Хромой

Темно и совсем еще рано я выползаю через сто раз проклятую дверь, у которой замок висит слишком высоко, чтобы добраться с моей высоты. Ее больше и нет – высоты этой, я перебираюсь разве что не ползком, подпираю руку табуретом стоящим здесь лишь для одной цели, на нем никто не сидит, он и не для того. Это уже не первый табурет, о них целая история. Зачем они мне? Ну, так чтобы открыть дверь, чтобы выйти, уж для чего пока и сам не знаю, но выходить надо. Когда-то я был выше, не на пару сантиметров, гораздо больше. Ну, сколько там были мои ноги… а они были черт их дери (прости Господи). Ушли от меня, слава богу, не на войне, а по простой житейской потребности. Потребность она всегда ведь есть, а не одного только волка ноги кормят. Меня они тоже кормили, там стоя на высоте, карабкаясь по крышам и возводя те громадины, что подобно тому дому, в котором живу, создаются для обычных людей. Им не нужно прыгать к своим замкам, чтобы дотянуться. Ах, да табурет-то. Табурет не первый. Я выхожу и за собой запереть мне нужно, так же как и в начале, открыть, а в запертую квартиру табурет не поставишь, вот и стоит он в подъезде. Рассказывать, почему табурет не один? Так однажды пришлось просидеть до самого вечера. Да еще и без табурета, хоть он мне и не для того.

Я рассказываю эти истории для себя. Диалога в них нет, просто чтобы занять мысли, они ведь не должны прекращаться. Ага, я вышел, закрыл, табурет стоит, сажусь на скейт. Я уже привык на нем, может на каталке и легче, но причины, по которой у меняя ее нет, сводятся к одному – я не хочу в ней выглядеть жалко. Да, конечно и стоит скейт подешевле, но это не суть. Спускаюсь, об том как я это делаю, тоже стоит упомянуть особо. Культями я держу доску, сжимаю как могу, руки на перила и пошел вдоль стеночки, происходит все долго, тяжело, хоть и всего второй этаж. Поднимается дед навстречу, он живет этаже, наверное, на четвертом и каждый раз для него этот подъем мучение, да еще похлеще моего. Но вот он замечает меня, здоровается – я отвечаю, он начинает смеяться. Смеется надо мной, а мне уж и не обидно, я смотрю на него и сам смеюсь, а еще как представлю, как это все выглядит, в самом деле, смешно. Я проползаю мимо, он проходит и едва он не скрывается за следующим пролетом, обязательно что-нибудь скажет. Мне иногда кажется, что он нарочно это придумывает, ведь вижу, что сказать нечего, а он все равно что-то брякнет и идет, как отчитался для спокойной души. Внизу не заперто, хорошо. Впрочем, может и плохо, было б заперто табурет бы не крали, с другой стороны, в таком случае его бы пришлось с собой переть еще и вниз. Нет, хорошо, что не заперто. Еду. В колесиках стоит хруст от песка, а песок повсюду, хоть и есть какой тротуар, все равно весь в песке, кто б его мыл. (это и не вопрос вовсе). Подшипники смазаны, перемазаны на доске по сотому кругу, а ехать он, лучше не едет. К остановке пришли и ладно. Я жду одного только троллейбуса, больше сейчас ничего не идет, пятый час как ни как. На улице зябко, ну Бог с ним, что май месяц, а ночами всегда зябко. Теплее я не одеваюсь, на мне только толстовка с капюшоном, а поддену еще чего, потом жарко станет девать некуда. Кругом черное, но синеет больше и больше, а потому это уже и не ночь. Засветло надо приехать, надо одному только мне, никто же не гонит, но позже уже станет не то. Я на самом-то деле, наверное, только затем туда и езжу, чтобы смотреть. Видеть большую дорогу, высокие дома, парк неподалеку, когда кругом никого и только ты один. Думаешь себе, что эта красота для тебя только и строена. Люди гонят эту красоту, одним только своим движением, не скажу присутствием, поскольку есть памятники совсем как люди, но они стоят и с ними так же красиво. А эти идут, шевелятся, дай Бог, чтобы и дальше шевелились, но среди безмолвной красоты утреннего города они лишни. Что уж люди, когда и само солнце выглядит лишним, пусть приходит себе, с розоперстой толпой и гулом, а пока не мешай тишине, посиди себе за углом, просыпайся подольше.

