Воспоминания бывшего солдата

Я в детстве не был избалован вниманием. Зато хорошо знал цену тычкам, оплеухам, окрикам и тому подобным «радостям». Возможно, поэтому и не хотел идти в армию. Что-то мнилось там сродни моему детскому воспитанию. А если учесть, что я занимался парашютным спортом, перелетал через коня, делал запросто на турнике подъем с переворотом, занимался легкой атлетикой, отлично стрелял (дома была спортивная мелкашка) то, в общем, я был уверен, что окажись моя Родина в опасности, к ее защите я уже готов и без армии. Взяв все вышесказанное во внимание, я пошел работать туда, где была бронь, в НИИ приборостроения, секретный институт. Пробыл я там не больше полугода. Мастер, малый с накрученным белобрысым коком и отращенным ногтем на мизинце помыкал нами как своими холопьями. Играет он со своим холуем в конце смены в карты. И бросает мне через плечо: «Самойлов, прибери свой и его станок. Мне бы подумать, прежде чем выпалить: «А не пошел бы ты на х…й». Но слово, что воробей, уже вылетело (да и то сказать, чего стоило держать того воробья полгода). На следующий день с меня сняли бронь. Я успел еще поработать на большом заводе художником. Запись в военном билете «гражданская специальность художник» в армии мне помогла.

Забрили меня в ВДВ в ноябре 1967 года. Ночью нас высадили в центре Каунаса (привет, свободная Литва) и погнали пешим строем на окраину города в полк. Там согнали в спортивный зал, обрили наголо, измерили ногу и рост и отправили в баню. Вода, почему-то была холодной, хотя при бане стояла топка. Потом я перестал удивляться, так как в дальнейшем мы мылись в бане только холодной водой (кроме одного случая, я о нем обязательно расскажу). Меня приучили не удивляться, но трудно приучить стоять под холодным душем, и делать вид, будто в настоящей бане. Возможно, нашим командирам казалось, что это отличный способ закалить дух десантника. При входе в раздевалку стоял солдатик с длиной палкой, на конце которой топорщилась мочало. Он окунал мочало в ведро с вонючим содержимым и тыкал каждому новобранцу в подмышки и в пах. Нас продезинфицировали. Затем всем принесли форму: кальсоны, рубашку, гимнастерку, галифе и портянки. Одна портянка была нормальная, а вторая с мужской носовой платок. Я потребовал нормальную портянку и мне дали. Но это был первый и последний раз, когда я что-то требовал. В армии очень быстро отучали требовать. Что дали, то и носи. Мне не повезло с портянками, зато очень повезло с настоящим кожаным ремнем. Я сумел его сохранить и от салаг и главное от дембелей. Явиться домой в настоящем кожаном ремне, это ли не шик. А отнять у салаги сам бог велит.

Нас выгнали на улицу. Пока мы мылись и одевались, выпал первый снег. В гимнастерках было зябко. Под дикий матерный крик началось построение. Здесь и далее без примитивного, состоявшего, как правило, из трех, четырех бранных слов мата, боюсь, обойтись будет трудно. Дело в том, что он составляет основу убогой армейской лексики. «Ебаные салаги, стойте как бараны, б…я». Мы посмотрели друг на друга и расхохотались. Инкубаторская обезличка после гражданки показалась нам очень смешной. Дальше уже было не смешно. Здесь в первом строю нам объяснили наш статус – ебаный салага. Построив, нас повели в столовую. Впредь нас заставляли забыть, что каждый из нас особь. Нас собьют в строй, в массу. В шеренгу, затылок, шагом, бегом, но все вместе. Стер ногу, отстал, вернут за тобой остальных казалось бы, нормального отправить на перевязку, но тогда другие тоже начнут нарочно сбивать ногу, чтобы на минуту, на полчаса вырваться из строя. «Что, б…я, ебаный салага, портянки не научился мотать? Взвод, строй, кругом. За Петровым, Ивановым». И взвод будет тебя пинать, толкать, чтобы иметь возможность перевести дыхание.

