Центральной Азии, жужелиц.
Что жужелицы или карликовые столетние стебельки? Он читал, как умирающий Гумбольдт бредил осколком камня с Тянь-Шаня на своем столе. Теперь Пржевальский принесет в могучей охапке целый Куньлунь.
Наступил год Деревянной Птицы. С февраля по апрель 1885 года Пржевальский пробыл на Лобноре. Старый друг, седой правитель каракурчинцев Кунчикан-бек, встретил Пржевальского тепло и приветливо. Население Лобнора расспрашивало путников о России, о чудесном телеграфе, воздушных шарах, паровых кораблях и железных дорогах. Откуда все это здесь узнали?
Во время стоянки в селе Абдула Великий Охотник гонялся за тигром. Зверь перебрался через изгородь возле дома, где жили путники, и задушил корову, осла и злого пса, приведенного Пржевальским из Цайдама. Сколько ни выходил Пржевальский на тигра – и на Уссури, и в Центральной Азии, – ему никак не удавалось добыть полосатого хищника.
Камышовые стены Лобнора расступились перед путешественником, и он ринулся туда, к весенним хлопотливым птицам.
От Лобнора Пржевальский двинулся через пустыню Восточного Туркестана. С левой руки оставались великие горы, к подножью которых он и хотел выйти снова, когда придет срок. Золото и нефрит лежали под ногами, когда он шел долиной Черчен-Дарьи.
Здесь встречались развалины древних городов и могильники неведомых народов. Пржевальский узнал, что в одной из таких могил нашли женский скелет. Золотые кружки покоились на глазницах желтого черепа. Какие племена населяли просторы Восточного Туркестана? Историки, например, А. Г. Грумм-Гржимайло, говорят, что здесь жил загадочный белый народ. На восток от него бродили хунны, а на северо-западе обитали светловолосые усуни. Почти до начала нашей эры усуни находились в самых тесных отношениях с древними обитателями Восточного Туркестана. Но кто были эти первые древние люди со «впалыми глазами и выпуклым носом», как описывали их китайские историки?
Пржевальский шел путем усуней на запад от Лобнора, вспоминая, что он был прав, еще в прежних скитаниях открыв, что великие дороги ранней цивилизации шли на восток с северо-запада и запада через Лобнор, вдоль Куньлуня, где у подножий гор легче всего было найти воду и корм для скота. Долина Черчен-Дарьи лежала между Алтынтагом и новым западным звеном Куньлуня. Он открылся перед взором странника – весь в ледяном огне, сиянье и светлых облаках. Граниты, нефрит и золото, снег и лед, черный щебень и синее небо, желтый лёсс – вот из чего слагалась целая цепь новых вершин. Пржевальский назвал и этот хребет Русским в честь великого парода, сыном которого был и он.
Здесь он нашел подтверждение своих догадок о древнем населении страны. Он посетил жилища, вырытые в лёссе, и под сводами их нашел племя мачинов – потомков древних обитателей Индостана, смешавшихся с монголами. Но индийское начало явно преобладало в мачинах. Так, у ледяной вершины Русского хребта, на забытом пути в страну усуней, остался жить, может быть, древнейший из всех народов Куньлуня. И как обитатели лёссовых жилищ уцелели здесь после великого борения народов и страстей под небом Восточного Туркестана?
Этот человек умел устремлять взор в века. Распутывая сплетенья чудовищных горных хребтов, вглядываясь в жаркую мглу пустынь, он догадался, что здесь погребены древние тайны. Кто знает, какие народы прошумели по лиловым нагорьям, медным пескам и что произошло на просторах от Ганга до Лобнора с того времени, когда на земле Тибета великая природа стала ткать тот самый волшебный коврик, который Пржевальский осторожно снял и уложил в свою сказочную походную кладовую?
Пржевальский опередил в своих прозрениях многих исследователей. Когда еще офицер бенгальской кавалерии X. Боуэр разыщет в Восточном Туркестане санскритские письмена на березовой коре? И пройдет еще много времени, прежде чем в этой стране найдут бесценные памятники индийской культуры – сокровища, которые давно утрачены даже в самой Индии.
Он постигал все – пути птиц в небе, древние следы человека на земле, знал, как человек искал дороги в горах, пустынях, на берегах рек и где именно этот человек должен был идти.
Потому-то он знал, как и где пробиваться ему самому к истокам индийских рек, чтобы замкнуть кольцо своих исполинских открытий и догадок.
У него был обычай после каждой пройденной тысячи верст устраивать праздник для себя и своих людей. Такое торжество он открыл в Ясулгуне, оазисе, осененном шелковичными деревьями. Казачья гармошка так и ходила ходуном в руках победителя пустынь, гренадеры Нефедов, Иванов, Блинков, Бессонов плясали вприсядку, и потомки древних индостанцев, жители зеленого Ясулгуна, смотрели с удивлением на эту забаву великанов. Гренадеров сменяли казаки и пехотинцы – Хлебников, Родионов, Максимов, казак-препаратор Пантелей Телешев, Дондок Иринчинов. Уж наверное, и Пржевальский показал ради праздника свое искусство. На торжествах он закармливал спутников едой собственного приготовления, угощал шутливыми стихами, которые он сочинял тут же, где-нибудь в сторонке, держа в руке поварской черпак.