ЕВАНГЕЛИЕ ОТ НЕВОШЕДШИХ Десять метафизических новелл

ПРЕДИСЛОВИЕ

Евангелие означает благую весть. Обычно её приносит победившая истина: явившийся Бог, воскресший мессия, найденный закон, открывшийся путь. Эта книга устроена иначе. Её весть приходит от тех, кто не был избран, не получил тела, не вошёл в окончательное единство, не прошёл освидетельствование на подлинность, не согласился с правильным толкованием собственной боли.

От тех, кого назвали возможностью, отклонением, болезнью, искушением, неполной формой.

От тех, кто остался снаружи.

Десять рассказов, собранных под этой обложкой, не образуют последовательной истории в обычном смысле. Их герои живут в разных мирах и подчинены разным законам. Здесь мистическая трагедия соседствует с сухой бюрократической сатирой, философская фантастика — с магическим реализмом, камерный диалог — с космологической новеллой. Однако все тексты ведут один спор: кто получает право объявить нечто действительным, истинным, свободным, святым или завершённым?

И что происходит с теми частями жизни, которые не выдержали этой проверки?

В начале цикла множественность переживается как устройство самого бытия. Человеческая жизнь перестаёт быть единственной линией, проведённой между рождением и смертью. Одно существо может существовать во многих судьбах; любовь связывает не двух людей, а целые области мироздания; попытка воскресить единственного, «настоящего» любимого человека оборачивается уничтожением всех его иных жизней. Единство, обещавшее исцелить противоречия, обнаруживает свою тайную жестокость: оно сохраняет голоса лишь в качестве воспоминаний, лишив их права отвечать.

Поэтому центральной фигурой книги становится Иешуа № 8.

Он не самый сильный и не самый полный. Его достоинство заключено в отказе. Семеро готовы войти в совершенное соединение, а он остаётся снаружи — одинокий, неполный, лишённый общей силы. Его «нет» не делает его безошибочным. Он способен бояться, бездействовать, обвинять других, уклоняться от собственной вины. Однако благодаря этому отказу в мире сохраняется внешний голос, способный напомнить завершённому целому: его полнота была достигнута ценой тех, кто больше не может ему возразить.

Иешуа № 8 проходит через книгу как человек, которого невозможно окончательно включить в систему. Он становится свидетелем непрожитых форм, архивариусом неосуществлённого, живым сомнением в превосходстве выбранной действительности. Но и его отдельность не превращается в новую святыню. Отказ также способен стать привычкой, властью, готовым ответом. Книга не предлагает заменить культ единства культом одиночества. Она оставляет открытым более трудный вопрос: как жить среди множества голосов, не заставляя их слиться и не позволяя им разорвать общее тело?

Вторая линия книги посвящена учреждениям, созданным ради освобождения человека.

Клиника учит находить истинную волю. Новая церковь избавляет верующих от старого послушания. Богословская палата пытается положить конец войнам, точно установив природу Бога. Монастырь оберегает женщину от опасности её собственного голоса.

Каждое из этих учреждений возникло из подлинной потребности.

Людям действительно навязывают желания. Покорность действительно называют любовью. Религиозная власть способна освящать насилие. Чужие слова проникают в человека так глубоко, что он уже не понимает, где заканчивается приказ и начинается его собственная воля. Поэтому первые врачи жизни, первые проповедники свободы, первые толкователи и духовники не обязательно были обманщиками. Они освобождали избитых, возвращали человеку право отказа, разрушали законы, требовавшие терпеть зло.

Трагедия начинается позднее.

Открытие становится учением. Учение требует толкования. Толкование создаёт должность. Должность нуждается в правилах, экзаменах, печатях и праве отличать подлинное освобождение от ложного.

Так свобода приобретает утверждённую форму.

Человеку разрешается желать чего угодно, кроме того, что учреждение признаёт несвободным желанием. Он вправе отказаться от всякого закона, но обязан сделать это по установленному обряду. Его сомнение становится диагнозом, любовь — зависимостью, долг — симптомом, обыкновенная жизнь — страхом перед великим предназначением. Даже уход от системы немедленно превращается в новую степень посвящения.

