Честный Лось из племени ахулинамистов

Глава

Глава

~ ~ ~

Парад планет

В день отъезда всё висело на волоске, точнее — на паутинке. Мне это открылось моментально, как только вышел в подъезд раскумариться, потому что в квартире я даже и Беломора не курил.

Паутинка свисала от корявого бруса поверх дверной рамы входа, и это у неё получалось вполне отвесно, — благодаря содействию горелой спички на её конце. Причём висела она вверх ногами — обугленной головой вниз, а уцелевший конец охватывала петля из паутины. При всей своей неразличимости, она там была. Иначе погорелице не нашлось бы на чём удавиться… Но вопрос даже не в этом, а —

Как долго продержится паутинка?

Прощелина между брусом и слоем тяп-ляпно забеленной штукатурки являлась персональной свалкой использованных спичек. Именно туда их впихивал гордый своей хитроумностью аккуратист, в моём лице. Да, я поддерживал чистоту в подъезде, где урны не было и нет, и вряд ли он её вообще увидит.

После того как Тонин пацанчик поймал меня с поличным, и обличил той экспозицией из канареечного корма на табурете в центре кухни, мне стало нечего уже терять в глазах населения квартиры. А мнение сожителей по подъезду в нейтральных водах тамбура меня не колыхало, оставаясь в лилово-фиолетовой части спектра…

Но эта спичка воочию показала, что щелевая свалка по-над брусом не бездонна. Более того — она таит угрозу нарушить чистоту в подъезде…

Удержит ли петля покойницу до моего отъезда?

В поисках чем бы как-то обнадёжиться, я выглянул из тени перегретого подъезда во двор. В расплавленном от зноя небе беззвучно проплывала эскадрилья чёрных воронов. Держат курс на юго-запад, — строго, неукоснительно, крыло в крыло. Все как один — планируют на неподвижных крыльях, — кому охота маяться с маханием в такой жарище. Чёрные перьевые закрылки застыли врастопырку, чтоб обдувало. Горячий воздух шуршит между…

Вот в чём вопрос: прорвусь ли?

~ ~ ~

Ира провожала меня на вокзал. Когда мы подходили к остановке автобуса, Пугачёва взрыднула вслед мне, от ближней пятиэтажки, недавним из её хитов:

"Приезжай хоть на часок!… "

Кладь при мне вполне ручная необременительная: портфель со сборником рассказов Моэма на Английском (мягкая розовая обложка, Московское издательство «Просвещение»), к нему впридачу краденый «Dictionary… » Хорнби; школьная тетрадь в линейку, 12 листов, два из которых покрыты наброском перевода начальных абзацев рассказа «Дождь» (карандашный черновик, исчёрканный множеством исправлений); трудовая книжка (первая запись от 13 сентября 1971 г., сделана отделом кадров Конотопского Паровозо-Вагоноремонтного Завода); паспорт; военный билет; бритвенные принадлежности.

Спутником портфелю — синяя спортивная сумка с плечевым ремнём. В ней одна пара трусов, две майки, пара рубашек, джинсы и курка геолога, пошитая матерью из плотно-зелёного брезента.

. .. .

Поднявшись в электричку, я забросил поклажу на тонкие трубки багажной полки, тянущейся по-над всеми окнами вдоль вагона, и вернулся на перрон.

Ира нервничала, что двери вагона захлопнутся, и электричка уйдёт без меня. Поднявшись на одну ступеньку в тамбур, я стоял там, зажав скользкий никельный блеск входного поручня в ладони: «Я кое-что оставил в спальне на подоконнике, пускай там и будет, пока не приеду».

— Что это?

— Сама посмотри. Приеду за вами ровно через месяц.

— Как доедешь, сразу же позвони.

Это был последний вагон. По перрону подбежала старуха, о чём-то спрашивала меня, но я не слушал и не слышал, а только смотрел на Иру, пока из вагона не раздался вопль динамиков: «Осторожно! Двери закрываются!» Те зашипели и с первого хлопкА отрезали меня от Иры.

Взлязгнув, электричка дёрнулась, потянула плавнее и перешла на полный ход, стуча по рельсам в Киевском направлении…

. .. .

