- -
- 100%
- +
– Это хорошо, отец переживает. Как ушли вы все трое на германскую, так ни одной весточки не было. Все грамотны, читать, писать умеете, а домой не написали ни одного письма.
– Писал, Степан, домой, и много писал, но ведь война кругом, сейчас не до писем, люди головы теряют, а потеряться письму в дороге проще простого.
– Где нынче наши казаки служат, и как им служится? Я сам пришел недавно, служил в Минске, немного повоевал, пока осколком ребро не задело. Отлежался в госпитале, и отправили домой. Может то и хорошо, что мало задело, а мне сказали – отвоевался. Стало тяжело дышать. Врачи говорят, через год-два пройдет
– Куда ты ранен?
– Ловили банду горцев. Думал, пришел конец. Навалился на меня двухметровый великан с кинжалом в руке. Царство небесное моему другу, меня спас, а сам погиб.
Перекрестился Хома и продолжил разговор.
– Одной рукой душит, а другой норовит прирезать меня. Увидел мой друг, что я в опасности и прибежал ко мне. Ударил по голове прикладом моего душителя, он и отдал господу богу свою душу.
И в это время стала артиллерия противника бить. Разорвался недалеко от нас снаряд, моего друга насмерть осколком, а меня только ранило. Спасибо, что мой враг лежал на мне, и все осколки достались ему. Вытянули меня санитары и в санчасть. Отлежался три недели и вот, дома.
– Куда только нынче нашего брата война не забросила, повсюду он есть.
– А кто нынче дома? Кого видел из наших ребят, кого брали на германскую?
– Мало, Хома, осталось в живых нашего брата, многие полегли, а многие пропали без вести.
– Кто пропал, может, найдется. Не скрою, дружище, от тебя, когда был в Грузии, однажды попал в плен к туркам вместе с одним грузином. Привезли нас турки на свою землю, и давай допрашивать:
– Кто вы такие, спрашивали они нас, я им говорю по-своему, по украински, они меня не понимают, а я их. Допросили они грузина и через неделю нас обоих отвезли в дальнее селение. Живем мы вдвоем, я не знаю грузинского, а мой друг по несчастью – моего языка. Вот мы и общались друг с другом при помощи жестов.
Через три месяца я выучил немного турецкий и стал понимать грузинский.
Грузин все уговаривал меня бежать. А куда бежать, если не знаем дороги. Стал я хозяину помогать шить сапоги, ремонтировать сбрую для лошадей. Стал он меня брать в город за покупками. Стою, охраняю хозяйское добро и высматриваю, нет ли на базаре своих, славян. Месяц ездил и все напрасно, ни одного не увидел. Однажды оставил хозяин меня так же охранять его товар, а сам пошел по рынку. Подходит ко мне такой же, как я, пленный и говорит: «Месяц наблюдаю за тобой, думал, отойдешь хоть на минутку в сторону, а ты около воза торчишь, словно прилип к нему».
Познакомились и я рассказал ему о нашей с грузином мысли убежать домой, вот только не знаем, как это сделать и в какую сторону идти.
Расспросил незнакомец, где мы живем, сказал, что и сам хочет бежать. Дорогу знает хорошо. Ему хозяин за его честное отношение к работе разрешает немного ходить по базару, а дома, в селе, отпускает со своими детьми в горы.
«Вот я и стал спрашивать детей, что в какой стороне находится. Они мне все рассказывают и смеются, что я такой глупый и не понятливый.
Научил детей нашим славянским играм, а они меня своим. Сдружились мы, и мне один мальчик, самый старший, признался, что если я не убегу на этой неделе, то меня с моим напарником хозяин увезет и сдаст солдатам.
Мальчик привел с собой лошадей, и мы поехали к границе. Часа два ехали, потом я узнал горы на грузинской стороне и от радости закричал. Мальчик сначала испугался, а потом говорит: «Больше не кричи, ты здесь чужой и тебя могут другие люди из соседнего села забрать, а мои родители будут из-за меня наказаны. Бежать нужно перед праздником, когда все молятся и мало обращают внимания на пленных».
Поговорил я вечером с грузином, что знаю дорогу и хочу бежать. От радости он запел и стал подметать в конюшне. Окончив эту работу, пошел на виноградник.
«Твой друг с ума сошел, – говорит мне мой хозяин. – Только сумасшедшие поют и танцуют на работе. Побудь с ним и посмотри, чтоб он беды не натворил».
А я и сам рад, подпрыгнул бы до потолка дома, лишь бы убежать скорее домой.
