Сласти на рассвете

Сласти на рассвете

Огребя увесистый поджопник в конце первой книги, лирический герой повествования выпулился с пушистого континента «Детство». Незримо параболичная траектория приземляет вышибленного в гущу провинциально Советского быта на севере Украины. Началось отрочество – процессы превращения в «отрезанный ломоть» с последующим «очерствлением», утраты дружб, крушения мечт, и замена их последующими. Всё, как у людей. Затем сама собой пришла «пора юности мятежной». Изменения героической анатомии влекут отрастание новых инстинктов, герой прокладывает самостоятельный курс в открытое море полового вызревания своей личности.

Книга вторая из цикла Хулиганский Роман призывает смотреть, куда ступаешь в жизни, где рулевым меньшая, но более могучая из твоих 2 головок. Для тех, кто не силён в анатомии: когда инстинкты берут верх на разумом. Ох, пронеси, Господи!

~ ~ ~

отроческие заморочки

(…а и на этом уже, пожалуй, хватит. Да, точно хватит.

Пора эти картошки выгребать из пепла, пока и сами головешками не стали. Уголь неоспоримый чемпион по содержанию всех тех килокалорий, однако мне сомнительно как-то насчёт вкусовых достоинств обугленного ужина.

Да и вон как уже стемнело, а переедая на ночь, рискуешь вломиться в неправильную ауру поутру, если не раньше того, с опережением графмкаю Оно мне надо?.

«А ужин свой», — советовал один мудрый диетолог, скорее всего покойный, хорошие люди долго не живут, — «оставь своим врагам».

Хотя хули толку в посторонних мудростях? Аз есмь — заточен и подкован на благо общества, где всяк человек — друг, товарищ, и брат любому каждому из остальных. Всем подряд, — кто только подвернётся.

Чёрт! А ведь таки тянет метать перловую лапшу, которой тебе в своё время все уши пообвесили. Что и довело меня однажды исполнить ариозо для твоей сводной сестры, для Леночки. Разливался как полный примадонн типа люди по природе своей добры поголовно. Ну, просто пока ещё не каждый людь врубился до чего у него там, во глубине души людской, за подкладкой, всё мягко и гуманно. Но мы, люди доброй воли, над этим работаем, да. Так что, рано или поздно…

Она — умничка, папе не перечила. Да и зачем, если телек есть? Буквально в тот же вечер, мои грёбаные звёзды судьбы своим расположением подстроили показ Шекспировского "Ричарда Третьего". Чарующий образец Англо-Саксонского искусства в интерпретации Московско-столичным театром! Очень даже заслуженное заведение. По самые трендовые места.

Заворожили ребёнка! Леночка глаз не сводила, как те люди добрые (просто не все ещё успели докопаться до залежей своей глубинной доброты) друг друга душат и разнообразно в клочья рвут. – Ой! А чья эт голова тут завалялася на эшафоте? Опять, сука, неприбрано!

А и кто бы сомневался! Наутро она ещё и повтор включила, потому что против Шекспира не попрёшь, это ж классика... Так что я урок усвоил и с тех пор завязал гонять речитативы проповедника. А с телевизором заключил нейтралитет, вооружённый, в обмен на невмешательство…

Всё это к тому, что если, допустим, у меня бы вдруг случайно враг завёлся, так я уж лучше ему последнюю рубаху отдам, но только не ужин — а на-кась выкуси, вражина! Я твоё здоровье дорого! Как завещал моральный кодекс. Нехрен тут умильные глазки строить. Тоже мне, кокер-спаниель нашёлся! Такие деликатесы не про тебя, это ж картофан в костре печёный.

Такое и передать невозможно — до чего она шедевр кулинарии. А как разломишь на ней чёрную хрусткую корочку, да прыснешь щепоткой соли в лёгкий парок сердцевины, то сей минут озаряешься светом Истины… Внемли люд правый, левый, и славный! Никакие кулебяки с камызяками и бефами струганными ей даже в подмётки не годятся. Куда им!

Все бланманже, будь хоть с фисташками, не глядя отдаю гурманАм с дипломом, которые на услажденьях вкуса собаку съели. А мы шо ж? Мы люди простые, тёмные, нам лишь бы грОши да харчи хорОши.

Да будь я не Негром преклонных годов, гнобимым бытовухой и борьбой за выживание, тогда бы ей с разгону оду бы сложил! Ей ненаглядной — картошечке в костре печёной!

