Живая глина

«Нужно быть очень внимательным дорогой гарсон! Всякая мысль, что пытается ускользнуть за дверь, как только ты отвернешься, все же имеет немалый шлейф позади себя. Нужно только вовремя наступить» – примерно такими словами наставлял меня учитель. Его зовут Лев, но мне всегда приходилось обращаться к нему званием майстер. Это, возможно, намеренно корявое звание как нельзя лучше подходила моему учителю. По правде говоря, только я-то его так и звал, остальные обращались по имени, впрочем, и остальных-то было не так много. Разве что наш завсегдатай огненный Ник приходил как по часам ровно в полдень. Возможно, учитель и впрямь был еще слишком молод перед своим званием, ему было сорок лет на момент, когда я впервые появился в каморке алхимика. Ничего не упустили? Да он алхимик и то были райские времена для этого дела. Для всего делания, что они тогда задумали и украли у науки. В этом самом делании мистика так тесно увязана с эмпирическим познанием, что на первый взгляд кажется, что ее-то здесь больше. На деле же выходит наоборот, прежде чем произнести хоть одно заклинание необходимо сделать кучу всего того, что и без заклинания должно сработать.

Наша каморка, да я уже теперь могу назвать ее нашей, находилась далеко от центра города. Стоит признать этот город не всегда останется в своей черте и быть может центра не станет. Бывает ведь так, что маленькое теряется среди большого настолько, что положение его уже зависит от того насколько выросло большое. Мы ютимся в подвальчике достаточно большого сооружения и не известно чье это сооружение. Людей, что верят в заклинания, но совсем другого рода. А может только одного, того кому эти заклинания произносят. Вот снова к нам заходил пламенный Ник. Я говорил огненный? Пусть, он от этого сильнее не пострадает. Они говорили с майстером о разных книгах, трактатах и если о изумрудной скрижали я наслышан был о-го-го как, то о некоей Каббале узнал впервые. Эта как раз таки больше по части мистики, как оказалось. Майстер непременно знал о такого рода учении и более того, услышав от Ника одно только слово, дальше он был охвачен словно манией, восторгом. Уже позже я понял, как майстер хотел говорить об этом предмете, но все боялся заговорить первым. Когда же слова горящего (да это ему тоже подойдет) пустили на свободу мысли майстера, тот уже не мог не увлечься. «Создать жизнь! Вот истинная мощь», – и это был апогей в красноречии Льва (он же майстер). Учитель долго не говорил после этого и прервал молчание спустя огромную паузу Ник. «Можно родить ребенка» – не то в шутку, не то, в самом деле, предложил Ник. Майстер же напротив совершенно серьезно начал доказывать, что создание жизни не вовлекая провидение – есть высшая форма всей научной деятельности. Их спор продолжался долго, пока пламенный не ушел в свою излюбленную тему. Его ужасно манила ключевая задача алхимии – создание философского камня. При этом он всегда пояснял, что камень этот вовсе не должен быть камнем, его истинная природа огонь. Тут становится ясно, от чего Ник зовется огненным, пламенным и в таких вопросах непременно горячим.