В предстартовый вечер мы с Ирой выходили отовариться. Универмаг оказался запертым, но стеклянный киоск у него под боком ещё работал. Внутри сидела дебелая цыганка средних лет, у которой я купил новый станок для бритья, помазок, стоячее зеркало для тех же целей, и пару носовичков.

По полю каждого бежали синие волны тонких синусоид, символизируя море, а в центре — кружок, прочерченный не менее тонкой, но уже красной линией. В одной окружности был заключён кораблик с парусом, а на другом носовичке изображён стройный якорь.

Парусник поехал странствовать со мной, в кармане; платочек с якорем лежит на подоконнике. Когда приеду — совмещу кружок с кружком. Кораблик — на якорь. Это будет ритуал возвращения…

~ ~ ~

Ну, а когда совсем стемнело, тёща ударилась вдруг в панику, с тревогой стала делать мне мозгИ, что ехать никуда не надо, а билет на поезд Киев-Одесса ещё не поздно сдать обратно, в кассу предварительной продажи на вокзале.

Я чуть не ахху… ну, в общем… какая ещё сдача билетов! Ира и Тоня тоже подключились к разговору, и не хватало только тестя, срочно вызванного разгребать ЧП на ХлебоКомбинате.

Взгляд её увяз в клеёночной клетчатке под телеящиком на столе, но Гаина Михайловна не торопилась его высвободить, а сбивчиво долдонила про сложность положения, и даже Ване не удалось пробиться…

Неделей ранее, Иван, муж Тони, зачем-то отправлялся в Закарпатье, на свою родину, но так и не доехал, вернувшись через день из Киева — я так и не врубился, что за дела ващще. Теперь он безвылазно отсиживался в схроне своей спальни, вместе с их своими малолетними детьми.

. .. .

На тот момент, я уже просёк, что мир безвыходно погряз в непрекращающейся битве — однако между кем и кем? Вот в чём вопрос!

Трясину противостояния скрывает, разумеется, маскировочная сетка жизни, для отвода глаз. Но сквозь поверхностный покров и дымзавесу будничных рутин, я постепенно начал подмечать прогалы, нестыковки, тайные сигналы. Всё чаще мне случалось уловить, когда неподалёку кто-то вдруг проговорится (сам того не замечая) о чём-то запредельном, что пребывает за гранями обыденности, которую хотят нам впарить — с настырной неотвязностью — за истинно реальную, единственно возможную действительность.

Что за неразборчивые перехваты? Улавливал-то от кого? Тут, в смысле, про людей такое?

Ну, допустим. Пока что мне не удалось настолько разобраться, чтобы найти им правильное погоняло…

Проговариваются? О чём конкретно? Как?

О вещах, которые нам сроду прививают видеть только так и не иначе, в определённых рамках — от сих до сих и ни микроном глубже.

… Ваню отрядили эмиссаром… ему не удалось пробиться… а вы за кого?… (пожар на ХлебоКомбинате лишь эпизод вселенской битвы)…

Кто на кого? За что воюют?

Наипервейшая задача — собрать осколки обмолвок, крохи рассыпанных частиц головоломки, которой держится подспудно спрятанная реальность, настоящая. Сложить их в нечто умопостижимое, и главное не сбиться с курса, не заплутать, по ходу, в полунамёках на то, что есть на самом деле. В той фундаментально утаённой зауми, идущей прежде всех и всяческих надстроек…

~ ~ ~

За чёрным окном гостиной грянула небывалая гроза. Шум ринувшей сквозь ночь воды перекрывался грохотом всесотрясающего грома при вспышках слепящих клинков молний. Нестерпимо белый столб огня ударил посреди двора, точняк по будке трансформатора. Кромешная непроглядность сомкнулась вокруг.

Тоня, наощупь, отправилась в спальню — успокоить Ваню и детей. Вскоре она вернулась, держа в руке горящую свечу.

В неверных бликах трепетного огонька, вдруг ясно различилось, что я говорю с Матерями. Да-да! Те самые, о которых слишком вскользь и с такой опаскою помянуто у Гёте…

Три Матери — вот они, тут: старая, но могучая; средняя, но многоопытная, и совсем начинающая — Ира. На неё нельзя рассчитывать, она ведь тоже.

Я должен убедить их, иначе ничего не выйдет.