Но как назло, нас купил соседний богач. Перевезли нас в другое село, а там, около дома нашего хозяина на бугре стояла школа с прохудившейся крышей. Пойдет дождь, крыша намокает, и вся вода бежит детям на голову.
Однажды я сказал учителю, что могу наделать черепицы и перекрыть школу. Учитель упросил хозяина, чтобы мы в свободное время ремонтировали школу. Мой грузин ругается, кричит на меня.
– Устаю около виноградника, а тут еще нужно ремонтировать школу.
Забрались мы на крышу, и смотрим в сторону границы. Ничего не видит грузин, ничего не слышит, только ругает меня.
Надоело его бурчание, я ему и болтнул, что пришло на ум:
– Смотри в сторону границы, там видны горы возле твоей деревни, а ты все, глупец, кричишь.
Сначала он посмотрел на меня, потом в сторону границы и стал бегать по коньку школы. Совсем лишился рассудка, думаю, мой друг, а снизу во дворе школы смотрят на нас дети и взрослые, как он бегает.
– А откуда ты знаешь, что под той вершиной, мое село, мой дом? – спрашивает меня грузин.
– Раз много кричишь и бегаешь, значит, увидел свой дом.
– Ты настоящий друг, хоть ты и не русский. Я хочу бежать домой. То ты меня торопил домой, теперь я буду торопить тебя.
Собрал учитель всех родителей, чтобы нам помочь, перекрыть крышу. Покрыли ее черепицей, выровняли косые окна и двери. Мы идем по улице, а нам дети низко кланяются и благодарят. А хозяин нас ругает, что если еще пойдете «за так» что-то делать, отдаст солдатам, и окажемся мы в лагере, где таких, как мы, целое море.
Учитель каждый вечер приглашал нас к себе домой и учил турецкой грамоте. Через три месяца я мог написать первое письмо.
Однажды вечером учитель мне говорит, что если пойти в горы, то можно увидеть грузинскую сторону. За одну ночь мы легко можем дойти до реки, и на бревне доплыть до грузинской земли.
При его словах мы засмеялись, он тоже улыбнулся. Не все же реки бегут из Грузии в Турцию и из Турции в Грузию.
Стал он нас водить на горную речку и учить плыть на бревне. Мы со страху чуть не утонули, а наш учитель смеется и говорит: «Плохое начало, хороший конец».
Целую неделю плавали мы на бревнах, пока не научились не только держаться за них руками, но и стоять на них.
Учитель говорил: умеешь стоять на седле бегущей лошади, сумеешь и на бревне. С бревна упадешь в воду и не ударишься, выплывешь, а с лошади упадешь, можешь голову потерять. А грузин даже опередил меня Так поднаторел, что прокатиться ему на бревне, что чихнуть. Он стал еще и нашего учителя учить, как нужно стоять на бревне, чтобы оно не вертелось, не сбросило тебя в воду, как лошадь всадника из седла.
Когда я научился езде на бревне, стали мы ждать дождливого дня. Во время дождя никто не ходит по горам, и пограничники отсиживаются, прячутся, где посуше. Кому вздумается в дождливую погоду плавать по бушующей реке.
Оставили на берегу реки свою одежду и полезли в воду. Дождь идти перестал, выглянула луна, а мы, как младенцы, голяком по середине реки плывем вниз к своим родным берегам. Видел кто нас или не видел, но мы приплыли.
Обнаружили нас первыми мальчишки и побежали предупредить взрослых, сказали взрослым. Те принесли нам одежду, дали покушать, известили на границу. Приехал офицер-пограничник и забрал нас. Долго никто не верил тому, что мы убежали, потом офицер, который за нами приезжал, повез нас в горы и сказал: «Спуститесь вниз по реке на бревне, поверю».
Грузин спрыгнул вниз, за ним я, а по реке плывет огромное бревно. Залез на него мой друг, и давай на нем танцевать.
Офицер кричит нам:
– Там ниже по реке выступ, прыгайте в воду, сукины вы дети, а то разобьетесь.
Подпрыгнул мой друг выше прежнего, бревно развернулось, а мы перескочили на камень, потом на второй и выбрались на берег.
Бежит офицер со своими солдатами и кричит нам:
– Молодцы, браво! Я умею ходить по проволоке на руках и ногах. Хочу, чтоб вы научили меня плавать на бревне.
«Если научу, – говорит грузин, – отпустите меня домой? Мой дом рядом, вон у подножья той вершины».