Итак, строем идем в столовую. Нам раздали мятые, алюминиевые миски. От не отмытого жира они скользили в руках. В них плавала голубая, полу проваренная и кое-как толченая картошка. Во всем этом лежал кусок сухой вареной рыбы. Мы попробовали и отодвинули миски. У каждого из нас еще оставалась сумка с домашней снедью. Когда через несколько лет жена позвала обедать и предложила пюре, я заорал как ненормальный, что «пюрку» не буду. Она меня еле уговорила попробовать, говоря: «Так это же не «пюрка», да это пюре».

В карантине перво-наперво у нас забрали деньги на покупку гуталина, сапожных щеток, белой ткани для подворотничков, ниток, иголок, эмблем на погоны, звездочек на фуражку, шапку, пилотку, лычек на погоны. Почему-то никто не спросил, с какого мороза мы должны за все платить из своего кармана. После ночного марша нам приказали до обеда отдыхать, не выдав постельного белья, одеял подушек. Далеко не на всех кроватях лежали матрасы, тогда я еще не запомнил одного из положений устава: «Солдат должен стойко переносить все тягость военной службы», Все постельные принадлежности появились к вечеру. Карантин был нужен для того, чтобы мы поняли все команды и все премудрости строевой службы. По ночам наведывались дембеля и воровали то, что им могло пригодиться. В первую очередь новые сапоги, ремни, наручные часы. А утром бес сапожному солдату выдавали его порцию! «Ебанный салага, б…ть, босиком маршировать будешь. Вместе с порцией мата старшина бросал подменку, и солдатик полгода мучился в латаных, перелатанных, стоптанных сапогах, новые выдали через полгода. У меня дважды воровали шинель, считали, что я ее как-то по-особому ушиваю. Мой секрет был прост, я шинель не подрезал, так как в длинной казался выше и стройнее. Воровство было всеобщим и отчасти вынужденным. При утреннем строе офицер мне приказал: «Плохо побрился. Но успел выбриться за три минуты, и в строй», я побежал в казарму, в моем ящике станка не нашел. Увели. Залез в соседний ящик и побрился, так и я вошел в воровское сообщество. Но успел выбриться за три минуты и встать в строй. Варианта не было. Было бы, не успей я, два наряда вне очереди. После карантина начался, новый этап службы. Кто-то попал на блатные места: в свинарник, киномехаником и в особую касту полковых писарей, после пражских событий из всех солдат только один получил медаль «За боевые заслуги». Это был полковой писарь. Я решил остаться в артиллерийской батарее, куда попал мой московский дружок. Мне пришлось дать честное слово комбату Строкову (в дальнейшем буду его называть просто по фамилии), что не уйду в художники или писари. Батарея только назывались артиллеристской, на самом деле вместо пушек были противотанковые гранатометы, со стволом два метра, на больших колесах.

В карантине сержанты вводили нас в курс дела. « Здесь вы все одинаковые, наряды всем не дают. Живете в ус не дуете, вот когда попадете в роту «поймете службу». Что такое «Понять службу» я узнал в роте.

Я попал в батарею наводчиком. Это должность ефрейтора. Само собой лычку я купил тоже за свои деньги. Повторять, бесконечные построения лучший способ вышибания мозгов. Подъем! Стройся! Бегом на построение на улицу. На улице стройся, Ты только открыл глаза и уже в хаотичной массе. Замешкался. Командир расчета сержант Венгер орет: «Ты чего», «Я подумал», «Подумал, салага ебаный», тебе здесь думать не надо, за тебя командир подумает, запомни, ебанный салага, и вбей в свою тупую башку, главное правило, «не можешь, научим, не хочешь, заставим, все твое дело службу понять». Тот, кто думает, что понять службу требуется умственное напряжение, совсем глупенький. Понять службу – прежде всего, застелить сержанту постель. Не понял, два наряда, вне очереди. Почистить ему же сапоги, опять не понял, еще два наряда, отдать большую часть своего масла. Старикам не отдал, значит, совсем не понял. Наказание неминуемо. Чтобы было понятно тем, кто не был в армии, очередной наряд, это работа: караульным, на кухне, чистишь туалет и т.д., но когда подходит твоя очередь, остальное время ты спишь. Два наряда вне очереди, ты после отбоя два дня подряд полночи не спишь. Если нарядов набирается много, то начинается хроническая бессонница. Еще надо сказать, за неубранную постель сержант наряд не дает, а вот за натуго затянутый, ремень, невычищенные до блеска спаги, получай наряд. Причину всегда можно найти. С сержантом Венгером у меня отношение не заладились сразу. Все сержанты и Вегнер в том числе требовали обращения на Вы и «товарищ сержант». Я этого категорически не делал. Почему я откровенное желобье, которое хочет об меня вытереть ноги должен уважать и называть своими товарищами, тем более, что обращение на ВЫ и «товарищ, не прописано ни в одном уставе.

