Честный Лось из племени ахулинамистов

Глава

~ ~ ~ А Ты За Кого?

Да, но если Главный из главных — это Яковлевич, то кто тогда, чёрт побери, главный инженер?

Угадать несложно — кто антипод Творца? Князь тьмы и повелитель всех нечистых во всей его красе. Кто ж ещё.

Это сразу замечалось даже по их отношениям — уважительный, но вооружённый нейтралитет.

Вспоминается, как стояли они в стволовом тоннеле, и говорили с глазу на глаз — воплощённая корректность! Мастер, в его чёрной робе, и главный инженер, в пёстрой летней рубашечке, а сверху широкий носовой платок вокруг воротничка заломил, чтобы пыль не садилась. Ему б ещё пробковый шлем вместо пластмассовой каски и — готовая картина «Я тут босс!» Хотя, конечно, мир подземный — его хозяйство-вотчина.

(… ты можешь возразить: возможен ли контакт меж столь диаметральными противоположностями? Не забывай — шёл двадцатый век, когда все настолько переплелось и спуталось, что элементарная Геометрия уже не помогала…)

~ ~ ~

Я занял позицию сочувствующего Мастеру. Он мне понравился просто так, без пропаганды или фокусов типа размножения рыбы с хлебами, и такое прочее. С меня фактически хватило и одного чуда — когда омолодил мой паспорта.

Кстати, главный под Главным тоже предъявлял свои верительные грамоты. Как будто кому-то ещё не дошло!

. .. .

Явился во время обеденного перерыва типа как провести профсоюзное собрание трудового коллектива. (А то как же! Что за преисподняя без профсоюза!)

Собравшиеся расположились под деревьями вокруг фермы, которая внутри общежитие. Он перед всеми на стул уселся, туфли снял, а заодно и носки. Типа, ну, вот ведь глупость, а? Все эти сплетни про мои копыта! Нетути!

Но мне-то баки не забьёшь! На уши не повесишь лапшу иллюзорности.

Чертяки махновцы разлеглись в траве в своих чёрных робах. Только я в белой нейлоновой рубахе, которую под спецовкой носил, а каждый вечер простирывал, когда в душе мылся.

(… нейлон для стирки идеален — шесть секунд потрёшь и чистый, а сохнет и того быстрей…)

В виде корректной, хоть и ехидной реплики, я каску снял. Без слов. Типа — ты тут бескопытность надумал демонстрировать? Ну, так полюбуйся на мою безрогость! А остальные, кто пришёл из шахты — все поголовно в касках. Особенно Славик Аксянов.

И в таком раскладе минут десять попрофсоюзились, как вдруг невесть откуда петух кукарекнул.

Батюшки-светы! В одну секунду главный, который не Главный, носки — по карманам! Ноги голяком в туфли вколотил и — ходу! А к нему враз, как из-под земли, выскакивает байкер. В чёрном весь. «Косуха», штаны и даже каска чёрной кожи, как на шахтёрах в кинохрониках про первые пятилетки.

Вжиик! — усвистали в сторону Новой Дофиновки. Не ясно разве? Кто когти рвёт при крике петуха?

. .. .

Не то, чтоб я затевал конфронтацию с… ну, скажем… главным инженером, однако трения случались. Как в тот раз, когда у заднего конца общежития самосвал ссыпал кучу угля на зиму, а я весь тот антрацит в кочегарку перелопатил. И уже в конце дня, является он из Вапнярки и спрашивает, да ещё высокомерно так: «Ну, что ты хочешь? Трёшки хватит?»

Меня заело — полдня на солнцепёке карячился, а он тут типа подачку последнему ханыге предлагает. Ладно, ты — князь тьмы, но так и я ж как-никак — избранный, хотя и беспросветный.

— Нет! — грю. — Пусть мне заплатят по расценкам.

— Так ты и этого тогда не получишь.

. .. .

Веры в него я не испытывал, а на следующий день взял отгул, и поехал в Одессу, на Площадь Полярников. Мне в коридоре показали дверь главного бухгалтера, на которой фамилия: Вицман.