«Так близко? Можешь идти хоть сейчас, меня научит твой друг».
Грузин засмеялся и говорит:
– Эти горы можно и за неделю не перейти.
– А тебе, Степан, как служится?
– Все время – на германской. Нас сразу отправили на фронт, что ни день, то новые бои. Нас, казаков, бросали в самое пекло, туда, где были горячие бои. Сколько пробыл на войне и ни одной царапинки, а тут не повезло. Царапнуло так, что долго придется отлеживаться. А в доме работе нет конца. Жена замучилась одна-одинешенька дома: летом – в поле, зимой лепила с детишками горшки.
– А где твои братья Василий и Никифор?
– От Никифора получили весточку, чтослужит на флоте, а от Василия нет ничего. Когда ушел с дядей Леонидом со своей сотней в Питер, сообщил, что доехал хорошо, служба идет нормально. А где сейчас, никому не ведомо.
– И когда ты снова, Хома, в свою часть?
– Врачи сказали, чтобы я через две недели прибыл. Если рана заживет, заберут на фронт.
– Пошли, Степан, проведем наших ребят, сегодня воскресенье, грех работать, можно побаловаться немного водочкой. Нынче женщины с любовью нас стали встречать, больно много нашего брата в селе поубавилось. А баба без мужика, что сирота-безотцовщина.
По дороге зашли к деду.
– Здравствуйте, дедушка, как здоровье, как поживаете?
– Здоровье, внучек, хорошее, пока бог миловал, болезни обходят стороной. Плохо без вас, дорогих, внучек. Когда вы были дома, веселее было, и дела шли в гору. А когда вас забрали на войну, трудно стало. Не только пасекой занимаюсь, много делаю и по хозяйству. Когда ушел внучек Василий со всеми в Питер, переехал я с бабой в его дом. Помогаю снохе. Она занимается горшками, а на мне вся домашняя работа. Баба моя приболела, только около печки вертится, а дальше сил нет. Ты бы, Хома, со своими служивыми съездил бы в лес, привез бы нам дров. Когда Василий уходил на службу, то привез несколько возов дров, я смеялся и говорил внуку: – «На всю жизнь не запасешься». Васек мне отвечал: «На всю, деда, нет, а на год-два хватит». Уже и служба окончилась, и запас дров иссяк, а его все нет.
– Нынче почта не работает, и поезда плохо ходят. Получим весточку, деда. Мой брат должен быть жив.
– Это твоя душа желает своего брата видеть в живых, а жизнь свое диктует. Сколько похоронок получили матери и жены. Сколько безотцовщины бегает по улице.
Хоть ты, Хомушка, не позорь наш род. Приходит служивый, не только свою бабу топчет, норовит и к вдовушке сбегать. И бабы нынче пошли греховодницы без стыда и сраму. Перед первым встречным мужиком готовы штаны снять.
Вот родила моя соседка от своего муженька, а через улицу школьная подруга вслед за ней произвела байстрюка. От кого – от ее мужа. Каково житье бабе после всего этого. Там парень, а здесь девка. Вырастут, пойдут на улицу… Узнают детки всю правду… Носить этот грех будут родители до самой смерти.
– Не горюй, деда, я еще сам не ожил, как следует. С моей распрекрасной не очень разгуляешься, любой бабе найдет, что сказать, любая молодуха на три версты от меня убегать будет.
– Тебе, Хома, повезло, жена красавица, работящая, за двоих мужиков тянет. Но лучше бы вы дома были, а они лямку за вас тянули, а побольше вам детишек рожали.
Опустошила война дома, нет в доме детского смеха, нет в семье счастья. Пейте, мальчики, а я свое отпил, мне стаканчик – и хватит на целый день.
– Вы не переживайте, дедушка, мы с Хомой и ребятами поедем завтра в лес за дровами. Привезем вам и себе.
– Дай вам бог здоровья и на хорошем слове.
На следующий день Хома запряг лошадей, посадил жену и детей в воз, заехал к Степану, и оба со своими семьями отправились в лес.
В лесу было полно валенного леса. Женщины пилили, дети сортировали, а мужики валили сухостой.
Неделя прошла быстро, заготовили дров, затем с угольного склада два дня, делая по два рейса в день, завозили по полтонны угля. На третий день привезли и деду.
Сосед деда пришел в гости к Василию Васильевичу, когда солдаты разгружали уголь.