И недаром, за всю херню, что понастряпал Ю. Семёнов, самый пронзительный эпизод — это когда его Штирлиц, он же Советский разведчик Исаев, закатал рукава Фашистской парадной формы. Печёт, блин, врагу назло, картошку в камине своей Берлинской хазы, чтоб уж по-людски отметить День Советской Армии и Флота.

Однако — со всей уважухой к его кулинарному патриотизму — фигня всё это. Чтобы по полной кайфовать печёным картофаном, сидеть надо на земле и под открытым небом, да чтоб такой вот вечер темнел вокруг. С Варандой или без – это уже второстепенно…)

~ ~ ~

В Конотопе, Баба Катя перецеловала нас всех, по очереди, стоявших, от неловкости, столбами посреди кухни, и — расплакалась.

Мать принялась её утешать, да зубы заговаривать. Потом она усекла две детские головки, что украдкой выглядывали из-за недозакрытых створок двери в единственную комнату на всю эту картину Репина «Не ждали».

Меняя общую пластинку, мать спросила для отвода глаз: «Это Людкины, что ли?»

— Да, это у нас Ирочка и Валерик. Уже такие большие. Девочке три года, а ему скоро два будет.

Когда отец их, Дядя Толик, зашёл после работы в хату, мне впервые в жизни довелось — живьём, а не в кино — увидеть широкую лысину на голове у человека. От самого лба и до ниже затылка. Однако я постарался не слишком уж заметно пялится.

Через час мы с ним на пару пошли встречать Тётю Люду. Её продуктовый закрывался в семь, ну, не самой же ей тащить до дому сумки.

Шагая рядом с Дядь Толиком, я примечаю путь до Путепровода, который в Конотопе всё ещё называют Переездом…

Мне это имя навевает смутное видение толпы в затяжном ожидании перед железнодорожным шлагбаумом.

Опущенная поперечина с чёрно-белыми полосами загородила переезд поверх колеи. Мостовая переезда исполнена из чёрных деревянных шпал, уложенных продольно, чуть ниже уровня головок рельс в железе путей.

Шлагбаумы переезда подымаются, две толпы валят одна другой навстречу — пересечь пути. В гуще течения — пара телег и встречная трёхтонка с деревянным кузовом… мы уезжаем из Конотопа на Объект…

За моё отсутствие, под многорядностью рельсовых путей провели глубокий бетонированный туннель. Отсюда официальное название — «Путепровод», но люди, по привычке, говорят — Переезд…

По ту сторону Переезда-Путепровода торопливо погромыхивают красные длиннотелые трамваи — из Города на Вокзал и обратно.

Центральную часть Конотопа, называют «Город», хотя официально установленных границ у центра нет. Тем он и отличается от лондонского «Сити» или «Кентрона» в Ереване.

В силу чего, по независящим от Конотопчан причинам, их мнения о квадратуре и пределах «Города» могут и не совпадать. Однако Вокзал, который пребывает, технически, в городской черте, к «Городу» никто не причисляет. Эти и другие тонкости мне ещё предстоит усвоить.

Пока мы ждали Тётю Люду с трамвая из идущих в сторону Вокзала, Дядь Толик подговорил меня нагнать её под редкими фонарями спуска в Путепровод. Он останется в сторонке, неприметно. Мне надо ухватиться за любую из её сумок и хриплым голосом спросить: «А для тебя эта не слишком тяжёла?»

Однако тётя Люда меня сразу опознала, хотя Дядь Толик и надвинул мне мою кепку на самые глаза.

Уже втроём, мы двинулись обратно на Нежинскую. Дядь Толик нёс обе сумки, чьё содержимое Тёть Люде оплачивать с получки в её магазине.

Поднявшись из Путепровода, мы пронизали тишину безлюдного Базара, шагая вдоль прохода между его пустых прилавков под высокими скосами крыш. Типа два отряда беседок построились друг напротив друга на торжественной линейке, им скучно стало и – позасыпАли.

Протопав минут десять сверху, мы свернули в Нежинскую. Пара лампочек-светлячков на её далёких столбах, совсем в глубине где-то, отличают Нежинскую от прочих улиц полных неосвещённой темноты.

~ ~ ~

Прибытие в Конотоп состоялось накануне последней четверти учебного года. Нам троим, без вариантов, предстояло ходить в Среднюю Школу № 13, благодаря её выгодному расположению. Ворота школы находились точняк напротив улицы Нежинской, оставалось только перейти мощёную ухабистым булыжником дорогу улицы Богдана Хмельницкого.