И только я шагнул в тот кабинет — на столе главбуха телефон задзинтилинькал, тот снимает трубку: «Вас — слушают».

(… да, вот буквально так, слово в слово «Вас — слушают». Чисто, гладко, безлично. Ни с какого боку не укулупнёшь. Ай, да Вицман!…)

Излагаю суть — секундально усекает, и достаёт толстую книгу в мягкой серой обложке «Единые Нормы и Расценки», отыскивает, что там насчёт погрузочно-разгрузочных работ сыпучего угля, и даёт прочесть.

Так там, чёрным по белому стоит, что если бы я лопатил в Заполярье — для оплаты по наивысшим, северным коэффициентам, и при этом каждый совок трижды обносил вокруг всего общежития, прежде чем швырнуть в окно кочегарки, — тем самым накручивая расстояние при перемещении груза, — то и тогда, по расценкам этой нормативной библии, мне полагается 1 руб. 20 коп.

(… и открылось мне, не прозревавшему истины дотоле, что мастерам, прорабам, инженерам и т. д. и т. п. — в ножки кланяйся, работный люд, за туфту, которую они рисуют в нарядах на исполнение работ. Без приписок их, рабочий класс вымер бы давным-давно, а с ним совместно семьи их безвинные.

Молись за благодетелей своих, хлеб твой насущный подающих, О, пролетариат!

Но какой па́дел гнусный все те тарифы составлял? Я б с ним, по-братски, лопатой поделился…)

. .. .

В другой раз выплату аванса задержали, и я главного инженера на дому посещал, в Одессе. По случаю субботы отгул не понадобился.

А окопался он возле Горбатого Моста. Собственный домик. Жена и сынок пятиклассник. Сказал жене угостить меня стаканом томатного сока домашней выделки. (Ага!…)

Всё как положено — красная такая, густая солоноватая жидкость. А как откажешься? Маргарита тоже пила, на ежегодном балу Воланда в Москве.

(… зато чай я до сих пор завариваю по чёткому рецепту, как он поделился…)

В тот вечер он ещё и воспоминаниями делился, про трудовую деятельность в Арктике, где после работы клал пару кирпичей на электроплитку, а сверху жену сажал, для приведения в рабочее состояние на ночь…

~ ~ ~

Один раз нечистые затеяли попытку путча — хотели изменить расклад стратификаций мира. За день до этого инженер Пугачёв нарисовался в общежитии, и открыл одну из запертых дверей коридора, под видом раздачи продовольственных продуктов до зарплаты.

Я по коридору проходил, мне Славик Аксянов из комнаты кричит: «Иди, тоже получай!»

Пятёрка махновцев посреди пустой комнате, и ящик с пачками «Примы» на столе без стула. Пугачёв им выдаёт по пять-десять пачек каждому.

Продукты питания, да? Боеприпасы!

— Нет, спасибо, я «Беломор» курю.

На выходе уже, спиной слышу, как Славик чертей мотивирует: «Не боись! Молодость всё спишет!»

. .. .

На следующий день в Одессе не работал ни один светофор. Творился полный кавардак. Посторонние люди орали друг на друга. Троллейбусы прыгали, как угорелые. Стрельбы, конечно, не слыхать, потому что сам путч иного уровня.

Однако по моим оценкам, не прокатило у красных дьяволят, поскольку я успел купить «Атлас Мира», тонкий буклет с описанием обоих полушарий, в мягкой нежно-салатовой обложке.

~ ~ ~

В Одессе тех дней, самым устоявшимся и общеупотребительным выражением одобрения было «то шо любишь!»

— Ну, то как вам последний Сонечкин жених?

— То шо любишь!

А вместо «нет» говорили «хуй маме!»

— Так, шо? «Черноморец» выграл или шо?

— Хуй маме!

Но поскольку вокруг была Одесса-Мама, это звучало даже патриотично.

. .. .

В скверу на Дерибасовской росли невиданные деревья, словно бы сбросившие собственную кору. Прямо тебе нудисты, или всё-таки, Платаны?