– Счастливый ты, Василий, что ни внук у тебя, то клад. Не чета моим сыновьям. Мои заглядывают только бабам под юбки. Приехал, показался, какой он молодец и скрылся. Ни угля, ни дров жене. Только оставил на память жене малютку, да и соседку не обидел.
Около старой вишни умываются мужики и слушают разговор двух дедов.
– Не горюй, дед, коль наш друг опростоволосился, мы поможем и вам. Завтра повезем горшки на базар, а оттуда уголька вам захватим. Будет время, привезем и дров.
– Вы, деда, нас так сильно не укоряйте, проголодался на войне солдат по бабской юбке, вот и дуреет с голодухи.
– Вам голодуха, а бабам и детям позор. На всю жизнь. А если муж вернется…
– Поймет он бабу, сам, небось, в походе ни одну юбку не пропускал.
– Чертово дитя! Мы так раньше не думали, мы боялись бога и не грешили.
– Так, деда, и не грешили! А я чье чудо и творение? Чей я грех по ночам обнимаю, не ваше творение!!!
– Не сердитесь, мужики, так всегда в жизни было, так мир устроен, что даже сильный человек теряет самообладание и контроль над собой.
– Вы, дедушка, не защищайте своего товарища, он первый начал, а не Степан. Сколько Степан пережил со своей женой. Дружить с ней не разрешали его родители: «Зачем тебе байстрючка, безотцовщина?». Женился, и как живут счастливо, всем на зависть.
Отец отказался дать Степану за то, что взял беднячку, без роду, без племени. Построили дом, обзавелись детьми, стал богаче жить, чем отец.
– Хотя отец и круто с ним обошелся, но он его любит и почитает. Все приготовил себе и отцу на зиму, еще братьям и сестрам.
– Слышали, дед, что завтра и деду-греховоднику привезут уголь и дрова. Давай, дед, лучше ставь на стол свой мед, хорошая будет закуска к змию, который стоит на столе.
Хома вернулся в часть. Товарищи радостно его встречали. В такое трудное время посылок из дому не получали, баловались только тем, что привезет солдат из побывки.
Положил на стол кусок копченого сала с колбасой и бутыль самогона поставил.
– Еле довез, ребята, – говорит Хома, – думал по дороге сам все съем и выпью.
Грузин со всеми пил и ел, расхваливал сало и самогон.
– А ты когда поедешь домой? – спрашивают грузина друзья.
– Жду Хому, вчера был у полковника, отпускает, как и его. Я ему говорю:
– Он мне что брат, жизнь спас, вместе были в плену. Разрешите нам вместе домой поехать.
– Если капитан замолвит за вас доброе слово, – отпущу! Так и быть, поезжайте!
– Иди! – кричат подвыпившие друзья.
– Пойду, но не сегодня, больно злая она у тебя, так и бьет в голову. Появись на глаза капитану, не домой поеду, а на гауптвахту.
Солдаты смеются.
Входит капитан, все вскакивают.
– Вольно! Садитесь! Допивайте и ложитесь спать! Увижу кого из вас на улице в таком виде… Посажу на дня три на гауптвахту.
Хома наливает капитану. Тот снимает фуражку, крестится.
– Пью, Хома, за твое здоровье и ваши награды. То, что совершили подвиг перед пленом, обоих наградили Георгиевским крестом. А то, что струсили и попали в плен, за это меня выжимали и выкручивали на изнанку.
Когда полковник узнал, что вы выучили турецкий, повеселел, налил мне стопочку и велел завтра вас к нему привести. Нужно пленных турков допросить, а переводчиков нет.
Перевод сделаете правильно, оба в гости отправитесь. Сейчас в горах красота и пахнет сеном. Поможете недельки две косить старикам и назад. Не напейтесь там, не опозорьте честь мундира.
Хмельные ребята поздравляют счастливых с поездкой.
– Еще по одной на дорожку.
Капитан забирает остаток колбасы и сала. Берет под мышку бутыль с самогоном.
– Даю пять минут, и чтоб были в постели. Остатком угощу тех, кто стоит на улице. Бутыль верну, привезешь нам, Георгий с Хомой, нам доброго грузинского вина.
Солдаты поднимаются и уходят спать. Когда все улеглись, капитан вышел на улицу, позвал караульных.
– Беру, мальчишки, грех на душу, не положено, но вы соскучились за домашним. Вот вам выпивка и закуска. Старшина, смотри, чтоб был порядок.
Хома с Георгием отдыхали на славу. В пять утра поднимались и шли в горы косить сено. Когда становилось жарко, отдыхали на речке, купались и пили вино. До одиннадцати вечера сгребали и копнили сено, а в полночь ложились спать.