С грозой, беснующейся снаружи, неосторожно подставляя свой профиль отражению свечи, мерцавшей в чёрной непроглядности стекла, буквально чудом я таки смог выпросить их позволение отправиться назавтра в путь…

А уже в заключение, их старшая чуть сбивчиво проговорила: «Если что-то случится, пойдёт не так… в совсем крайнем случае… обратись к Главному…»

. .. .

Ночью меня навещал вещий сон, где я находился возложенным навзничь на больничную каталку, пытался быть абсолютно неприметным в знобяще флуоресцентном свете, что изливался отовсюду: из потолка и стен… Возможно, из пола тоже лился, но утверждать не буду, поскольку, в целях слиться с окружающей средой, глаза я жмурил накрепко, для маскировки, таился изо всех сил…

Ламп вовсе не было, но всё вокруг тонуло в светоносной серости, которая стирала все без исключения тени, не позволяя им упасть даже в малейшем направлении…

Вокруг стояли кто-то, тесной группой в белом… Один из них, позади моей головы, и потому не видно кто конкретно, с уверенностью произнёс: «Если убрать жир, то может, и получится»…

Даже не глядя, я знал, что сказавший это — тоже я… Неприметно, чтоб себя не выдать, и оттого по!прежнему не открывая глаз, я их скосил на свой живот лежащего на каталке, где сквозь прозрачность кожи различалась тонкая прослойка чего-то мягко жёлтого — тот самый жир, о котором я только что говорил…

~ ~ ~

Выйдя в качающийся тамбур вагона, я взорвал косяк. В пыльном небе стекла автоматических дверей плыл табунчик морских коньков, подвернув хвосты колечком под брюшко, каждый под своё. Они держались строго по ранжиру, шеренгой — от матёрой морской кобылицы до малого жеребёнка, что заключал их строй. Такие же любители систематичности, как белые фигурки слоников, утерянных давным-давно.

Электричка наддала, переходя на громыхающий галоп, но не смогла оторваться от морского табуна…

В тамбур вышел мужик с рядочком медалей на груди его пиджака. Ветеран войны, уж он-то тогда точно знал, кто за кого.

Мы малость потрандели, не выдвигая особо отчётливых тезисов, а просто выказать взаимную дружелюбность, пока с очередной платформы к нам не вшагнул мужик помоложе, внося высокую вязанку реек.

Он разделил нас этим типа пучком розог для порки древних римлян их древними ментами, не отходя от места преступления, и прошагал внутрь вагона.

Ветеран вдруг смолк, испуганно уставившись в верхний угол тамбура, за моей спиной. Я знал на все сто, что угол пуст, но раз он углядел, значит что-то там таки есть. Оставив орденоносца наедине с его находкой, — пусть уже сами разберутся, кто на кого — я вслед за ликтором зашёл в полупустой вагона, потому что в окнах под багажной полкой уже катили окраины Киева…

~ ~ ~

На вокзале я отнёс вещи в прохладу подземного лабиринта для хранения багажа. Вынырнув на поверхность, окаченную жаром привокзальной площади, я обогнул её до правого угла, где проскользнул в неприметный проход к длинным пролётам лестницы, нисходящей в глубокую лощину, где на самом дне стояла столовая, куда Лёха Кузько когда-то приводил меня и Ольгу.

Но затяжной спуск по лестничным пролётам, наконец-то, кончился, и я взорвал косяк, но очень скоро прекратил затягиваться, потому что от столовой навстречу мне топал взвод пообедавших ментов. Так и пришлось шагать сквозь строй правоохраны, с косяком тлеющим меж пальцев праздно опущенной руки.

После столовой, я возвратился на вокзал для его обхода. Стеклоглазых оказалось меньше, чем при ночном дозоре в Нежине, силами одного в поле воина. Вероятно, сказывалось время суток. Однако же здесь тоже попадались. При моём приближении, они спешно делали вид, что просто так тут оказались, типа как все, типа обычных пассажиров, которые куда!то едут.

