Making for a Yonder

Предисловие

Пятый кусок от Хулиганского Романа завершает его благотворительную разбивку на удобоваримые для читателя размеры оптимальной усвояемости (исходя из норм здравоохранительных структур на текущем историческом отрезке).

Здесь протагонист, чуя приближение сюжетного конца, готовится к прыжку за водораздел кавказского хребта, чтобы хоть там, затихарившись, отсидеться под личиной инородца.

Наивный лох не мог предвидеть, что…

Впрочем, это уже другая история.

~ ~ ~

Б

урлак-одиночка

Мои хлёсткие отповеди бракоразводному судье вдохнули гордости мне в грудь, и она малость расправилась, однако ненадолго.

Всё скатилось обратно в колею страстотерпца, увязшего в сокрушённой пробуксовке: за что?! я же ж так любил! я так старался… И в результате лишь глубже погрязал в прилипчиво томящих мечтаниях, что в один прекрасный день Ира вдруг придёт, и всё снова станет хорошо, ну, как-то вот возьмёт и станет…

Факт, что подачей на развод Ира логично и прямолинейно расчищала путь в свою дальнейшую жизнь без меня, не приносил освобождения от несбыточных надежд и бесплодных упований типа ну, всё равно, как-то-вот-нибудь, а будет хорошо…

_. _

Но страдание, как и всякое иное чувство, какое ни возьми, хоть даже и радость, когда без выходных и перекуров — конкретно заколёбывает своим однообразием, и постепенно во мне возникло и стало крепчать мнение, что развод не помешало бы таки как-то отметить. Но как?

Каких-либо народных обрядов в ознаменование такого повода, на ум не взбредало, мне оставалось только импровизировать. Ясно одно — тут нужен особый день, чтоб выделялся из течения остальных с прочими. И вот за именно таким днём я и отправился в стольный Киев-град.

Бабье лето в ту осень до того распоясалось, что в путь!дорогу я пустился просто в пиджаке, хотя шла уж первая неделя ноября. С оглядкой на календарные воззрения, что настолько лёгкий прикид мало стыкуем с глубиной текущего сезона, под пиджаком на мне сидел (частично виднеясь) жилет тёмно-серого сукна. Эта деталь никогда не входила в какой-либо костюм «тройку», жилет появился у меня ещё в школьные годы, от всё той же остроносой портнихи в ателье под боком у автовокзала…

Таким вот фраером (плюс рубаха и штаны, не говоря уже про туфли), я вынырнул из инфернальных глубин киевского метрополитена на станции «Хрещатик», и перешёл на неспешный променад по замечательно широкому тротуару одноимённой улицы, под сводами могучих каштанов.

Дошагав до улицы Красноармейской, с покрытием из серой, до блеска нашлифованной движением транспорта брусчаткой, я свернул на её спуск в сторону магазина «Зарубежная Книга». Склон тротуара там довольно крут, однако асфальтирован, и к этим обстоятельствам примешивалось намерение сделать приятный подарок самому себе, на память о текущем празднестве.

Глаз на сувенир был возложен достаточно давно, я на него облизывался ещё во времена командировки на реконструкцию молочного завода или, возможно, фабрики.

Однако достоялся ли избранник?

Приливы досаждающего беспокойства я заглушал праздным созерцанием отрывочных событий в несвязной жизни тротуара. Так, на всякий, поскольку почти не сомневался…

Ха! Что и требовалось доказать!… Всё та же ярко-алая суперобложка моего красавы — «Chamber's 20th Century Dictionary» — радостно замаячила навстречу со всё той же полки в просторном торговом зале магазина.

Продавец, с оглядкой на мой праздничный наряд—(из-под жилета виднелся также распахнутый на шее ворот моей линяло-красной рубашенции)—с вежливой осмотрительностью переспросил, вполне ли я уверен, что хочу именно эту книгу.