Вечерами там играл духовой оркестр, почти как во времена Иоганна Штрауса, только реже.

А в другом парке, но уже в дневное время, я нырнул в бассейн с пятиметровой вышки. В полёте аж ветер свистел в ушах. Чуть позже два парня тоже спрыгнули, держась за руки, то есть «бомбочкой», — пятками вниз. На одном из них носки были, чёрные. Это так они мой след заметали от нежелательных «хвостов»…

. .. .

На переговорном пункте междугородной телефонной связи, в начале Пушкинской, меня однажды неслабо прикололи. Я заказ сделал и вышел за дверь, распахнутую вровень с тротуаром, и только лишь папиросу закурил — внутри динамики орут: «Нежин! Кто-нибудь ожидает Нежин?»

Я папиросу — в урну. Заскакиваю: «Я! Я ожидаю!» А телефонистка за барьером в свой микрофон: «Ну, так и ожидайте!» Весь зал прям грохнул… Это опять меня от чего-то спасали.

Один там мужик стоял. Его номер соединили. «Челябинск на линии! Кабина № 5!» А он, перед тем как идти куда сказано, разочарованно так: «Э-э!» Вот это просвещённый! По одному только номеру кабины уже наперёд знает, чем разговор закончится.

. .. .

С Одессой я познакомился довольно хорошо, в основном пешком. Нашёл Публичную библиотеку № 2, и Привоз, где грузчики толкают перед собой вокзальные тележки с криком «Ноги! Ноги!», чтоб толпа им дорогу уступала.

И там же на Привозе старая Цыганка на меня заклятье наложила по своим канонам, когда я ел гроздь винограда. Я даже и не понял за что, но ей виднее, а может просто под горячую руку подвернулся, в неподходящую долю секунды…

«Фабрика Желудочного Сока». Кто бы вообразил, что и такие предприятия бывают?!

Скамья, что окольцевала старинное дерево напротив белого, с головы до носков его ботинок, Ленина в одноимённом парке, служившая для съёма партнёра к перепихону на скорую руку. Я сел на неё дать отдых моим неутомимым ногам, прежде чем угадал предназначение приспособы. Нет, спасибо, я верный супруг и прекрасный семьянин…

Когда я проходил через дворы пятиэтажек, мужики, что вечно там «козла» забивают, начинали громче по столу костями трахать, чтоб кошек спугнуть, которые целились перебежать мне дорогу. Тоже союзники…

~ ~ ~

А до Одессы я автобусом ездил, только пару раз пешком. Там всего 20 км, ну, или около того.

Один раз прогулялся от Вапнярки до Новой Дофиновки вдоль моря, по высокому берегу. В одном месте какая-то военная установка стояла, за забором из колючки. Часовой заорал, что мимо них нельзя ходить, подошёл, стал документы требовать.

Я ему через проволоку свой платочек показал, с парусником. Он сразу понял, что уровень иной: «Ладно, проходи по-быстрому».

С той кручи вид очень красивый. Море спокойное, почти гладкое, но искрится и взблёскивает под солнцем. Иногда ветер набежит и ерошит воду, — получается рисунок галактики. Спиральные, в основном. Ветер их срисовывал с облаков, зависших над морем…

~ ~ ~

В трамвае № 5 маршрута на пляж Аркадия, я Серого встретил, который в стройбате пахана из себя строил. Только удивительно малость — четыре года прошло, а он такой молоденький, и почему-то на нём форма морского курсанта, — бескозырка, ленточки за спину висят.

Я рядом стал, негромко так спрашиваю, ему на ухо: «Серый, это ты?» Он никак не отреагировал, не шевельнулся даже, хотя меня наверняка расслышал, курсанты ж медкомиссию проходят… Может, решил затихариться в мичмана́х.

. .. .

А в другой раз это отец мой оказался, возле газетного киоска. На отца совершенно не похож, я его только по голосу и узнал. Именно этим голосом он изображал душегуба, которого начальник лагеря довёл до нового убийства.