Я поднялся на третий этаж, в комнату матери и ребёнка, объяснил вахтёрше, что через месяц буду проездом через их вокзал с женой и дочерью-младенцем, так что зашёл посмотреть условия. Ну, в общем, да, коридор тут вполне чист, спасибо…

У туалетов на первом этаже, молодой мент, с вызывающе фиолетовым фингалом, старательно отводил взгляд, хотя мы оба знали без подсказки, от и до, что фонарь под глазом ему привешен за мой пронос косяка через ментовский строй, и он, пострадавший во вселенской битве, мне этого не простит отныне и впредь, до смертного одра включительно.

Затем, довольно продолжительный период, я простоял столбом в зале ожидания на втором этаже. Передо мной расстилался необъятный стол «Союзпечать» под толстыми слоями всяческих газет, журналов, и писчебумажного товара. Но на протяжении стояния, я упорно не сводил глаз с одной и той же почтовой открытки с изображением синего-пресинего неба.

Ждать пришлось долго, покуда за спиной раздались, наконец, шаги Почтительно примолкший общевокзальный гул громадного зала придал им вполне слышную отчётливость.

Всё так же не сводил я с неба глаз. Шаги остановились. На ярко-синий цвет легла тёмная монетка, диаметром с радужку. Лишь после этого я развернулся вокруг своей оси, и ушёл не оглядываясь, — отныне никаким каузальным генам не под силу будет поменять цвет твоих глаз…

Уже посередине зала вокзальным репродукторам удалось-таки ко мне прорваться:

— Поезд Киев-Одесса отправляется от третьей платформы. Просим провожающих покинуть вагоны.

~ ~ ~

Вряд ли есть необходимость чрезмерно уточнять, что в те безыскусно простецкие дни коммуникационной девственности, ни в одном из наиболее безбашенных умов, среди его горячечно-нескромных грёз, не зарождалось даже мимолётных фантазий об установке камер наблюдения в местах общественного пользования.

Что же тогда (с учётом недоразвитости соответствующих технологий в описываемый период) стало причиной необъяснимой сцены, разыгравшейся вечером того же дня в очереди пассажиров, стоявшей на автобусной остановке перед Киевским автовокзалом?

Ответ может быть только один — бдительность таксиста.

(… в данном контексте, термин «причина» применён без углубления в многослойность его смыслов. Тут взято его устоявшееся в традиционном обиходе значение, которым и поныне пользуются «учёные умы» (да, в кавычках — их правильнее называть «полный отстой») в своём представлении реалий окружающей действительности, конвенционно и ортодоксально располагаемых ими в линейную последовательность схематизированно стандартной цепочки-континиума — «причина-следствие».

Однако в период, о котором речь, я уже покинул пределы устаревшей этиологии, вследствие избыточно углублённой поглощённости отслеживанием хитросплетений в прерывистой и недовершённо сочленённой последовательности трансцендентальных знаков-символов различного объёма и содержания, являвшихся мне в нежданных всплесках откровений, что побуждало и далее дерзать в изыскании новых, ускользающих, но таких манящих уровней всеобъемлющего понимания сопредельно реальной действительности, погребённой наносной, фальшивой и косной, легковесностью, с тем чтобы посредством провидческих озарений достичь истинного понимания мира и моей роли в нём, ведь «зачастую края могут приподыматься, ненадолго, и мы зрим то, что нам не полагалось…», цитируя достославного Американского трансценденталиста…)

. .. .

Итак, вернёмся к таксисту на стоянке такси, рядом со спуском в подземный зал хранения багажа, на Киевском Вокзале Поездов Дальнего Следования…

В 17:06 молодой человек лет двадцати пяти-семи, рост метр семьдесят шесть-восемь сантиметров, шатен, прямые волосы, подстриженные усы, — поднялся из подземного перехода. На нём был серый пиджак и серые брюки, несовпадающего с пиджаком оттенка. Под пиджаком виднелась летняя рубаха синего цвета.

Заметно чем-то расстроенный, шатен сел в такси, где предложил водителю сходить вместо него в зал хранения багажа и принести портфель и сумку из автоматической камеры хранения, номер и код которой он предоставит.

Таксист, естественно, отказался.

Индивид впал в раздумье, покручивая горелую спичку в пальцах правой руки. Затем вздохнул, сломал спичку теми же пальцами, попросил немного подождать, и — скрылся вниз по ступеням перехода. Пять минут спустя, он появился снова уже с вещами и просьбой отвезти его на Киевский автовокзал.