Подъехал, все сидят на меня смотрят. Они давно уже собрались, а остановки так, для порядку. Сплошь одни женщины, все одного возраста, как мне кажется, в основном комплекции не малой. Я их всех знаю, а они меня, раньше мы болтали всю дорогу, но теперь нет. Не болтаем, потому что и так все знают, а сводится всегда к одному, о чем говорить не хочется. Они может, обиделись на меня, хотя уж может, забыли, ну что ж теперь. Надеваю наушники, музыку не включил еще, слышу, шепчутся. Ладно, думаю, пусть, мне неловко перед ними, а все же я прав, наверное. За окном ничего не видно отсвечивает, а и увидеть мне все равно можно только небо. Я не забираюсь на кресло, а так и сижу на скейте, держась за перила. Толпа выгружается, снова оглядывает меня. Мне еще ехать, мне дальше. Я еду в церковь. Вернее не так, в саму-то церковь я не захожу, так сижу себе рядом. Можно подумать, как юродивый иль милостыню просить, но это не про меня, я не затем. Зачем? У меня есть смысл. Я не дочитал одну книгу и теперь уже, не знаю, есть ли смысл читать ее дальше. Она называется Библия. Говорят в ней есть ответы на все вопросы, но нашел ли я ответ на свой, сказать не могу. Да, ответ есть, но верный ли он? Я дочитал до того места где один хромой сидел у храма, он не мог ходить. Да, там так написано. Только почему хромой, если он не ходил? Непонятно. Ну да Бог с этим хромым. А ведь и действительно Бог. К нему подошли апостолы и совершили одно из своих деяний – исцелили хромого. Об этом узнали все кругом. Я думаю хорошо, но мне бы хоть просто так, пусть никто и не знает. И все же представить, как пойдет хромой гораздо проще, чем думать о том, как это все провернуть безногому. Поди тут пойди. А все же я верю, как дурак верю. Иначе же ни как, только так и можно. Может потому и не выходит что еще не достаточный дурак? Может. Ну, ничего я стараться буду. Как иначе, если без лишнего слова, раздумий, без мысли единой от всего уйти прочь и только в одно верить. Прости Господи, эка ж стойкий должен быть человек, ну иль дурак. Мне кажется ко второму мне ближе.

Вот он я сижу, проходят люди, редко, так что и не замечаю их почти. Глядят издали, а потом проходят, поравнявшись их уж и нет как бы. Прошел и исчез человек. Дальше пойдут еще, солнце встанет, будет совсем много, начнут кидать монеты. Почему? Как они так решили что мне это надо, ведь я не прошу, у меня никакой шапки не лежит возле, ни стаканчика, ни чего… вот народ, ну это, наверное, инстинкт, я так про себя думаю. Эти денежки так и лежат, уйдешь-придешь, все одно тут. Вот где сидел, чуть справа от крыльца, вот они. Берут. Конечно, берут, не без того, но так чтоб по чуть-чуть не заметно, церковь же стоит, смотрит на них, осуждает. Они так думают, ну наверное.

Светлеет, пейзаж красивый. Для меня архитектура всегда превосходила красоту природы, хотя и ее я не против. Природа сама по себе красива, но не дополненная рукой человека выглядит дико. Нет, иногда думаешь ну бы их всех и только бы такой тишины, где этого человека нет, но я давно уже так не думал.

Красота ведь. Серенькая дымка облаков стелется по дороге, сгущаясь в туман чуть ближе к пойме, туда под мост и дома, серая тень которых, скрывает все фасадные несовершенства, оставляя лишь силуэт, массивный и слегка даже пугающий. Кругом еще парки, деревья, а церкви не видно, она там за мной. Как Эльфевая башня в Париже, не видно ее только когда она рядом. Смешно. Вон идет человек, я его уже видел, это точно, но запомнить лицо никак не могу. Мне даже проще узнать человека по походке и силуэту издали, нежели в лицо, ведь странно. Впрочем, не всех, но с этим именно так. На нем широкополая шляпа, мне казалось, таких не носят давно, еще у него пальто и издалека он вылитый черный плащ. Помню, как любил это мультфильм в детстве. Черный плащ подошел ближе и сел прямо передо мной. Думаю, деньги, что ли кидать вздумал. Нет, сидит, смотрит в упор, мне неловко, но я не хочу показаться трусом, и смотрю на него в ответ. В его глазах безмятежность полнейшая и чего он только хочет от меня неизвестно, ведь и не говорит ничего. Рука ушла за спину, под плащ и я увидел нож. Очень быстро в его руке и вот… дыхание перехватило, озираюсь, смотрю на него и мне ничего не ясно, слезы только подходят, больно, но я разинул рот и сижу. Перестал смотреть, руки в крови, загребают монеты, он встает и уходит. Я вижу, как шаг за шагом удаляется все дальше, и думаю про себя, зачем? Зачем ты взял их, пусть бы они лежали? Ведь не мог ты за них, не мог. Зачем же? Он уже далеко прошел вниз по мощеному тротуару, и все ведь не скроется ни как, идет и идет. У меня все темнеет, сходит в одну точку, съедая края черным, я смотрю на него и слышу.

Динь!

Динь!

Одна, другая. Монетки посыпались. Есть он, мой спаситель.

Слава Богу!