Особенно удобной для учреждения оказывается боль.

Пока человек говорит: «мне больно», его слова ещё могут потребовать действия, признания вины, изменения порядка. Когда боль истолкована как очищение, дар, испытание или признак святости, она перестаёт обвинять тех, кто её причинил. Женщина пытается закричать, а её объявляют святой молчания. Бог просит воды, а богословы обсуждают, совместима ли жажда с совершенством. Страдающему объясняют, что его страдание лишь кажется страданием, — и учреждение сохраняет чистоту собственного учения.

Бюрократия в этих рассказах не является простым собранием глупцов. Она представляет одну из самых стойких человеческих надежд: желание создать порядок, при котором больше никто не ошибётся.

Именно поэтому она страшна.

Ошибка отдельного человека ограничена его жизнью. Безошибочная система получает право исправлять всех.

Третья большая линия цикла связана с неосуществлённым.

Композитор слышит музыку миров, которым не досталось стать действительностью. Мальчик вытаскивает из реки не души погибших, а людей, которыми они могли бы сделаться. Архив хранит события, не вошедшие в признанную историю: непринятое решение, несостоявшуюся встречу, остановленную войну, иной поступок предателя, отказ Бога создавать мир.

Возможность здесь не является бледным черновиком реальности.

Она полна.

У непрожитой старости есть походка, болезни, любовь, дети и собственная смерть. У несостоявшегося мира — язык, музыка, история и существа, для которых именно он является единственной действительностью. Даже мир без наблюдателя не становится менее совершенным оттого, что никто не способен составить о нём свидетельство.

Но книга не утверждает, будто все возможности следует немедленно воплотить.

Воплощение тоже бывает насилием.

Записанная музыка покидает мир, которому принадлежала. Возвращённое будущее вытесняет память о человеке, действительно прожившем и умершем. Тень возможной старости способна утешить мать — и заставить её забыть молодую дочь, которую она похоронила. Человек хочет увидеть более доброго отца, раскаявшегося мужа, спасённого ребёнка; непрожитая жизнь приходит целиком и приносит с собой незнакомые браки, чужих детей, будущие преступления и любовь к другим людям.

Возможность не обязана быть лучше действительности.

Её достоинство состоит в другом: она не становится ложью лишь потому, что не осуществилась здесь.

Эта мысль достигает предела в последнем рассказе, где Архив, созданный для сохранения возможного, присваивает себе право определять, какие миры достойны называться настоящими. Он сравнивает несравнимое, назначает вес существованию, оправдывает случившиеся войны богатством порождённой ими истории. Более милосердный мир объявляется беднее героизмом; мир без великого несчастья — беднее состраданием; спасённая жизнь признаётся недостатком, если в иной действительности смерть породила знаменитое произведение.

Так возникает бюрократическая теодицея: всё случившееся объявляется необходимым уже потому, что случилось.

Против неё невозможно выставить другой «лучший мир». Любой победитель немедленно потребует признать остальных своими несовершенными черновиками. Освобождение начинается там, где Архив лишается права назначать единый центр действительности.

Однако эта книга не является трактатом, замаскированным под художественную прозу.

Её философия проверяется телом.

Абстрактная проблема единства становится болью существ, запертых внутри общего человека. Вопрос о возможных мирах проходит через женщину, которая дважды теряет ребёнка: сначала в теле, затем в памяти. Спор о свободной воле возвращается домой к супругам, не способным дать друг другу вечную гарантию любви. Рассуждение о Боге прерывается просьбой о воде. Институциональное толкование страдания разбивается о простую фразу умирающей: она хотела жить.

Космический порядок здесь всегда должен выдержать человеческое прикосновение.

Если не выдерживает, возможно, повреждён именно порядок.