Будучи доставленным в указанное место, пассажир расплатился, повесил сумку через левое плечо и, ухватив ручку портфеля также левой, захлопнул дверь. Синхронно со щёлкнувшим устройством дверного замка и якобы случайно, он вытер никелированную ручку дверцы правой полой своего пиджака, уничтожая, по всем канонам криминальных фильмов, свои отпечатки пальцев. После перечисленных манипуляций, шатен скрылся в дверях автовокзала междугородних сообщений.

Что оставалось делать таксисту?

Естественно, он позвонил (из будки ближайшего телефона-автомата) оперативному работнику, с которым секретно сотрудничал под рабочим псевдонимом «Трактор».

Чему стала свидетелем очередь пассажиров, в которую влился и я, вернувшись из автовокзала, после посещения там мужского туалета и остолбенелого стояния, на протяжении пяти минут, посреди вестибюля, с безотрывным взглядом на многометровую улыбку стюардессы в синей форменной пилотке, запечатлённой на громаднейшем плакате: «Летайте самолётами Аэрофлота!»?

Рядом с остановкой резко затормозила машина марки «Жигули» ярко-красного, свеже-промытого цвета. Из неё вышел темноволосый мужчина в тёмных очках, подошёл ко мне и, протянув ключ зажигания в связке с различными остальными ключами, произнёс: «Садись в машину, сейчас поедем». Храня молчание, я отвернулся. Мужчина проследовал в здание автовокзала.

Вскоре два молодых человека появились из-за правого угла здания — один в милицейской форме, второй в гражданской одежде. Оба заняли позицию справа от очереди. Из-за левого угла появился всё тот же мужчина в чёрных очках на пару со спутником невысокого роста, покрытого матерчатой кепкой. Они остановились с противоположной стороны очереди.

Человек в кепке (явный ханыга и алкаш) смешался с очередью пассажиров, приблизился ко мне и начал тереться сзади. Очередь непонимающе оглядывалась. Я безучастно стоял, держась рукой за ремень сумки, повешенной на плечо. Вторая рука, в это же самое время, удерживала портфель.

Омерзительную сцену прервало прибытие к остановке автобуса с надписью «Полёт» на борту.

. .. .

По пути в Бориспольский аэропорт, я не отвечал на недоуменные взгляды попутчиков, возвращаясь умственным взором к тому, чего не зафиксировала камера наблюдения (которую ещё не изобрели, что и привело к её отсутствию) в пустом мужском туалете Киевского автовокзала междугороднего сообщения.

Подошёл к наклонному жёлобу общего писсуара вдоль стены, я высыпал в него горчично-коричневую пыль всей дури, что была при мне. Упаковочный лист бумаги был смят и брошен в урну. Как обучили меня Французские криминальные драмы с Бельмондо в главной роли.

(… это свидетельствует о возможности программировать меня не только текстом, но также применением средств кинематографического воздействия.

Всю дальнейшую жизнь, вплоть до текущей ночи в этом лесу на берегах речки Варанда, я прожил до противности упёртым воздержанцем…)

. .. .

В аэропорту Борисполя я не воспользовался автоматической камерой хранения, а сдал вещи на полки общей: пускай уже прошманают багаж и поймут, что незачем науськивать ханыг-провокаторов тереться об мой зад…

Билет до Одессы на мимолётный самолёт из Москвы обошёлся в 17 руб., что не превысило наличного запаса из 20 рублей, отложенного для прожития до первого аванса на строительных площадках портового города-спутника…

~ ~ ~

Одесский аэропорт за темнотою я не разглядел, и городским автобусом приехал на автовокзал, где билетные кассы были уже все заперты, но камера хранения работала, а в зале ожидания имелись скамьи для сидячей ночёвки.

Конечно, да, я чувствовал себя победителем, потому что сумел, несмотря ни на что, прорваться через Киев. Головокружение от успеха заверяло меня в полнейшей персональной неуязвимости.

Возврат к реальному статус-кво явился не слишком приятным, когда небольшая отара пассажиров сонным гуськом потянулась через заднюю дверь вокзала в утренний рассвет, на первый автобус.