Среди старожилов данной части города, за учебным заведением закрепилось погоняло «Черевкина школа». Виной тому — богатей из близлежащего села Подлипное, по фамилии Черевко, который ещё при царе построил кирпичный трактир в два этажа на этом месте.

Однако власти Царского режима не позволили ему открыть питейное заведение в такой близи к единственному на весь город заводу, который всё ещё именовался Механические Мастерские. Планы мироеда чреватились явной угрозой сделать весь рабочий класс Конотопа алкашами. Поголовно, в массовом порядке, все три сотни тружеников бывших Мастерских.

Черевко понял, что из-за неподкупности властей ему не удастся споить работяг — (на сумму затребованной взятки легче было построить что-нибудь трёхэтажное), — и подарил готовое здание городу, для размещения в нём начальной школы…

При Советской власти мировоззрение рабочих масс настолько возросло, что нынешние забегаловки придвинулись к тому же производственному центру втрое ближе. Но фига они угадали! После смены рабочие дружно расходятся по домам, а забегаловок (в описываемый период — 3 штуки) в упор не замечают.

Мировоззрение, — вот в чём наша мощь и сила, товарищи!

Оставшись на отшибе, «Черевкина школа» дополнилась длинным зданием в одноэтажно барачном стиле первых пятилеток. Тоже из кирпича.

Архитектурное пополнение тянулось прочь от булыжного тракта, вдоль тихой улочки с уклоном к Болоту, которое некоторые называют Рощей — кому как привычней, — что отделяет село Подлипное от Конотопа, хотя возможно, что и наоборот.

. .. .

По пути в школу в первый раз, я как-то всё не догонял, что за фигня эти холщовые мешочки почти при каждом из школьников, что тёпали в обход апрельских луж в одном со мною направлении — на выход из Нежинской.

Мешочки телипались на типа шнурках-гайтанах для нательных крестов, но намного ниже, — свисая от портфельных ручек. Тем, кто выпендривался щеголеватой папкой из типа кожи (но та позже протирается до картонной основы), приходилось держать шнурок свободной рукой, но и у выпендрил гайтан оттягивался (вместо креста) — мешочком.

Не удержавшись, я спросил, и отвесил челюсть на разъяснение неграмотному мне, что в тех мешочках народ носит свои чернильницы.

Аххре… да, опупел неслабо.

Ни фига себе отсталость! На Объекте у каждого вон персональная авторучка! Раз в неделю засасывает в ампулу чернил из пузырька и — все дела! Может и весь месяц протянуть до следующей заправки, если не шкрябаешь той ручкой день-деньской.

А тут как вроде из эры двигателей внутреннего сгорания выпадаешь в эпоху дилижансов и почтовых троек! От орбитальных станций и — здрасьте, Лев Толстой, а мы к вам тут на меже приземлились!…

Однако уже на следующее утро, всё те же мешочки воспринимались, как вполне обыденная деталь пейзажа…

. .. .

Пронзительно-затяжной трезвон электрозвонка полуметрового диаметра, заливал длинный коридор по всей одноэтажке, затем, через входную дверь с крыльцом, переполнял двор «Черевкиной школы» и половодил в три прилегающие улицы.

Если звон сигналил перемену, ученики спускались с двухметрового, однако узкого крыльца в широкий школьный двор, с могучим Вязом в центре. За его побелённым стволом притаилось приземистое зданьице с Пионерской комнатой, она же библиотека; с комнатой для уроков Труда, и с глухой «кандейкой», без окон, но с железной дверью. Там, поставленными к стенке, хранились лыжи до следующего зимнего сезона.

По левую руку от крыльца, дощатые ворота и несостоявшийся трактир загораживали улицу Богдана Хмельницкого, но Тополя-великаны, по ту сторону булыжной мостовой, им скрыть не удавалось.

Направо — спортзал с зарешечёнными изнутри окнами, чтоб уберечь их от мяча на уроках Физкультуры, примыкал к дальнему концу кирпичного барака под прямым углом. Напротив глухой стены спортзального торца стоял уединённый домик туалетов из кирпича в известковой побелке, имевший пару входов: «М» и «Ж».