На объявление двух нарядов вне очереди, я должен был ответить: «Если два наряда», но отвечал, «служу Советскому Союзу». Венгер взвивался. Он вызнал, что мой день рождения 8 марта; «А!! восьмого марта будешь чистить полковой сортир», и я чистил. Полковой сортир – песня. Он был на улице. В казарме было тепло, и была канализация. Полковой – выгребной и двухэтажный. Очко сверху, а экскременты падали вниз, в бетонную комнату. Пирамиды дерьма подымались высоко, до самых очков. Все это предстояло выскрести, цепляя сапогами отходы. Ведь внизу оно подтаивало. Неделю от меня воняло.

Из-за недосыпов, я спал стоя. Спал на ходу. Ухитрился заснуть на марше в лесу. Однажды зимой нас с учений забрал грузовик, крытый брезентом. Мне нашлось местечко на маленьком сейфе офицерскими пистолетами. Ноги я положил на гранатомёты, спиной уперся на брезент. И впервые выспался за столь долгое время. Ехали долго, и я проснулся бодрым, как будто спал в мягкой постели. Из-за недосыпов я превратился в сомнамбулу. И только вопрос, зачем я здесь, что я здесь делаю, торчал в мозгу. А душу переполняла ненависть не только к Венгеру, не и к любому «старику», но и ко всем серой, тупой казенщине, в которой я оказался. Вечером подошел Венгер со своим: «Ну что салага, я тебе, б…ть, головой поставлю (это одно из небольшого набора казарменных выражений)». Вроде еще одного, вместо нормального «что», положено было говорить: «Каво?!» После отбоя я стоял дневальным. Проходящий «старик» от души ткнул кулаком мне в грудь. И тут во мне что-то перемкнуло, я схватил штык-нож и себя не помня, бросился на него. Находящиеся по близости похватали табуретки, и пошли на меня. «Что б…я, салага, «оборзел?». Я крикнул: «Суки, один из вас точно на дембель не уйдет». Кто-то из этих козлов остановил их: «Не трогайте его, сам сдохнет». Полночи я был настороже, ждал нападения, но рассосалось. Меня сменили, и я пошел спать.

Были показательные стрельбы. Наехало начальство. Лучшему командиру расчета за отличные попадания в фанерные танки дали бы отпуск. И Вернер с полным основанием надеялся его получить, тем более, что я был отличным наводчиком. Теперь все зависит от меня. И я не подкачал. Все три выстрела просвистели мимо цели. С этих стрельб мы стали врагами не на жизнь, а на смерть. Мое будущее окрасилось в непредсказуемые темные тона. Но тут жизнь мне посулила освобождение от Венгера. У одного из нашего расчета умерла мать, и осталось три малолетние сестры. Его демобилизовали, наш расчет распался. Командир батареи

меня назначил радистом и по совместительству писарем. От Венгера, мне, тем не менее, осталось память на все оставшийся годы. В декабре на плацу занимались строевой подготовкой. В шапках шинелях и варежках. Однако поступил приказ: «Художнику Самойлову варежки снять». С тех пор руки мерзнут в любую прохладную погоду, а теплая чашка или тарелка обжигают пальцы. Так вот возвращаюсь к новой работе. Я получил целую комнату в свое распоряжение. На дверях висела табличка «Канцелярия». Венгер повысили в звании, теперь он стал старшиной и имел свою отдельную каптерку. Как этот тщедушный парень, неспособный подтянутся на турнике, взять полосу препятствий, получил власть над солдатами? Он ни с кем не курил, не выпивал, стало быть, ни с кем не общался. Ответ нашелся случайно. В канцелярию зашел Стрюков (солдаты, любя, называли его Стрючком).