(…меня не удивило его сомнение — в тот год, тогда ещё текущего 20-го столетия, обывателям ещё не примелькались олигархи и зарубежные миллионеры, им трудно верилось, что кто-то может позволить себе выложить за книгу 31 руб. 60 коп. Кроме, конечно, каменщиков, празднующих свой развод…)

_._

Из магазина я вышел с толстым томом в тугой обёртке из их фирменной упаковочной бумаги нежно-лавандового цвета. Подарок следовало забросить в ячейку камеры хранения на вокзале, вопрос лишь: каким путём? Опять на метро? Нет, не такой это был день. И я приблизился к берегу недвижимого потока брусчатки, по которой пришепётывали шины шелеставших мимо быстролётных стаек такси…

~ ~ ~

С вокзала я сделал также вылазку в магазин «Охотник» по адресу, что дал мне Гриня. Он заказал оттуда какую-то сверхскладную удочку. Да, вполне привольно разместилась в одной ячейке с книгой…

_._

По завершении шопингового гульбища и последующей штабелёвки промысловой добычи, был дан старт культурной части программы.

В тот вечер Дом Органной Музыки переливался трепетно яркими аккордами солнечных бликов и всплесками волн морского простора, раскинувшегося в «Эскизах» Дебюсси, звучали и прочие творения того же Клода…

Когда я был маленьким, отец мне говорил, что слушая такую музыку (он не назвал её полифонической, чтобы не забивать ребёнку голову), следует представлять какие-то картины, подходящие. Все культурные люди так делают.

Мне никогда не удавалось исполнить его наставление, звуки чересчур настырны и ревнивы, полны необоримого стремления подчинить себе, не оставляя места для культурных правил…

В после-концертных сумерках, навалившихся при выходе за дверь Костёла Органной Музыки, холод глубокой осени отчётливо дал себя почувствовать. Да и просто жрать захотелось.

Очередной таксомотор доставил меня в ресторан гостиницы «Золотой Колос».

_._

Для начала, я попытался снять номер на ночь, но регистратор, отметив мой прикид не по сезону, а также отсутствие багажа, осадил мои амбиции обычным вопросом ниже пояса — насчёт наличия брони на номер. Регистратуры давно уж навострились отделываться от праздношатающихся ронинов без кованых доспехов. Нет брони? Подъёмный мост не опускать!

_._

В ресторане, чтобы сориентироваться, я заказал бутылку вина, и за мой стол тут же присоседился мужик в летах и при берете.

(… если есть берет, но нет портфеля — значит, судьба свела тебя с электриком…)

Мы не успели распить и по стакану, когда белобрысый молодчик бросил якорь с третьей стороны стола. Трудно вообразить, по какому поводу прибившийся третий принялся складывать пальцы в композицию «моргала выколю!», сопровождая эту калистенику агрессивным мычанием.

Электрик затихарился под своим беретом… Программа праздника не предусматривала гладиаторских увеселений, я встал: «Ланна, юноша. Оставляю это застолье вам. Наслаждайтесь».

Отойдя к официантам, я заплатил за вино и покинул ресторан. Белобрысый рванул за мною следом в вестибюль, однако не у всех из трёх стеклянных тамбуров двери наружу были отперты. Он заскочил в не тот.

Прощально помахав рукой узнику лабиринта, я сошёл с крыльца, чтобы продолжить праздник в другом месте…

Ночевка на вокзале мне показалась не слишком праздничной перспективой.

Следующий таксист отвёз меня в гостиницу «Старая Прага», в районе Оперного театра. Тамошняя молодая регистраторша начала с увертюры волынки на тему предварительного бронирования, но вдруг сменила гнев на милость, и мне таки нашёлся номер.

Правда, она предупредила, что обойдётся подороже. Тому причина выяснилась уже в самом номере, где помимо комнаты имелась ещё и прихожая с лакированным сервантом, а в нём — тарелочный сервиз.

Чуть-чуть обжившись в обстановке, я решил больше не испытывать судьбу своим нарядом, и ужин заказал по телефону в номер — рыбу с картошкой и вино, непременно белое, пожалуйста…

После ужина появилась пара молодых людей, наверное, официантка забыла дверь захлопнуть. Я так и не понял, что эти юноша и девушка хотели. Картошку я уже съел, кровать всего одна, и у меня ни малейшего желания делиться ею.

В бутылке, правда, оставалось на донышке, молодой человек допил, и они ушли искать пристанища в другом номере.

А когда я уже спал, пришла официантка: забрать тарелку с вилкой, а заодно плату за ужин. А до его начала я предлагал, что расплачусь авансом. Не захотела. Теперь взяла, только мне пришлось при ней выходить в трусах в прихожую, где штаны остались.