На протяжении всей перемены, плотная толпа учеников тусовалась на и вокруг крутого крыльца входной двери в школу. Ребята постарше ловко насестились на боковых перилах крылечной площадки. Согнать их мог только рявк случайно проходящего педагога. От зависти, конечно, что ему не втиснуться промежду них на ту железную трубу.

Учащиеся неохотно подчинялись, но тут же вспархивали вспять, как только нравоучительная спина заглатывалась входной дверью.

Неиссякающе струился пешеходный поток по направлению к «М»-«Ж»-овым туалетам в угла двора, и обратно.

Однако большинство учеников (да, но не учениц!) сворачивали, не достигнув уединённого строения интимных нужд, за угол спортзала.

Тут, в узком проходе между спортзальной стеной и высоким забором соседней хаты, жизнь била ключом в бойкой игре на звонкую монету.

Тут, в школьном Лас-Вегасе, бурлил азарт соревнования в Биток, где ставка (усреднённо) — "пятак" (солидный кружок меди, достоинством в 5 коп.).

Принимались и чуть более низкие ставки, однако не меньше "двушки" (2 коп. одной монетой) или же пара по 1 коп.

Но если у тебя белая монета, скажем, "десюлик" (10 коп.), "пятнашка" (15 коп.), "двацулик" (20 коп.), или даже "полтыш" (50 коп.), тебе их разменяют — оглянуться не успеешь.

Копейки на кон ставятся буквально — аккуратной стопочкой на мать сыру-землицу (монетка поверх монетки, все "решки" кверху, строго-настрого). И — пошёл биток плясать!

Что такое "биток"? Трудно сказать, у каждого игрока — свой излюбленный кусок железяки: болт, обломок костыля для приколачивания рельсов, блестящий шар из крупногабаритного шарикоподшипника. Ограничений нет, — бей хоть и камешком. И даже отсутствие снаряда проблемы не составит — тебе тут всякий готов одолжить свой личный биток, только бей.

Что бить-то?

Да вон ту самую стопку-столбик из монет, чудак-наивняк! Любая денюффка. что перебрыкнулась "орлом" кверху — твоя. Укармань, по-быстрому, и — долбай по остальным, лишь бы переворачивались, а если нет, в игру вступает следующий — нацокать и себе "орёликов".

А начинает кто? Ну, с этим всё по законам логики, чья доля в стопке общей ставки выше, тому и начинать клепать не отходя от кассы…

Порою крик «шуба!» сигналил от угла спортзала о приближении кого-то из педагогов мужского пола.

Деньги с земли растворялись по карманам, дымящиеся сигареты укоконивались в охват ладонью.

Однако тревога всегда оказывалась ложной — учитель-мимопроходец неизменно держал курс на туалет. Там кроме ряда общих дыр в полу под стенкой, имелась загородка с дверью, а за ней — половая дырка общего назначения. Это – для Директора и членов педагогического коллектива, допустимых под рубрику «М».

Ну, а игра катила дальше…

Всего в три кона я спустил пятнадцать копеек, что мать дала мне на пирожок с капустой из школьного буфета.

А интересно, — чего хотел? Виртуозы битка набивали руку дома, часами упражняясь излюбленным снарядом, а мне пришлось бить одолжённым.

Может и к лучшему — не успел пристраститься…

(… Конотопская «шуба!» уходит корнями к воровскому «шухер!», который берёт начало из Еврейского «цухер!» и у всех одно значение — «берегись!». Школьный сленг «атас!», с Объекта, имеет тот же смысл, но происходит от Французского «l’атансьон!». Русское дворянство традиционно получали образование на Французском, n'est-ce pas, Lev Nikolaevitch?…)

~ ~ ~

В мой первый школьный день, классная руководительница, Альбина Григорьевна, посадила меня за первую парту, рядом с рыжей худышкой Зоей Емец.

Я ничего ни разу не макнул в чернильницу Зои, однако неоднократный ветеран-второгодник Саша Дрыга, с последней парты в среднем ряду, остался очень недоволен моим приземлением под Зоин тощий бок. Об этом он предупредил после уроков, по ходу сверления меня враждебным взглядом сквозь чуб своих засаленых волос.

А по пути домой, я познакомился и завязал дружбу с моим одноклассником Витей.

Для непривычного уха, страдающего слишком живым воображением, фамилия его может прозвучать чуть жутковато (хотя подобные фамилии не редкость в Украинском обиходе) — Череп.