Под сигаретный дымок я спросил его о Венгере, он мне ответил, за то, что он еврей, его здорово мордовали, в первый год службы. А я терпеть не могу антисемитов. Ты знаешь, кто самые храбрые, умные солдаты? «Евреи», Стрюков не замечал, что его выдвиженец с храбрыми и умными, имеет только одно общее – национальность.

Прыжки приходились, как правило, на зиму. Меня отнесло к самому краю площадки приземления. Подо мной оказался заброшенный яблоневый сад. Я повис на дереве вниз головой. Удалось отстегнуть все кроме лямки на правой ноге, можно было бы лямки разрезать ножом, но нож упал на землю. При безоблачном небе, все сверкало. Красотищу созерцаю вниз головой, при полном безлюдии. И уже когда наступила тоска от безысходности, я увидел двух солдат, собиравших куполы. Они услышали мои крики. Один бросил: «Пошли, ну его этого мудака». Но второй направился ко мне, доброта победила. Они дернули меня за стропы, и я воткнулся головой в снег. Нас учили прыгать на лес, двух связистов в их числе меня из-за тяжелых раций выбросили раньше других (упадем случайно на чей-то купол и погасим). Я оказался один, хорошо, литовские леса испещрены дорогами. И что интересно. В лесу никого не встретишь, но дороги накатаны. Содрав парашют, развел костерок, съел сух паек и двинулся по солнцу в сторону Каунаса. Через два или три часа, я бросил парашют на дороге. А от парашютной сумке нацарапал стрелу в Каунаса. К вечеру я набрел на хутор в лесу. Зная, что литовцы в колодцах хранят снедь, я к нему и направился. Только открыл крышку, услышал крик: «Курвас, блядос, десантас!». Смотрю, ко мне с вилами наперевес быстрым шагом направляются литовский мужик. Я позорно бежал. Тогда я впервые увидел, что на деревьях в лесу на перекрестках дорог вырезаны иконы. Это был лес-храм. Пришлось заночевать в лесу. Между двумя кострами навалял лапник, останками сигарет заглушил голод и про кантовался до утра. К вечеру вышел на шоссе и на попутках приехал в Каунас. В части появился через два дня к всеобщему удивлению, и услышал: «О, Самойлов, явился». А парашют мой позже нашли.

Так что же входило в мои обязанности батарейного писаря? Прежде всего, составление расписания занятий, Стрюков в расписание не вмешивался. Я старался не гонять батарею по морозу, а найти занятия в казарме. Не помню, чтобы кто-нибудь это заметил, и сказал спасибо. Еще в мои обязанности входило делать батарейную стенную газету. Вот с этой газетой и случился один раз казус. Сижу я в канцелярии ночью и рисую газету, входит Чигинев, второслужащий. Это был редкий парень. Он никогда не корчил из себя «старика». У него было полным полно времени оставаться в одиночестве. Он работал водителем, само собой и механиком. Маленький, перепачканный мазутом, и из-за мазанного лица смотрели добрые, вразумленные глаза. Так вот, входит этот самый Чигинев, вынимает из кармана бутылку водки, ставит на стол и тихо сообщает: «У меня сегодня день рождения». Как мы выпили, куда и когда делся Чигнев, ничего этого я не помнил. Проснулся утром до подъема от охватившего меня ужаса – «газета». Рванулся в канцелярию и о чудо. На столе лежит замечательно сделанная от первой до последней буквы газета. За всю мою армейскую службу не припомню большей радости.