Рассказы не предлагают единой доктрины взамен разрушенных. В них нет окончательного определения свободы, Бога, любви, личности или действительности. Почти каждая найденная формула в следующем тексте подвергается сомнению. Право на собственную волю сталкивается с тем, что человек способен назвать волей усвоенное рабство. Ценность множественности — с опасностью распада. Сострадание к непрожитому — с обязанностью не позволить ему поглотить прожитое. Отказ от толкования — с необходимостью всё же понимать друг друга.

Эта незавершённость намеренна.

Окончательный ответ слишком легко становится учреждением.

Возможно, общим этическим центром книги остаётся лишь скромное требование: не отнимать у другого право быть сложнее нашего объяснения о нём.

Не объявлять страх доказательством несвободы.

Не считать зависимость достаточным основанием для отмены любви.

Не превращать боль в украшение учения.

Не называть несогласие болезнью целого.

Не заставлять умершего прожить удобное нам будущее.

Не решать за возможный мир, что он просит воплощения.

Не выдавать собственное незнание за тайную мудрость власти.

Название «Евангелие от невошедших» не обещает новой спасительной истины. Это весть от оставшихся за дверью: от восьмого голоса, от непрожитой дочери, от Бога, не совпавшего с трактатом о Боге, от женщины, чьё молчание оказалось криком, от мира, которому сообщили, что он всего лишь возможность.

И, быть может, от той части каждого человека, которую он сам однажды принёс в жертву внутреннему порядку.

Эта книга не требует открыть перед ней все двери.

Достаточно оставить хотя бы одну незапертой.

ЧЁРНОЕ МОЛОКО ЗВЁЗД

На седьмом ударе сердце Иешуа остановилось.

Шесть первых толчков разогнали кровь до самых дальних частей тела; седьмой застрял под грудиной, раздулся, налился тяжестью и остался там, словно кулак, который Бог занёс над миром и забыл опустить.

Иешуа согнулся над колодцем. Каменный край упёрся ему в живот. Из глубины поднимался мягкий сизый свет. Он шёл медленно, густыми волнами, и при каждом колебании в груди отзывался глухой звон.

— Отдай, — выговорил Иешуа.

Колодец пошевелил водой.

Она казалась чёрной. На поверхности проступали звёзды, хотя над головой восходило солнце и бледное утреннее небо уже начинало разгораться от жары.

— Отдай мне седьмой удар.

Вода поднялась к его лицу.

Она коснулась губ, вошла в рот, потекла дальше, и тело Иешуа выгнулось. Он почувствовал, как внутри него раскрываются семь гортаней. Первая захрипела от холода. Вторая застонала от нежности. Третья захлебнулась горечью. Четвёртая хохотала в огне. Пятая запела. Шестая произнесла его имя. Седьмая молчала и тем страшила сильнее остальных.

Иешуа отшатнулся. На языке — капля тёмной жидкости. Она была тёплой, почти живой. В ней медленно вращались крохотные огни.

Колодец заговорил голосом Инасии.

— Ты снова пришёл собирать себя.

Иешуа сжал зубы. Капля лопнула, и звёзды потекли ему в горло.

— Я пришёл закончить начатое.

— Ты уже закончил.

— Тогда почему сердце не бьётся?

— Потому что ты вырвал из него спор.

Свет в глубине ослаб. Иешуа наклонился ниже и увидел женщину.

Инасия лежала под водой, раскинув волосы. Её веки дрожали. Кожа светилась изнутри. Казалось, кто-то поместил под неё рассвет и теперь рассвет искал выход. На груди Инасии чернело круглое пятно величиной с ладонь.

— Поднимись, — сказал Иешуа.

— Спустись.

— Я не могу.

— Можешь. Ты просто помнишь, чем кончилось в прошлый раз.

Её губы двигались спокойно, хотя вода не выпускала ни единого пузырька.

Иешуа помнил.

Тогда он спустился на цепи, обмотав её вокруг пояса. Камни колодца становились мягче с каждым локтем глубины. Они прилипали к плечам, к бёдрам, обхватывали щиколотки. Внизу уже не было воды. Там ждали семь залов, вложенных друг в друга, и в каждом находился он сам.