Как и всегда, все остались при своих, спор не перетянул ни одну сторону ближе к другой. Однако это был спор интеллигентный, а потому в пылу словесного безумства можно было еще различить идеи и более того одну из них в последствии принял Ник. Удивительно, почему не Лев, но видимо тот просто обиделся, что тема Каббалы была поднята практически зря. Так или иначе, на следующий же день я услышал свое имя или просто некий зов тысячу с лишним раз. «Эй гарсон!» или « ну-ка сюда», «Гуль». Да, забыл представиться, меня зовут Гуль. Я не знаю, кто дал мне это имя и вообще я из тех ребят, что в шесть лет впервые узнают о том, что они каким-то образом появились на свет. После я прибился к алхимику и вот теперь веду рассказ о том, как мы лепим глиняное существо. Болван из глины должен однажды очнуться по идее майстера. Для этой цели мы прибегли к различного рода фокусам, доподлинно откуда взявшихся мне не известно. Намешанного было много, а еще в конце должна была прозвучать заветная фраза. Эту фразу майстер берег так, что мы не раз могли бы проверить, что у нас вышло в ходе эксперимента, но все сходилось на том, что учитель уверял, говорить надо тогда когда все будет сделано. Меж тем мы раз двадцать заканчивали дело и все ни как. «По меньшей мере, не хватает одного реактива. Кровь» – вот что сказал майстер, и вот что повергло меня в шок. Уже при этих словах я побледнел настолько, будто кровь моя испугалась и улетучилась из меня в ужасе. Ради этой цели в наш дом за отдельную плату поступило пара десятков доноров – мальчуганов с улиц. Несколько из них так и блуждали из угла в угол уже после всей церемонии. Глина в пропорции три к одному была смешена с кровью и вылепленный человек был весьма ужасен своей наружностью и все же походил на человеческое существо. Казалось бы все, можно запускать отточенный механизм, можно произнести сакральное «vita erit», но даже теперь учитель сомневался. Долго не заходил к нам пламенный Ник, но едва он появился на пороге, майстер попросил у него совета. Тот счел это жестом примирения и сказал то, что породило новую ссору – «для жизни нужен огонь». Прения на сей раз длились не долго, Ник ушел. Уж на следующий день майстер вдруг признал, что коллега был прав. Однако и его правоту он не счел принимать буквально, он выразился в том ключе, что кровь непременно должен гонять механизм типа мех, что раздувают огонь, и притом настолько живой, чтобы и вся душа его хранилась в этом месте. Момент озарения, не иначе и таким я его видел последний раз – маниакально воодушевленным.

Сердце и душа, вот что нужно для жизни, вот они мехи. Вот только чьи? Представьте себе ведь это, в самом деле, сердце нужно отнять, что уж проку, что вместе с душой или раздельно. Вопрос только чье? Ведь это жертва. Самая настоящая людская. И от того не менее глупая, так я понял уже гораздо позже. То есть, чтобы создать жизнь из глины или чего бы там ни было, все равно нужна жизнь человеческая. Отнять ногу, чтобы приделать протез, зачем? Мне уже тогда стало жаль эту жертву, хоть я и не знал, чьей участью это будет.

Я не могу вспомнить, куда подевались мальчишки, а между тем меня это тогда очень волновало. От чего даже сам теперь не знаю. Услышал ли кто из них фразу и что произошло? Для верности фраза была записана на бумажке, хоть не знаю в точности ли эта та фраза. Бумажку отправили в рот глиняному болвану и … в тот день глаза учителя потухли так, что едва ли была надежда увидеть их огонь снова. Болван не очнулся. На пороге позже обычного появился Ник. Майстер не стал пускать его, мотивируя это неотложным делом. Помнится, так он потом говорил. Наступила ночь, луна скрылась за облако, и остался только один ее рог, что торчал до рассвета. Глиняное изваяние провело эту ночь в шкафу алхимика и казалось, простоит там, пока не превратится в пыль. От чего-то, мне одному так не казалось, я почему-то уже тогда чувствовал его живым.

Что-то живое, именно, оно, он! Живой, живой! Не знаю, чьи это были слова, мои ли или учителя, но только на следующий день как гром среди ясного неба обрушилась эта новость на нашу коморку. Майстер бегал вокруг глиняного человечка и чуть не плясал, пытаясь взаимодействовать. Тот правда ничего особенного предложить учителю не мог и только ходил, поднимал руки, показывая что живой. Достаточно было и этого, чтобы осчастливить его создателя. Оставшееся время до двенадцати майстер не мог усидеть в ожидании коллеги. Ника все не было. Тогда ваятель сам направился к нему домой, чтобы позвать к себе и показать фокус.