Основанием для нашей моментальной дружбы явился факт попутного шагания вдоль улицы Нежинской, на которой он тоже жил. Правда, дом его находился немного дальше, возле Нежинского магазина, расположенного на равном удалении от обоих концов улицы.

На следующий день я попросил Альбину Григорьевну пересадить меня на последнюю парту в левом ряду, к Черепу. Мы с ним соседи, и сможем помогать друг другу в приготовлении домашних заданий.

Класрук уважила настолько вескую причину, и я избавился от соседства с рыжей Зоей, что не сулило мне ничего хорошего.

За предпоследней партой, прямо перед Черепо-Огольцовской, сидел, маясь одиночеством, Вадик Кубарев. Сложившаяся ситуация незамедлительно вылилась в наш тройственный альянс.

По сути, фамилии до такой степени наносные вещи, что ими пользуются одни только учителя. В условиях живого общения между адекватными людьми, Череп обернётся «Чепой», Кубарев непременно огеографится в «Кубу» и так далее.

Что за кликуха мне досталась? «Голый», или «Гольц»?

По логике вещей — ни та ни другая, естественно. Если имя твоё «Сергей», никто не станет париться с фамилией. Сразу и автоматически, ты для всех — «Серый».

Дружба — это сила.

Когда нас трое, даже Саша Дрыга не слишком наезжает…

Дружба — это знание.

Я поделился образцами поэтического творчества, которые так и не вошли в обязательную программу среднего образования. Тем не менее любой пацан Квартала на Объекте знал их наизусть.

Тут тебе и «Себя от холода страхуя, купил доху я…», и «Огонёк в пивной горит…», и «Ехал на ярмарку Ванька-холуй…», как и другие кратко-ядрёные примеры рифмованного фольклора…

В рамках культурно-познавательного обмена, мои друзья донесли до меня смысл таких устоявшихся Конотопских выражений, как «Ты что? С Ромнов сбежал?», или «Пора тебя в Ромны отправить».

Город Ромны (за 70 км от Конотопа в сторону Сум, общей областной столицы) служил местом нахождения психушки для чокнутых со всей области.

~ ~ ~

В то утро смолк звяк битков по копейкам.

В то ясное апрельское утро, ребята стояли и спорили, и никто никого не слушал.

Все ждали подтверждения радостного слуха про ошибку, допущенную вчера Центральным Телевидением в программе теленовостей.

Глупая ошибка. Потому что один парень слышал от ребят школы № 10, что вчера вечером какой-то человек опустился на парашюте в Сарнавский лес, на северо-восточной окраине Конотопа.

И скоро приедет Саша Родионенко, он же Радя, из Города, куда недавно переехал со своими предками, но не перестаёт учиться в нашей школе.

Да не ори ты! Вот, приедет Радя, он подтвердит, в Городе наверняка знают.

Я помнил полёт Гагарина. Или как вскоре после него, Герман Титов летал по орбите весь день, а вечером сказал: «Всем спокойной ночи. Я иду спать».

И отец восторженно хихикнул и сказал настенному радио: «Во дают!»

Наши космонавты всегда были первые, а мы, младшеклассники, криком доказывали друг другу, кто из нас первым услыхал объявление по радио про полёт Поповича, или Николаева, или первой женщины-космонавта Терешковой…

Саша Родионенко приехал, но ничего не подтвердил. Значит — это правда. А программа Время вовсе не ошиблась.

И солнце померкло в трауре…

Космонавт Владимир Комаров…

В спускаемом модуле…

При входе в плотные слои атмосферы…

Погиб…

~ ~ ~

Потом приехал отец, а следом, неделей позже, контейнер с нашими Объектными вещами прибыл на Товарную станцию. Оттуда бортовой грузовик привёз его к воротам Нежинской № 19.

Их разложили по всему двору. От ворот до погребника Пилюты: и шкаф, с зеркалом на двери, и раскладной диван-кровать, и два кресла с подлокотниками под жёлтым лаком, и телевизор, и всякую другую утварь. Прибыл также старомодный диван с дерматиновой спинкой, который в хату даже и заносить не стали, — некуда.

(…все мои чувства уместимы в пару слов — «бескрайний ужас», именно туда ввергает их одна только мысль: как смогли десять человек — (две семьи плюс общая Баба Катя) — годами размещаться и жить в одной кухне и одной комнате?