Заплатил ей ровно, сколько сказала, в кармане после такси копеек — горстями. Ну, а как вышла, я уж дверь запер, чтоб спать не мешали

~ ~ ~

Проснувшись поздним утром, я покинул гостеприимную «Старую Прагу» ради прогулки по городу…

Когда я проходил мимо Золотых Ворот (недавно возведённый памятник древнего оборонительного зодчества, доступен для осмотра с близлежащего тротуара все 24 часа в сутки), меня обогнал светловолосый молодой человек, тяжко дыша на бегу. Явно из монады вчерашнего долбонутого быдла, что сунулся не в ту стеклянную коробку входа-выхода гостиницы «Золотой Колос».

Похоже, всей монадой придётся попыхтеть, чтоб как-то пережить полосу хреновой кармы, накинутой дареным застольем. Но тот долбодон сам напросился…

_._

На спуске к Бессарабскому Рынку, отчётливо почувствовалось, что час наверняка обеденный, и я направился в подвернувшийся слева по тротуару ресторан «Ленинград».

Нежданно опередив меня, группа Негров втянулась в то же самое заведение, однако расистом я никогда не был, и своего намерения не изменил. Хотя мне никак не понравился чересчур жирный загривок замыкающего в их строю. Зажравшаяся Африка.

В безмолвной дневной сумеречности ресторана, я не углядел, куда успели рассосаться уроженцы жаркого континента, однако в обеденном зале кроме меня никого не оказалось, и вся его площадь целиком досталась празднующему мне.

Я заказал какое-то блюдо в горшочке — в меню так прямо и стояло что-то-там-такое «в горшочке». И действительно, принесли керамический горшочек, как и обещалось, а в нём картошка с мясом. Да, ещё и соус был. Коричневый.

Есть из горшочка оказалось совершенно неудобно, и слишком горячо. Пришлось догадаться и выгрести часть исходящей паром кулинарной экстраваганцы в имевшуюся на столе тарелку, а потом добавлять в неё же из него же, по мере убывания.

Расплатившись, я посетил безлюдный тихий туалет ресторана и вышел оттуда совершенно иным человеком. Не тем, каким явился в ресторан «Ленинград». В голове неспешно проворачивались строки Ивана Франко:

"Обриваються звiльна всi пута,

Що в'язали нас з давнiм життєм…"

Не углубляясь в оценки прочего творчества известного поэта и прозаика, основным различием между мною входящим и мною покидающим один и тот же ресторан, являлось отсутствие пиджака, который я умышленно оставил висеть в туалете.

Тот самый свадебный пиджак, присутствовавший на регистрации моего брака с Ирой в Нежинском ЗАГСе. И он же, которому удалось пережить несвоевременность моей попытки забыть его в туалете одесского ресторана «Братислава». Тот момент был явно не дозревшим для нашей с ним разлуки.

Стоял ли этот пункт в программе праздника? Нет, пример прилива вдохновения, — экспромт. Однако мне понравился.

~ ~ ~

Налегке, я зашагал вверх по Хрещатику. Там подготавливались к ноябрьской демонстрации — громко играл духовой оркестр, и маршировали войска киевского гарнизона.

Вдоль тротуара уже успели проложить нескончаемые ступени для зрителей. Всего три, но весьма широкие, чтобы граждане стояли на них счастливой толпой и массово махали руками, в знак одобрения и коллективной радости.

(Тут ведь не угадаешь, соседка по площадке говорила, что как-то раз сама себя увидела в программе вечерних новостей, с воздушным шариком. Вапщета, она тогда туда с флажком ходила. Маленький такой. «Миру — мир». Но куртка, точно её. Розовая. Раньше красная была. Но потом в химчистке сказали, что так ей даже лучше. С румянцем гармонирует…)

_._

До предстоящего события оставалось два дня, и ступени всё ещё простаивали пустыми. Я шагал вдоль средней, гулко пристукивая каблуками о деревянную твердь толстых досок — мужик в расцвете сил, в красной рубахе под серым жилетом — и солнце весело подмигивало мне сквозь ветви могучих киевских Каштанов над головой.

Передо мною простирался путь в метро и на вокзал, и я снова был готов к траншеям, стенам и перегородкам.