В этом месяцы службы из желаний осталось только два, наесться до отвала и выспятся. Не сказать, чтобы женщин я не замечал, но желание любви входило далеко не в первостепенные. Однажды меня вызвали в штаб дивизии на сутки помочь сделать карту. Мы со штабными писарями довольно быстро справились с этой работой. И ребята позвали меня скоротать время у своих подружек. Помню прекрасно накрытый стол, милые лица трех хозяек. Я набил пузо, выпил несколько рюмок, присел на диванчик и отрубился. Разбудили меня штабные на рассвете, когда пришла пора уходить.

Но если тема секса не очень волновала – таких же голодных и полусонных как я, то натруженных и сытых «стариков» волновала и весьма. Ведь они в столовую ходили в завтрак и ужин, а в обед в солдатскую чайную. Утром и вечером давали масло, львиную долю которого, «старики» отнимали у салаг. Их завтрак и ужин состоял из сэндвича с толстым слоем масла и сладкого чая. В обед сержантской зарплаты (10 р. 20 коп.) прыжковых (1р. 50 коп. без оружия, 3 рубля с оружием) вполне хватало на бутерброд с колбасой и большой коврижкой с кофеем и молоком. Если есть спрос, то, как известно обязательно будет и предложение. Вокруг полка на окраине Каунаса стояло полным-полно частных домов, а в них как то и бывает на слободках, немало бескорыстных жриц любви. Был отдельно известный всем дом, в котором проживали любвеобильные мать и дочь, эти заразили венерической болезнью восьмерых солдат и попали под трибунал. Полк на месяц лишили увольнений. И кроме названых, в лесу существовала пещера, куда солдаты натащили кроватей с постелями и одеялами. В пещере обитали девушки, что готовы любить за бедняцкое незамысловатые пиршество. Когда про пещеру стало известно командиру полка, пришли оперы и ее взорвали. Наступил конец зимы 1968 года. Ночью всех выстроили на плацу. Командир полка спросил: «Кто хочет добровольно во Вьетнам?» Все хотели к богу, хоть к черту, только к какому-то понятному делу. Шагнул вперед весь полк, по этой причине. Было сказано остаться в форме, но снять все звездочки и все знаки различия. Штабное оружие держать при каждом, вот еще и другая причина, почему все поголовно хотели выбраться из полка.

Наш полк был гвардейский, образцово-показательный, но в нем постоянно происходили ЧП (самоволки, воровство, пьянство, дезертирство). Воровство было возведено едва ли не в доблесть. В полк приехал Маргелов коммандитный войсками ВДВ, и оставил свои перчатки из крокодиловой кожи на капоте машины. Эти перчатки ему подарил, какой-то восточный шейх. Перчатки тут же помыли, и Маргелов с гордостью заявил: «Искать не надо, уже есть десантник «свистнул», сам господь не найдет». Не редкостью были суициды. Свидетелем одного такого случая стал я, мы сидели возле казармы и курили. Мимо нас четыре солдата бегом несли на плащ-палатке окровавленного солдатика. И надо им было наскочить на командира полка, который тут же рявкнул: «Это что?!», и ему отвечают: «Да вот, самострел, товарищ подполковник; «Куда вы его?»; «В ПМП (полковой медицинский пункт); «Какой ПМП?» «На задний двор его». На заднем дворе находилось полковая помойка. Солдаты замерли. Мы вытянулись по стойке смирно. За это время через плащ-палатку на асфальт натекла лужа крови. Командир полка, заложив за спину руки (он всегда так ходил. Не козырять же каждому зачмыренному солдатику), пошел дальше. Солдаты стояли, из казармы вышел батальонный офицер, он увидел всю картину. Ему объяснили, что произошло. Побледневший офицер закричал: «Что вы стоите как бараны? Бегом в ПМП, мать вашу». По уставу необходимо выполнять последний приказ офицера, и солдаты опрометью бросились в ПМП. В полку как в мешке шило не утаишь. Нужно объяснить, почему парень пошел на самоубийство. Из дома ему припало посылка от родителей. Он писал, что его жена изменяет ему с его другом. Конечно, письмо отняли и конечно прочли вслух. А затем после отбоя «старики», лежа в койках громко и красочно рассказывали, как и в каких позах друг употребляет его жену. Этот случай тоже стал поводом, чтобы полк на месяц лишить увольнительных. Тюремная круговая порука. Вот поэтому, все поголовно, хотели вырваться из полка хоть во Вьетнам, хоть черту в зубы. По какой-то причине Вьетнам не состоялся, жизнь протекла своим чередом. ЧП были и в нашей батарее, еще две истории, каждая из которых доказывает только одно – солдат, в той армии, в которой служил я был бесправен. Его жизнь зависело от любого старшего по чину. Один из таких солдат, немец по национальности по фамилии Тутов. Он был образцовым сержантом, имел одно поощрения. За несколько дней до демобилизации его в увольнительной, прищучил выпившим наш полковой патруль. Тутов за затеял драку. Во главе патруля был наш ротный лейтенант Забиякин, тихий молодой офицер только после суворовского училища. Он посадил Тутова на десять суток на полковую губу. Забиякин даром, что был тихим, не угомонился и написал рапорт об оскорблении чести и достоинства офицера и Тутова несмотря на прекрасный послужной список перевели на дивизионную губу, откуда прямо дорога в трибунал. Жизнь его была сломана. Получил ли Забиякин тихое, но глубокое удовлетворение осталось неизвестным.