Когда он ко мне заговорил, я прикинулся, будто слишком углублён в рассматривание портрета психиатра Бурденко на обложке журнала "ОГОНЁК". Тот за стеклом висел внутри киоска. Так что отцу вместо меня уже продавец отвечал.

(… подобные встречи кого угодно вынудят задаться вопросом: что за дела вообще? Однако тут без монады не разобраться.

Монада — это такая прибамбаса Германского производства для содействия философам, которую всякий понимает по своему. Для кого-то это может быть единичностью из совокупной множественности, а для другого — множественностью из совокупных единичностей.

Например, когда парень спрашивает девушку: «Я для тебя один из многих или из многих один?» Так здесь, как раз таки, второй «один» в его вопросе и есть та самая монада, хотя, возможно, и наоборот…

В одной Индийской библии, помещена красочная картинка ребёнка, где тот ползёт по траве, а на шаг впереди него бежит пацанёнок, перед которым шагает мужчина и вот-вот нагонит согбенного старца, а дальше опять только зелень травы. Картинка называется «Круг Жизни». В смысле, из ничего — обратно в ничего.

И нарисованные там, — все вместе — составляют единую монаду, поскольку они всё один и тот же человек.

Теперь остаётся лишь предположить, что монады способны составляться по каким-то другим признакам, например, по тембру голоса, и всё становится на свои места. Смотря каким концом к тебе монада развёрнута: отсюда — твой отец, оттуда — шарамыга к тебе обращается возле киоска, где повесили Бурденко.

Конечно, это малость сложнее, чем вызубрить: «когда споткнулся на левую ногу — всё пойдёт как по маслу, а если на правую — даже и не пробуй, сразу заворачивай оглобли». Зато монада, в которой даже среднестатистический Немец не смыслит ни уха ни рыла, многое объясняет…)

~ ~ ~

Один Одесский преферансист являлся в молодости частью преступного мира. Затем он перековался и начал сотрудничать с Одесской телестудией в качестве комментатора свежих криминальных новостей. Он даже книжку написал о впечатлениях, полученных в своём бандитском прошлом. Именно в ней, он утверждает, будто год твоего рождения, и особенно его летний сезон, в Одессе отмечала критически бурная криминогенная обстановка.

Это редчайший случай, когда печатный текст не смог меня убедить, потом что в то лето я присутствовал там лично и ничего такого не заметил. Что говорит в пользу теории о существовании параллельных миров.

Перекованный комментатор и я жили каждый в своём параллельном мире, в котором и получали впечатления, несовпадающие с теми, что не от мира сего. Общим для нас оставался лишь номер текущего года.

Однако не стоит отметать возможность того, что два раздельных мира (при всём своём параллелизме) могли, время от времени, соприкасаться, чем и разъясняется наличие пары эпизодов с криминальным оттенком в течение абсолютно спокойного, в остальном, лета 79-го.

. .. .

Да, следует признать, что на протяжении моих хождений по Одессе, мне таки случилось наблюдать два случая контакта и взаимопроникновения наших параллельных миров. Первый случай произошёл в утреннем автобусе «Гвардейское — Одесса», когда молодой жлоб на втором сиденье слева устроил выговор водителю, за незначительное изменение маршрута на городской окраине.

По прибытии на автостанцию у Нового Базара, водитель прибежал из своей кабины в салон автобуса, с извинениями и техническими (в какой-то мере чересчур подобострастными) объяснениями. Он был прощён, благодаря заступничеству молодой пассажирки с того же сиденья, смягчившей своего столь легко возбудимого спутника…

Второе взаимопроникновение состоялось в здании железнодорожного вокзала, где я обратился к случайному милиционеру с вопросом о количестве населения в городе Одессе. За ответом, страж порядка послал меня в отделение милиции на первом этаже вокзала.

Дежурный лейтенант, услыхав тот же вопрос, сказал мне подождать.

Исполняя его пожелание, я облокотился на разделявшую нас стойку и наблюдал, как червячки его красных губ похотливо стискивают, ёлзают и ласкают фильтр его незажжённой сигареты, под аккомпанемент резких вскриков и тяжких ударов за моей спиной.