Людям и вправду нужны праздники, а также и духовые оркестры, чтоб им веселей шагалось в жизни дальше…

~ ~ ~

Когда Панченко — даже не глянув, что может кому-то череп развалить — швырнул чугунный радиатор из четырёх секций в окно с четвёртого этажа, ну, вроде как просто от нехер делать, его прикол, по сути, имел под собой достаточно здравую подоплёку. Этой имитацией грома с ясного неба, он ясно посигналил всем, кого это может касаться, что яйца у блатного ветерана пока что вполне волосаты, а под его кепкой-восьмиклинкой с пипочкой (любимый фасон блатняков конца пятидесятых), он всё ещё не слабо ёбнутый резвак.

Сигнал адресовался, в первую очередь, мастеру, который рисовал его наряды на исполнение работ, а также главному механику, который те наряды принимал и подписывал, для последующего начисления зарплаты, чтобы Панченкe было на что начинать новую, честную жизнь. C очередного чистого листа. Да и пора уж, как-никак мужику пятьдесят стукнуло. И ему с любого боку было пОхрен, что после повторной ходки в Ромны мне уже никак не светит должность навещателя прихворнутых коллег от лица профкома СМП-615.

_._

Эту, поначалу довольно хаотичную должность я сумел вывести на уровень безукоризненного совершенства. Забылись времена растерянного опускания ушей, когда кто-то из грузчиков или плотников, вернувшись в трудовой строй после пары дней парковки в железнодорожной больнице, делился громогласными упрёками, что он остался обойдёно-неутешенным, тогда как в бригаде каменщиков не посещённых не случается.

Но я-то тут при чём? Их чужие бригадиры мне не докладывают!

Проблеме нашлось радикальное решение — после каждого рабочего дня, я звонил по телефону-автомату, привинченному к зданию вокзала, в больничную регистратуру: а к вам ли, часом, не поступал кто-то из наших?

Работницы там, кстати, быстренько втянулись и уже без уточнений типа «а ваши наши это кто?», чётко сливали информацию на хворых из СМП-615, даже про аборты, которые меня никак не касались, поскольку пациенток в тот же день больница отправляла отлёживаться дома.

Затем встал вопрос взвешенной сегментации трёх рублей, выделяемых профсоюзом на посещение госпитализированного сотрудника.

Как потратить данную сумму, чтобы каждый страждущий получал равную меру утешения, невзирая на возрастную категорию,, половую принадлежность и прочие наклонности?

Не сразу, но и эта заковыка нашла надлежащее и—(без ложной скромности следует отметить)—архичёткое решение.

Один рубль тратился на питьё — неизменные три бутылки: одно пиво, один лимонад, один кефир. Тебе не нравится пиво? Отдай соседям по палате.

Оплата пирожных, зефиров и/или прочего чего, подвернувшегося в магазине «Кондитерские изделия» на Путепроводе, покрывалась вторым рублём.

Для траты третьего, заключительного рубля наносился визит вокзалу, где с широкого прилавка СОЮЗПЕЧАТЬ (справа от входной двери ресторана) обязательно снимался неизменно популярный сатирический журнал «Перець» с красочными весёлыми картинками для взрослых. Второй непременностью служила Конотопская городская газета «Радянський Прапор» (на местном Украинском — «Прапорець») или, как его ласково именовал мой отец «наш брехунок». Остаточная мелочь шла на центральную периодику — «Труд», «Гудок» и т. п. (Morning Star коллегам я не покупал, хотя качество снимков там в разы превосходило рябящий ротапринт Советской прессы.)

С вокзала, с полной обоймой пакета-утешителя, я шагал в жел-дор больницу.

_._

Трения возникали позже, при сдаче отчёта для возмещения мне трёх рублей. Профсоюзный «босс» Слаушевский буквально в штыки встречал упоминание бутылки пива в документе. (Профсоюз и пиво — две вещи несовместные… ну как бы, наверное… или как?)

В конце концов, в качестве компромисса я предложил ему самому составлять доклад, а я подпишу что угодно…

И вот теперь такой, до микрона выверенной системе осталось жизни только до отчётно-выборного собрания профсоюза СМП-615, в конце ноября.

Тем не менее мне удалось накормить Панченко вафлями…

_._

Выслушав телефонный доклад регистратуры о наличии у них некоего Панченко из СМП-615, я понял, что тянуть нельзя — нахер мне риск скоропостижной выписки?