Пришли. Оба как на иголках, впрочем, огненный старается этого не показывать, и они входят в коморку. Слышно как топчутся на месте, в нетерпении ждут, наконец, ищут. Находят. Глиняное создание сидит в шкафу. Сидит оно тихо, совсем мертво. Проходит минута, пять, десять, они ждут, ругается майстер и ничего не происходит. «Из тебя так себе скульптор», – подытожил Ник и разочарованный неудачной шуткой уходит. «Но ведь не шутка же все это» – трепещет и почти спрашивает себя майстер. Он уже готов был сознаться в собственном сумасшествии, когда спустя время глиняный вышел из шкафа. Тогда майстер был только рад, что не сошел с ума и потому решил, что попытки еще возможны. Он пригласил Ника вновь и опять потерпел поражение. Так продолжалось долго. Алхимик был ужасно раздосадован тем, что не может поделиться своим успехом. Были приглашены и другие, много человек по одному, наконец, и целая толпа людей, а видел его лишь создатель. Застенчивый чурбак прятался в темноте каждый раз.

В конце концов, попытки выставить достояние на всеобщий обзор кончились провалом, и глиняный человек все так же жил в коморке уже гораздо реже покидая свой шкаф. Ему определенно приходила в голову мысль, что создан он зря. Даже если все и увидят, чего толку? Чтобы был? Существо хоть сколь-нибудь живое должно иметь свой смысл. Может оно и не способно будет осуществить его, но у этого создания должна быть опора, цель. Потому-то видимо бог и создает свои существа полными возможностей и пороков, запретов и бесконечной свободы быть. Не просто свобода, потому как просто ее и не представить себе, но в том, что касается жизни в том, чтобы увидеть ее или хоть как-то почувствовать богоподобное существо вольно. Глиняный болван нет. Потому что он глиняный ли, или потому что болван? Наверное, и такого можно было оживить хоть ради чего-то, а не только чтобы жить.

С годами майстер не обрел той идеи, что вдохнула бы в него новое стремление. Сознавая это, учитель каждый раз все ненавистнее стал смотреть на свое творение, и даже в шкафу оно ему не давало покоя. Он начал убегать, этот глиняный человек, стал прятаться там, где его раньше не бывало. В один из дней он пропал насовсем и майстер, казалось, был этому даже рад. Глиняное существо убежало на крышу, а майстер остался в своем подвале. Говорят пламенный Ник все так же приходил к нему, и они вели разговоры. Разговоры их были теперь уж менее Каббалистическими, больше по части вечной жизни, которую по-прежнему каждый пытался достичь своим путем. Ходят слухи что огненный Ник так и сжег себя, а майстер не найдя ничего лучше вернулся к Каббале. Это было в том смысле, что он сам решил сделаться глиняным, только бы и дальше продолжать свою жизнь. Куда делся Гуль, наверное, сказать сложно, но он точно где-то рядом, хоть и нельзя сказать уверенно, что он и есть я.

Ветер украл истлевший кусок бумаги во рту голема, опустилась его последняя ночь. Сколько веков он блуждал по этой крыше и вот теперь уготован лишь, чтобы стоять. Виолле-ле-Дюк нашел и ему место среди своих горгулий и поместил все там же на крыше в застывшей позе печального мыслителя Нотр-Дам де Пари.

Прошло время и его хватило бы на то чтобы обдумать жизни все горгулий, что были рядом, но лицо остолбеневшего, увы, не менялось. Здесь никого нет, и кругом может быть сколько угодно людей, там внизу, где разрастается город. И вот же вдруг – девочка. Маленькая девочка лет семи не большее на этой жуткой крыше. Что ты делаешь здесь? Уж не важно даже, что ты одна. Она подходит ближе, в ее руке листок бумаги, а на нем слова. Детские, очень даже детские, но почему-то куда как более живые, чем само слово жизнь. «Давай играть!» – эта надпись была на бумаге и была положена туда куда следует – в каменное чрево. Я улыбаясь мчусь вместе с ней по крыше.