Пришла суббота, Джугашвили позвал все село в гости в честь приезда сына на побывку. Пели и танцевали до утра и только запели петухи, женщины побежали доить коров. Мужики выпили на дорогу и пошли вслед за бабами.
Старый не нарадуется своим гостем, весь род Джугашвили славился хорошими, честными мастерами. Умели делать все сами. Ткали полотно, шили сапоги, выделывали кожу.
В селе был гончар, он держал родную сестру старого Джугашвили Георга. На вечере в субботу он хвастался перед гостем, что умеет лучше всех в их округе делать горшки.
Гость внимательно слушал старого гончара, улыбался и шутил вместе с ним.
– У меня дома полно готовых горшков, осталось обжечь и украсить.
Засмеялся Хома и говорит гончару:
– Я и вся моя семья тоже делаем горшки и продаем на рынке. Покажите свое ремесло, у вас большой опыт, а я покажу свое умение.
– Хорошо, я согласен, – ответил старый гончар. – Беда у меня в том что некому свой опыт передавать, жена родила мне пятерых детей и все девочки.
– У нас на родине женщины и есть лучшие кудесники в гончарном деле, если сделает горшок, не налюбуешься. Он и звенит и красотой отдает. Возьмешь в руки горшок, а он в руках переливается разными красками.
Старый Джугашвили своего шурина толкает в бок, покажи, какие у тебя горшки, и мой гость пусть покажет свое искусство.
Пришли гости к шурину. Жена подоила коров, коз и овец, выгнала пасти. Поставила гостям вина на стол. Старики выпили вино, забыли, зачем пришли.
Жена гончара привела гостя в мастерскую и показала изделия мужа. Взяла горшок и давай на нем рисовать незатейливые рисунки
Хома берет кисточку и горшок, тоже рисует.
– А у тебя, сынок, красивые рисунки получаются, знаешь хорошо и наш орнамент, турецкий, и свой. Какие нарядные и веселые получились горшки, таких на нашем базаре редко увидишь. Давай, сынок, докажем и мы нашему старому, что и мы с тобой не лыком шиты, умеем делать свое дело не хуже его.
Хома зажег печь и стал обжигать горшки. До обеда он провозился в мастерской, потом помогал девочкам по дому.
– Пойди, сынок, отдохни, ты ночь не спал, устал, небось.
– Дома привык всю работу делать от начала и до конца, а потом отдыхать. На службе отвык от домашних дел. В армии легче, изучаешь военное дело, а дома за день сто работ делаешь и никак не переделаешь. Одну сделаешь, а в очереди еще сто стоит. Не знаю, как там моя жена дома с детишками успевает все делать. Был дома, помог, чем мог, вот теперь служу.
Проснулся старик к вечеру, уже солнце садится, и кричит:
– Что ты меня, баба, не разбудила, всю работу проспал!
Стоит баба перед ним и смеется. Пойди, посмотри, что твой гость в твоей мастерской натворил. Испугался гончар и босиком бежать в мастерскую. А там сидит Хома за столиком и рисует на его горшках.
– Боже упаси, мой сын, у тебя чудесные руки, твои горшки пляшут на моем столе от твоих рисунков. А глазурь какая, как блестит. Красками горшки переливаются, как живые. И кто тебя учил такому ремеслу?
– В нашем роду все горшечники. И дед был лучшим мастером и мой отец. А вот мой брат Василий обогнал всех. На рынке только его горшки покупают. Ушел на войну, и ни одной весточки нет от него.
– Где твой брат служит?
– В нашем роду старшие братья служили во дворце, за спасение Екатерины II была оказана такая почесть.
На второй день пошел дождь, остался Хома в мастерской гончара. Выглянуло солнце и все пошли на луг ворошить сено. Смотрит Хома в окошко, а больная коза пошла в огород, он за ней, а она в погреб.
Закрыв все калитки, Хома и пошел выгонять козу из погреба. Заглянул в погреб, а там огонек светится. Спрятался Хома за винными бочками и наблюдает за играющими в карты мужиками.
Их сидит шестеро, на столе еда и выпивка, а в уголочке сумка. Один из игроков берет сумку и говорит: «Мы можем опоздать с нашей газетой, не доставить вовремя».
«Куда спешишь, куда торопишься? Вчера солдаты и полицейские перекрыли дорогу, могут словить, нужно переждать, потом перейдем горы, и доставим газеты».