Я повесил трубку и пошёл в гастроном № 6 за вафлями. Прежде всего. Потом опять вафли, из киоска. И снова вафли — на весь усладительный рубль, в разных обёртках, из разных торговых точек…

~ ~ ~

Кратко взглянув через плечо на размытое отражение нас двоих в чёрном зимнем мраке за стеклом окна без решёток, я похвалил интерьер больничного холла. Целлофановый пакет в моей руке издал зазывно соблазнительный «дзиньк», когда я протянул его пациенту. Он не мог не взять, — как любой и каждый в СМП-615, он знал не глядя, что там и пиво…

Отчего я хохотал как чокнутый, мотаясь по снегу тёмных задворок, срезая от магазина к магазину в ходе сбора коллекции вафлей различных оттенков?

Не берусь объяснить, но это был смех на выживание, до потери пульса, до жгучих слёз из глаз, до поиска, вслепую, твёрдой опоры, чтобы не рухнуть, доходя в конвульсиях…

_._

Пару дней спустя Лида, каменщица из нашей бригады, спросила меня с глазу на глаз: «Панченко посещал?»

— А то.

— Тоже пирожные?

— Не. Ему только вафли — без вариантов.

Она знала, что я никогда не вру, из принципа. Я умолк и напрягся, потому что мне опять пришлось подавлять прилив необъяснимо беспричинного смеха.

Через минуту, Панченко зашёл за чем-то в наш вагончик. Аккуратно, взвешивая каждое слово, Лида его спросила, приходил ли я к нему с визитом.

— Да.

— С пакетом?

— Ну, какие-то газетки там. Я их даже и не читал.

Больше не было сказано ни слова. Остальные она излила дома, своему мужу Мыколе. Что он уже семейный человек и меньше пусть заглядывает в рот этому вафлеглоту Панченко…

~ ~ ~

Как-то не сразу мне дошло, почему бракоразводный процесс оставил по себе неясное впечатление какой-то недовершённости. Чего-то в нём ощутимо не хватало.

(… мой вид тугодумия примечателен тем, что мне в конечном итоге удаётся как-то сообразить, о чём поначалу и в голову бы не пришло подумать…)

Ну, конечно! Этот забывака, народный судья, и словом не обмолвился про алименты! Как будто я бездетный… Задача исправления судебной ошибки легла на мои плечи…

_._

С декабря месяца я начал ежемесячно пересылать 30 руб. на Красных партизан. Для этой цели, в день получки, я пользовался почтовым отделением напротив автовокзала.

Но поскольку ты не являлась моим единственным ребёнком, точно такую же сумму я отправлял и на Декабристов 13. «30 в Нежин, 30 в Конотоп» — на несколько лет стало моим финансовым образом жизни и самой повторяющейся строчкой в записной книжке.

Почему именно такая сумма? Я не знаю. Взятыми вместе, переводы составляли половину моего заработка. Из второй половины, помимо моих расходов на баню, стиральный порошок и гигиенические принадлежности, я иногда покупал книги и ежедневно обедал в столовых.

На первых порах мать пыталась меня убедить, что Конотопскую «30» можно приносить на Декабристов 13 и отдавать из рук в руки, хотя ей эти деньги ни к чему. Её настойчивость я аргументировано отклонял тем, что мне так удобней.

От бригады, конечно, не укрылось, что я алиментщик — при моём принципе отвечать на прямые вопросы без увёрток, им достаточно было спросить: а чё эт я каждую получку заскакиваю на почту возле автовокзала? И некоторые каменщицы тоже задавали этот же вопрос: почему ровно 30 руб.?

Борясь с волной непонятно откуда и в чей адрес нахлынувшей вдруг злости, я отвечал, что большего — не надо, и даже если моя зарплата составила бы 3 000 руб., «тридцатки» в Нежин и Конотоп так и остались бы «тридцатками».

Случались моменты, когда я не мог разослать алименты, и строчке «30 в Нежин, 30 в Конотоп» приходилось ждать пока наскребётся искомая сумма и, по рассылке, корявая птичка замкнёт строку.

Временами я высылал только 15 рублей в каждом направлении. Один такой период случился, когда я случайно подслушал разговор моей матери с моей сестрой Наташей. Они осуждали Иру за то, что продала мой овчинный кожух и вырученные деньги оставила себе.

Я, конечно же, замечал отсутствие полушубка, однако понятия не имел, куда он делся, как, или почему.