Но я в те годы ни о чём таком не думал, потому что, раз это наш дом, и мы живём, как живём, то по-другому и быть никак не может. Всё идёт как надо, живу я тут, вот и всё, что ж непонятного?…)

На ночь, мы с братом укладывались на раскладном диване, в ногах у нас — Наташа, поперёк.

Свои ноги она выпрямляла на стул, придвинутый вплотную. Наши, мои и Сашкины, приходилось подтягивать чуть ли не до подбородка, не то сестричка разбурчится в темноте, начнёт стучать родителям (они на своей кровати под стеной напротив), что мы брыкаемся.

Ничего себе, а?! Сама может тянуть ноги сколько душе угодно, а если предлагаю местами поменяться — ей со мной, так она только носом крутит…

Семья Архипенко и Баба Катя спали на кухне…

. .. .

Параллельно Нежинской, метров через триста, шла улица Професийная. Улица с одной только стороной.

Вместо второй протянулась бесконечная стена из высоких бетонных плит, оборонявших Конотопский Паровозо-Вагоно-Ремонтный Завод. Однако в естественном межчеловеческом общении, это аномально бесконечное название подменялось кратким и благозвучным КаПэВэРЗэ.

Именно завод (когдатошние Механические Мастерские) стал причиной факту, что окраинная часть Конотопа, лежащая до Путепровода-Переезда наименовалась Посёлком КПВРЗ. В просторечии кратче, — «Посёлок».

По ту сторону Завода, такая же плито-бетонная стена отделяла его от множества железнодорожных путей Конотопской Пассажирской Станции, а также от прилегающей Товарной, где длинные товарные составы дожидались очереди тронуться по своим разным направлениям, потому что Конотоп — крупный железнодорожный узел.

Товарняки не только ждали, но и формировались в Конотопе. Для этого на Товарной станции имелась сортировочная горка — насыпь с пологим уклоном, на несколько метров выше остальных рельсовых путей. Маневровый локомотив втаскивал на горку вереницу товарных платформ и вагонов, от которой там, наверху, отцепляли, сколько требуется, и те катились обратно, вниз, своим ходом.

Поодиночно, или сцепками скатывались отпущенные части вереницы. Жел.-дор стрелки перенаправляли их на нужные пути в сортировочных раздорожьях рельс. Визжа железом тормозных башмаков, докатившиеся тяжко гахкали об уже отсортированные вагоны, под неразбериху криков громкоговорителей, орущих с бетонных столбов про номер готового состава на таком-то сортировочном пути.

Однако при свете дня симфония товарной горки не слишком донимала. Её трудовой пульс куда отчётливей всплывал в ночной тиши, по мере затухания прочих трудовых и бытовых шумов, производимых в светлую часть суток…

Независимо от времени дня и ночи, когда ветер дул со стороны Поповки (село напротив западной окраины), воздух наполнялся характерной аромой отходов тамошнего спиртзавода.

С лёгкой руки анонимного сентименталиста среди жителей Посёлка, данный атмосферный феномен именовался "Привет Поповки". Звучит не хуже "Красной Москвы", и уж куда как понежней, чем Hugo Boss…

Смрад не то, чтоб наповал убойный, однако лучше не принюхиваться. Во всяком случае, насморк по таким дням считай за дар небес.

— О! Чуешь, как из Поповки приветом потянуло?

— У бедя дасббогг.

— У, блин, везунчик!

. .. .

С Професийной, Улица Нежинская сообщалась сетью частых улочек.

Первой в ряду связующих транспортных артерий являлась (считая от школы № 13) улица Литейная, поскольку споконвеку выходила к бывшему литейному цеху на заводской территории, но впоследствии спрятанному бетонной стеной.

Затем шла улица Кузнечная, предлагавшая выгодный обзор высокой кирпичной трубы заводской кузни (по ту сторону уже упоминавшейся стены).

Потом от Нежинской ответвлялась (это уже миновав нашу хату в № 19) улица Гоголя, невзирая на невозможность обнаружить великого классика ни с одной стороны бетонной стены Завода.

Перечисленные три улицы отличала некоторая прямота, но последующие проулки, до и после Нежинского магазина, являли собой клубок неупорядоченной неразберихи. Распутываясь, он, в конечном итоге, выводил к бетону всё той же заводской ограды, при условии общего знакомства с навигацией по переулочным шхерам и фиордам…

. .. .

Нежинский магазин удостоился своего имени за то, что стоял на улице Нежинской. Он был самым большим из трёх магазинов на Посёлке. Которые помельче именовались по их номерам…