Мой беглый взгляд в направлении шума отметил широко распахнутую дверь в соседнее помещение, где женщина в прозрачной косынке на волосах и в чёрном халате уборщицы умело применяла увесистый держак своей деревянной швабры, которым вырубала ханыгу, задрапированного в одни лишь его красные трусы.

Точно такие же красные трусы, с узором из синих теннисных ракеток, были и на мне, под штанами, разве что не настолько линялые, будучи приобретены всего пару месяцев назад. Поэтому меня не тянуло досматривать его неизбежное поражение в текущем матче.

Отвернувшись, я кротко опустил свой взгляд для созерцания поверхности высокой стойки, что разделяла меня и лейтенанта…

Когда офицер получил надлежащую (соответственно роду службы и рангу) квоту наслаждения, он всё-таки закурил, сообщая, что миллиона пока что нет, но может, тысяч 600 наберётся…

. .. .

Поэтому в ходе моего следующего визита в город, опоздав на последний автобус до Новой Дофиновки, я предпочёл провести ночь в скверике внутри кольца дороги, перед железнодорожным вокзалом.

~ ~ ~

Он оказался совершенно безлюдным из-за отсутствия освещения в подземном переходе под кольцом.

Избрав наиболее удалённую от фонарного столба скамейку, я лёг. Она оказалась настолько твёрдой, что мне припомнился Эдгар По, зарезанный на скамейке в Балтиморе, штат Мэриленд, ради $40 литературного гонорара, который он перед этим получил. Поэтому я частично вытащил из нагрудного кармана рубашки аванс, выданный мне в тот день на Площади Полярников, типа кокетливой бутоньерки из трёхрублёвок — как упражнение для тренировки персональной храбрости, в целях самовоспитания.

Движение по кольцу дороги почти прекратилось, а скамейка стала даже ещё твёрже. Но я держал глаза закрытыми из принципа, потому что ночь — для сна. Поэтому я не спал, когда послышались тихие звуки осторожных шагов по асфальту.

Он подошёл и около минуты стоял надо мною, простёртым на скамье, в усах Эдгара По, синей рубашке с коротким рукавом и частично торчащими из кармана банкнотами Советских денежных знаков. Затем он удалился, так же тихо, как и при появлении. Ради принципа и тренировки, я не открыл глаза посмотреть — кто.

Утром, я очнулся в той же позе, порядком продрогший и крайне задубелый, но, в отличие от великого Американского романтика, живой.

Я встал и засунул деньги поглубже. Группа воронов, с карканьем хлопая крыльями, пролетала в рассветном небе. По виду, та же эскадрилья, что парила над Нежином в день моего отъезда в Одессу. Они сюда летели явно не по прямой. С крыла кого-то из пролетавших, упало перо, направляясь в гротескных выкрутасах в круг сквера.

Запрокинув лицо, чтобы удобнее отслеживать зигзаги пера, я шёл на перехват, невзирая на плохо вскопанные грядки с чахлой календулой… Его я поймал в подставленную ковшиком ладонь, вернулся вспять на тротуар аллеи, и нежно опустил в урну, со словами: «Не при мне, пожалуйста!»

(… недостаточно широко известный Немецкий поэт первой половины ХХ-го века, однажды посетовал на свою бездарность, иначе бы не допустил самоубийственной мировой бойни.

Мало кто из маститых поднимается до столь глубокого понимания ответственности поэта за судьбы мира. Инертно цепляются они за общепринятые понятия и ритуалы своего времени, а ведь если внимательно вдуматься…)

Однако просто думать — мало, надо ещё и придумывать что-то, как выразился Валентин Батрак, он же Лялька. Где-то…

Глава

~ ~ ~ Прекрасное Поражение

Когда вышел условленный срок, и настало время ехать за тобой и Ирой, то везти вас фактически было некуда. Но давши слово, мне не оставалось выбора, кроме как приехать и хотя бы объяснить причины задержки переезда.