Теперь для реставрации репутации жены Цезаря, мне вынужденно пришлось понизить алиментную ставку до 15 рублей, пока не набрались искомые 90 руб.

_._

Я отвёз деньги в Нежин, и в почтовом отделении на Красных Партизан попросил случайную посетительницу заполнить адрес на бланке почтового перевода, под мою диктовку. В графе, отводившейся на той бумажке для сообщений личного характера, я написал — с корявым наклоном влево — «за кожух».

Почему 90 рублей? Ну, рыночная цена нового овчинного кожуха с длинными полами составляла 120 рублей. Мой был короткий, а возрастом старше меня — ещё с Объекта, остальное чистая Арифметика.

Получив настолько крупный перевод, моя мать порывалась спросить меня о чём-то, но на тот момент я уже не разговаривал со своими родителями, так что спрашивать тупо молчащего меня «за кожух» не имело смысла.

(…тут будет нелишне отметить, что мудрость посторонних не делает нас умнее. В одном из своих рассказов, повествуя о молодом человеке, который прекратил общаться с родителями, Моэм замечает, что в нашем суровом и враждебном мире люди непременно исхитряются сделать своё положение ещё хуже.

Я огласился с мудростью высказывания, но не воспользовался им. Потребовалось десять лет разлуки (четыре из которых пришлись на полномасштабную войну), чтобы по приезде на побывку в Конотоп, я снова начал разговаривать со своими родителями.

И мне приятно было выговаривать «мама», «папа». Только приятность эта, как бы обволакивалась слоем войлока, мешавшим прочувствовать её, словно это я обращался не к своим родителям; а может не совсем я говорил с ними. Наверное, с отвычки или, возможно, потому, что слишком все мы изменились к тому времени…)

~ ~ ~

Профсоюзно-общественную деятельность, как и предвиделось, мне перекрыли наглухо, однако право исполнять мой общественный долг осталось при мне. Никто не в праве посягать на обязанность каждого блюсти и защищать порядок и безопасность проживания в нём.

(Кому не дошло — не огорчайтесь, я б тоже с первого раза не врубился, что речь идёт о ежемесячных дежурствах в добровольной народной дружине по охране общественного порядка.)

_._

К семи часам, работники СМП-615 мужского пола собирались в помещении под вывеской «Опорный пункт отряда народной дружины». На двери в торцевой стене нескончаемой пятиэтажки, которая давно сменила невзрачный барак ОРСа возле Путепровода-Переезда. Это то самое здание, где на другом конце рабочая столовая № 3.

Первым обычно являлся водитель автокрана Мыкола Кот (нет, не кличка, и не какое-нибудь кодовое имя, а вполне невинная Украинская фамилия). Он усаживался за упёртый в стену стол с кипой старых газет, натягивал свой головной убор из дешёвого, но элегантно чёрного кроличьего меха поглубже на уши, и начинал листать залежи новостей прессы, скопившейся после нашего предыдущего дежурства.

Потом, один за другим, подтягивались и мы, рассаживались, кто где, и начинали свой, исполненный мужественности и достоинства разговор на ту или иную тему.

Тут Кот, не отрывая глаз от «забыты́х газет» из дней минувших, предрекал, из-под чёрного меха невинно убиенного животного на своей голове, что даже если б мы начали свою умудрённую беседу с высот орбитальной станции «Салют», конец окажется один и тот же — мы неизбежно скатимся на пизду Аллы Пугачёвой или какой-нибудь более доступной пробляди местного разлива.

Как правило, он не ошибался. А всё из-за опоздавших, которые пропустили его наглое, но безошибочное, по сути, предсказание.

Минут около десяти в сторону восьмого, являлся мент — в звании от лейтенанта до капитана — внести свою лепту в наш мужской трандёж, и раздать из ящика в своём столе красные повязки, с чёрно-плотным шрифтом «Дружинник».

Группами по трое, мы покидали опорный пункт, охраняя общественный порядок на вечерних тротуарах своими обходами: на вокзал, на Деповскую, в Лунатик, и вдоль проспекта Мира, но не дальше моста в жел.-дор. насыпи.

После прогулочного обхода длиной минут в сорок пять, мы возвращались в исходно-опорный пункт (некоторые из троек в размякше-сентиментальном настроении) — и, потрандев более оживлённым стилем, выходили в заключительный обход, чтоб к десяти разойтись по домам до следующего дежурства…

~ ~ ~