В брезжащем свете зарождающегося дня, они прошаркивали мимо моей сидячей фигуры, запрокинувшей, в состоянии вязкой полудрёмы (всё с той же демонстративной наглостью победителя), голову — поверх спинки скамьи — на шее, беззащитно оставленной на милость посягательств, включая злонамеренные.

Боль от иглы, вонзённой правее кадыка, заставила меня ухватить свою кожу в районе сонной артерии. Конечно, никакой иглы там пальцы не поймали, но явственное ощущение воткнутой или, скорее даже, выдернутой впопыхах иголки не проходило. Последующие полчаса я морщился, время от времени пощипывая и потирая пустую шею…

Открылась билетная касса, и мне сказали, что на Южный рейсов нет, туда мне надо ехать автобусом местного сообщения, с автостанции № 3, что расположена у Нового Базара.

. .. .

Добравшись до указанного пункта, я изучил расписание движения автобусов автостанции, где строчка «Южный» неоднократно повторялась, я решил перед отъездом прогуляться, ведь это ж — боже ж ты, чёрт побери, мой! — это же Одесса-Мама! Я в Одессе! Ахху… ё-моё!

В конце небольшого зала (вернее, просто-напросто просторной комнаты) автостанции стояла всего пара секций автоматических камер хранения. Все их ячейки оказались запертыми, помимо одной — в самом верхнем ряду верхней секции. Я уложил туда ручную кладь, составил код, вбросил монетку «15 копеек» в щель и — захлопнул.

Замок не отозвался щелчком запирания, вот отчего ячейка дождалась меня незанятой.

Переложив документы из портфеля во внутренний карман пиджака, я потихоньку прикрыл дверцу, чтобы она не распахивалась. На гребне подкатившей, вздымавшейся как волна-цунами, эйфории, я покинул станцию, чтобы войти в Одессу…

~ ~ ~

Не каждому на протяжении всей жизни, судьба даёт возможность впасть в состояние полного счастья. Мне удалось объегорить судебные власти. Более того, я могу указать время и место абсолютного счастья, что выпало на мою долю. Это — те недолгие часы моей первой прогулки по Одессе.

. .. .

Радостный свет солнца разливался по улицам, где проходил я. Вернее, меня уже не было, я растворился, обернулся частью всего вокруг, и всё являлось моим продолжением и частью в этом незнакомом городе, где каждый встречный-поперечный узнавал меня, где всем так долго пришлось ждать моего прибытия. Мне передавалось мысли встречных людей, я, ответно, думал им свои помыслы…

Вот радостно шагает женщина, гордая своей красотой.

… ах!… она хороша!

И она расцветает победно.

… но у меня есть Ира…

И женщина, погрустнев, склоняет голову, проходит мимо.

Кавказцу средних лет, что скучал на углу, озираясь зевающим взглядом, подбрасываю мысль — «Э, Джавад, я помню твой удар кинжалом!»

Скуки — как не бывало! Она скатилась прочь по горестно опавшим плечам. Ус дёрнулся, ошеломлённый вдруг всплывшим припоминанием вероломного выпада фехтующего Джавада, о котором, секунду назад, ни сном ни духом. Джавад, ты кто, э?!

… ладно, не будем о грустном…

Быстроногая стайка пионеров в алых галстуках и белых рубашках спешит мимо на торжества по случаю прибытия меня. Наконец-то с нами!

Захожу в большой книжный магазин, составить список будущих приобретений, общаюсь с продавцами и покупателями, не открывая рта.

Шагаю по ступеням неоднократно кинозвёздной лестницы, мимо памятника Ришелье, который в жизни не был кардиналом. В зелёной роще неподалёку — снова пионеры, но уже другое звено. Чересчур увлеклись наблюдением обыденных вагонов с товарами для порта.

— Пионеры! — кричу им. — Корабли красивее вагонов!

Оглядываются, машут, улыбаются Узнали меня!

Таксист отвозит меня в ресторан «Братислава», в пути объясняет, по-братски, что в будние дни — это столовая. Но сегодня праздник — мой приезд, и ему тоже известно, что это — долгожданный я.

~ ~ ~

Свершив омовение рук и лица водой из-под крана в туалете, я поднялся на этаж выше, в громадный зал для одного меня. Откуда ни возьмись возникла официантка одиночка, чтобы мне было у кого заказать суп.