На несчастье коза задела ведро, оно упало, вино разлилось.
Выскочили мужики, прогнали козу и увидели солдата. Двое выхватили пистолеты и к Хоме. Не растерялся солдат, одного сшиб кулаком, второму надел на голову ведро. А тут хозяйка пришла, услышала шум и в погреб. Увидела драку и давай кричать на мужиков:
– Не сметь трогать, это наш почетный гость. Он Георгия из турецкого плена спас, а вы хотите его убить.
Отступили мужики. Держат оружие в руках и испуганно смотрят на хозяйку дома, которая их спасала в этом погребе.
Солдат подобрал под ногами упавший пистолет и играется с ним перед нападающими. Потом бросил пистолет его хозяину и говорит:
– Играете в карты вы лучше, чем умеете обращаться с оружием. Хотел выпить кружку доброго вина, да коза вылила.
– Идите мальчики, играйте в карты, а я накормлю и напою гостя.
Нехотя пошли мужики за потайную перегородку, хозяйка вышла с Хомой из погреба и плачет.
– Сбежал из армии мой племянник с другими солдатами, вот и прячутся в моем погребе. Не выдай их, сынок, пошлют на фронт или посадят.
– Главное, мать, живы, отсидятся здесь, пока не надоест, потом и сами явятся в часть. Многие нынче убегают, ничего страшного нет.
На улице стало темнеть. Во двор въехали солдаты и начали искать революционеров. Офицер проверил документы Хомы, спросил, не видел ли чужих во дворе.
– А мне здесь все чужие, и я чужой в этом доме –приехал с Джуавишвили в отпуск, дядя его пригласил меня в гости.
Солдаты зашли в погреб, в сарай, в дом. Полицейский кричит: «Они здесь, ищите». Обыскали весь дом, ничего не нашли.
Ушли солдаты, хозяйка дома заплакала.
– Зачем, старый, водишь всех сюда, если бы нашли, быть тебе в тюрьме. Чужой человек промолчал, а свои предали, указали на наш дом. Теперь будут следить, когда они выйдут. А если поймают, убьют на месте. Забыл, как в этом году с какими бумагами были у нас!!! И что сталось с ними. В горах при перестрелке все погибли, там и похоронили.
– Не скули, баба, сегодня ночью ребята уйдут. Приготовь им что-нибудь на дорогу, а я предупрежу проводника-соседа.
Хома ушел в мастерскую, стал снова разрисовывать горшки, заниматься любимым делом.
Утром пришел старый Джуашвили, забрал Хому домой. Идут оба домой, а старик ругается:
– Хорошо, что тебя не было дома, а то бы мой и тебя потащил бы ночью в горы. Нашелся мне революционер. Эти бездельники из-за границы приносят газеты и распространяют смуту. А он надумал их ночью через горы в город проводить.
Чуть моего Георга ночью солдата не прихлопнули. Ведет он их, а солдаты выследили и за ними. Революционеры открыли огонь, а солдаты прикончили троих дружков моего сына и давай убегать. Солдаты думали, что они бросят газеты, а мой дурень помог донести их до самого города. Около города их ждал свой человек, они сели на лошади и уехали.
Георг вернулся утром, и все это рассказал их связному, а мать стояла поблизости и все слышала.
Солдаты снова будут в селе, начнут допрашивать, не видел ли кто незнакомых людей. Будут спрашивать, кого из местных не было эту ночь дома.
Будут и у нас. Ноги крутит, будет дождь. Хотя бы пошел, тогда солдаты сегодня не доберутся до нас. А завтра Георгий будет в хорошем состоянии.
Снова с утра пошел дождь, старый Джуашвили открыл ворота: это добрая весть, гость в доме.
Гости пили, веселились, а Хома с младшими братьями и сестрами готовил помещение для сушки винограда. В этом году много винограда, будет много изюма.
Георг проснулся в обед, сестры и братья позвали его друзей, и снова до вечера в доме Джуашвили играла музыка.
На второй день пришли солдаты, проводили обыск по всей деревне. Дом старого Георга обходили стороной, и когда всех обошли, пришли и к Джуашвили. Жена накрыла на стол, поставила вино и пригласила солдат выпить за приезд сына.
Много пили солдаты, полицейский все время наливал и приглашал выпить за дом старого Георга Джуашвили. Он еле стоял на ногах и ругал вчерашний дождь, который не дал найти проводника революционеров.
Полицейский провел за ворота солдат, а сам вернулся в дом, сел за стол, пригласил Хому и Георга.