Первый Иешуа сидел на каменном престоле. Его кожа была серой, глаза сухими. Он удерживал форму вещей: заставлял кость оставаться костью, гору — горой, тело — границей.

Второй лежал в прозрачной воде. Он смягчал всё, к чему прикасался. В его присутствии враги вспоминали, как плакали в материнских руках, и опускали оружие.

Третий ходил по кругу, кусая губы. Он хранил горечь, без которой сладость превращалась в сон.

Четвёртый горел. Пламя не пожирало его. Оно рождалось в нём, как ярость рождается в оскорблённой любви.

Пятый был светом. У него не имелось лица, зато всякий, кто смотрел на него, видел собственную тайную красоту и приходил в ужас.

Шестой пел.

Седьмой лежал в земле, и из его тела росли остальные.

Иешуа пришёл к ним с обещанием освобождения. Он сказал, что семь жизней истощили его. Семь желаний разрывали всякое решение. Семь любовей требовали разных женщин. Семь вер хотели семи богов. Он предложил им одно тело, одну волю, одно имя.

Они сопротивлялись.

Тогда Иешуа призвал Инасию.

Она вошла в нижний зал обнажённой, покрытая огнём. Пламя скользило по её животу, задерживалось на груди, собиралось в волосах. Семеро Иешуа смотрели на неё семью видами вожделения.

— Кого из нас ты любишь? — спросил певец.

— Того, кто задаёт этот вопрос, — ответила Инасия.

Спросили все.

Она ответила каждому.

Иешуа воспользовался этим мгновением. Пока семь лиц повернулись к женщине, он сомкнул руки у них на затылках и произнёс имя, которое нашёл однажды внутри собственной раны.

Семь тел рванулись друг к другу.

Каменный Иешуа кричал, чувствуя, как вода проникает в его твёрдость. Водяной бился, когда огонь выжигал его милость. Горький плевал проклятиями. Огненный пытался сжечь остальных. Свет омрачился и ослеп. Певец захлебнулся голосами. Земляной раскрыл рот, и из него хлынула чёрная жидкость со звёздами.

Так возник нынешний Иешуа.

Он очнулся у колодца. В груди билось единое сердце. Инасия исчезла.

С тех пор прошло девять лет.

За девять лет мир лишился оттенков.

Камни стали одинаково твёрдыми. Вода утратила милосердие. Горечь ушла из трав, и лекарства перестали действовать. Пламя горело без ярости, холодно и послушно. Свет ничего не открывал. Песни утратили различия. Женщины рожали детей, чьи лица походили друг на друга.

Люди радовались. Исчезли распри. Слова перестали ранить. Никто уже не спорил с собой. Всякое решение приходило легко и оставляло после себя ровное удовлетворение.

Только по ночам земля начинала стонать.

Иешуа слышал этот стон под домами, под дорогами, под ложами любовников. Мир пытался родить то, что он запер в собственной груди.

— Спустись, — повторила Инасия из воды.

Иешуа взял цепь, лежавшую возле колодца.

Железо давно заросло чёрным мхом. Он обвязал цепь вокруг пояса, проверил узел и перекинул ноги через край.

— Держи меня, — сказал он.

— Кто из нас должен держать тебя?

Инасия исчезла.

Иешуа начал спуск.

Вода сомкнулась над головой. Она была плотной и тёплой. В ней не требовалось дышать. Он двигался вниз, перебирая цепь, пока звёздный свет не остался далеко наверху.

Камни смягчились.

Один прижался к его щеке и показал день, когда каменный Иешуа впервые увидел Инасию. Она стояла на коленях перед расплавленным валуном и просила его сохранить форму, пока огонь рисовал внутри будущего ребёнка. Каменный отказал. Ребёнок родился бескостным и прожил три часа. Инасия ударила Иешуа по лицу, разбила костяшки пальцев и целовала кровь с его губ.

Другой камень впустил его в память водяного Иешуа. Инасия спала у него на груди. Он всю ночь удерживал её слёзы внутри глаз, чтобы утром она проснулась без следов горя. За это она возненавидела его. Ей хотелось оплакать ребёнка, а он украл у неё плач.

Дальше Иешуа увидел огненного. Тот любил Инасию так яростно, что однажды зажёг её кожу. Она горела семь дней, лишилась человеческого тела и сделалась женщиной пламени.

Светлый Иешуа подарил ей зрение сквозь вещи. После этого Инасия перестала видеть поверхности. Глядя на любимого, она различала его будущий труп, прежние тела, зародыш, страхи, грязные желания, доброту, которую он стыдился. Любить стало мучительно.

Певец однажды произнёс её истинное имя. Звук вошёл ей под рёбра и поселился возле сердца. С тех пор каждый мужчина, называвший её по имени, касался того места, куда имел право войти лишь певец.

Горький научил её ненавидеть милосердие.

Земляной подарил ей смерть.

Иешуа продолжал спускаться, и семь любовей проходили через него. Каждая требовала своего тела. Каждая считала остальных оскорблением.

Цепь кончилась.

Он разжал руки и упал.

Земля встретила его мягкими объятиями. Вокруг лежала тёмная равнина. Над ней висели семь солнц. Их лучи сходились в центре, где стоял длинный стол из белого камня.

За столом сидели шестеро.

Иешуа сразу узнал их. Они выглядели истощёнными. Каменный держал ладони на столешнице, чтобы та сохраняла форму. Водяной дрожал, словно его налили в человеческую кожу. Горький улыбался разбитым ртом. Огненный обуглился до костей, между рёбрами ходило красное сияние. Светлый прикрывал лицо руками. Певец был обезглавлен; его голова лежала перед ним и продолжала дышать.

Седьмое место пустовало.

— Где тот, кто лежал в земле? — спросил Иешуа.

— В тебе, — ответила голова певца.

— Вы тоже во мне.

— Тогда почему мы сидим здесь?

Иешуа подошёл к столу.

— Я пришёл вернуть вам свободу.

Горький рассмеялся.

— Свободу нельзя вернуть. Её можно только перестать отнимать.

— Я разомкну соединение.

— И умрёшь, — сказал каменный.

— Пусть.

— Ты врёшь, — прошептал водяной. — Ты всегда врёшь, когда говоришь «пусть».

Огненный поднялся. Красный свет хлынул из его груди.

— Он пришёл за Инасией.

Иешуа почувствовал, как единое сердце снова пропустило удар.

— Где она?

Шестеро посмотрели на свободное место.

Там сидел человек.

Он возник без движения, словно всё время находился за столом, а глаза Иешуа лишь теперь согласились его увидеть.

Лицо незнакомца повторяло черты Иешуа. Оно казалось моложе, черты отчётливей. На груди располагался круглый чёрный знак.

— Восьмой, — сказал певец.

— Нас было семь.

— Вас и теперь семь, — ответил незнакомец. — Я родился из твоего насилия над семёркой.

Иешуа приблизился.

— Что ты такое?

— Тот, кого нельзя соединить.

— Где Инасия?

— Во мне.

Иешуа схватил его за горло.

В тот же миг шесть пленников дёрнулись. Каменный захрипел. Водяной расплескался по полу. Горький согнулся. Огонь вспыхнул в рёбрах четвёртого. Свет ударил из-под ладоней пятого. Голова певца закричала.

Восьмой не сопротивлялся.

— Ты держишь нас всех одной рукой, — проговорил он. — Даже теперь.

Иешуа отпустил его.

Восьмой провёл пальцами по шее. Под кожей задвигалось пламя.

— Инасия спряталась здесь в ту ночь. Когда ты начал соединение, она искала место, куда не дойдёт твоя воля. Я стал этим местом.

— Отдай её.

— Она выйдет сама.

— Инасия!

Чёрный знак на груди Восьмого раскрылся.

Из него показалась женская рука.

Пальцы коснулись воздуха, затем плечо, лицо, волосы. Инасия вышла из тела мужчины медленно, словно рождалась из его сердца. Пламя облегало её бёдра. Грудь поднималась от тяжёлого дыхания. На животе темнели семь знаков, похожих на следы ладоней.

Иешуа шагнул к ней.

Она подняла руку.

— Стой.

— Я пришёл за тобой.

— За которой?

— За тобой.

— Каменного Иешуа я ненавидела. Водяного жалела. Горького желала убить. С огненным сгорала. Светлого боялась. Певца любила. Земляному позволила похоронить меня. Кого из них ты называешь собой?

— Всех.

— Ты носишь их память. Боль всё ещё принадлежит им.

— Я чувствую её.

— Узник тоже чувствует стену темницы. От этого он не становится стеной.

Шестеро сидели неподвижно. Их лица ждали.

Иешуа посмотрел на певца.

— Это тебя она любила?

Голова закрыла глаза.

— Иногда.

— Ты обещал её вернуть?

— Каждый из нас обещал.

— Кто исполнил обещание?

— Никто.

Инасия подошла к Иешуа вплотную. Жар её тела вошёл под его одежду. Она положила ладонь ему на грудь, туда, где застрял седьмой удар.

— Ты хотел стать целым ради меня?

— Ради себя.

— Наконец ты сказал правду.

Её пальцы надавили сильнее. Сердце Иешуа дёрнулось.

— Если разомкнёшь нас, нынешнее тело погибнет, — сказал Восьмой. — Оно возникло из принуждения. Без принуждения ему нечем держаться.

— А они?

— Вернутся в свои области.

— Мир снова расколется.

— Мир снова зазвучит.

— Начнутся войны.

— Начнутся песни.

— Люди возненавидят друг друга.

— И полюбят.

Иешуа взглянул на Инасию.

— Ты уйдёшь с певцом?

— Я уйду туда, где смогу выбирать каждый день.

— Ты любишь меня?

Она прижалась лбом к его лбу. Пламя вокруг её тела ослабло.

— В тебе семеро мужчин требуют одного ответа. Любовь захлебнётся, если я дам его всем.

— Дай одному.

— Выбери, кем станешь.

Шестеро подняли головы.

Мир наверху содрогнулся. С равнины посыпался белый прах. Семь солнц начали опускаться к столу.

Иешуа услышал людей.

Они кричали на улицах. Ровное согласие кончилось. В сердцах пробуждались качества, девять лет пребывавшие связанными. Кто-то впервые за долгие годы ударил брата. Кто-то бросился целовать женщину, которую терпел из благонравия. Кто-то запел. Кто-то осквернил святыню. Кто-то встал на колени.

Сердце Иешуа напряглось, пытаясь вытолкнуть седьмой удар.

— Как разомкнуть соединение? — спросил он.

Восьмой указал на свободное место.

— Сядь.

Иешуа сел.

Стол ожил под ладонями. Белый камень сделался мягким и обхватил запястья.

Семь солнц приблизились. В каждом бушевало отдельное качество. Холод сжимал пространство. Вода ласкала его и душила. Горечь резала язык. Жар проникал в кости. Свет выворачивал наружу всё скрытое. Звук заставлял органы отвечать собственными голосами. Последнее солнце было телом — тяжёлым, тёмным, плодородным.

Шестеро протянули руки.

Иешуа ответил им.

Каменный взял его за большой палец. Водяной — за указательный. Горький обхватил средний. Огненный коснулся безымянного. Светлый положил ладонь на мизинец. Певец прижался губами к центру ладони.

Седьмой, земляной, двигался внутри груди.

Восьмой остался в стороне.

— А ты? — спросил Иешуа.

— Я сохраню право любого из вас снова сказать «нет».

Инасия подошла сзади. Её руки легли Иешуа на плечи.

— Будет больно, — сказала она.

— Мне уже больно.

— Сейчас боль имеет одно имя. Скоро их станет семь.