На рядовом Квитко было много нарушении, а именно самоволки, регулярные пьянки. За все выкрутасы он честно отсидел на губе. Командир батальона решил отправить его последним на дембель. И Квитко уже расхаживал не в х/б, а в мундире, потому что время его подошло. На его беду, приехал проверяющий и задал вопрос: «А этот, почему оно петух в мундире, подать мне его дело; «Да его не на дембель, а на дивизионную губу». И Квитко загремел на губу. Проверяющий поставил, очевидно, недостающую ему галочку и трибунал присудил ему два года дисбата. Квитко сбежал, и не куда-нибудь, а в полк. А в полку еще один солдатик украл для Квитко два пистолета. Попались оба. Квитко загремел в тюрьму. Насколько, я не знаю.

Отдельная тема – столовая. За три года до моего появления в полку ели под навесом на улице (дождь, снег, лето, зима), «прием пищи» должно было быть без шинелей, шапок, в одном х/б. Мы уже ели в большой теплой столовой. При приеме пищи, опять-таки в любую погоду (а зима в Каунасе в даже небольшой мороз с пронизывающими ветрами) без шинелей, но либо в пилотке (летом) либо в шапке (зимой). В холода мы силон мерзли. Вокруг столовой росли каштаны. Весной все торопили взглядом почки-пули открываться поскорее. И отнюдь не из-за романтического предчувствия весны. Когда они лопались, наступало тепло. В дверях обычно была давка. И на входе и на выходе. Снимай, что на голове и держи в руках, не успеешь глазом моргнуть, как сорвут. За нашей батареей было закреплено четыре стола. За каждым располагалось десять человек. «Старики» внимательно рассаживали «салаг». За каждым столом их должно было не меньше трех. Это обслуга. Выделялся специальный салага делить святая-святых масло. То, что оставалось по минимум – «салагам». Время у салаг уходило на добычу недостающих мисок, ложок, добычу отсутствующего чайника, пока салага обслуживал стариков, не успел поесть сам. Хорошо есть успевал проглотить пару ложек супа до того, как старшина кричал: «Батарея подъем!». «Выходить строится!»

Опять же, хорошо если кусок рыбы и пока строился сумел зажевать. Отдельная история – праздничный обед. Еда от других дней отличалась тем, что давали деликатес макароны и котлеты. Но лакомство заслуживалось десятикилометровым кроссом. После которого, мы бухались за столы с сердцем, колошматившимся в глотке. В небольшом помещение в разрядку с сердцем, бухал марши духовой оркестр в полном составе. Хотелось зажать уши и прекратить эту пытку. А долгожданные котлеты есть уже не хотелось.

В какое-то время во мне появилось нехорошее предчувствие. Моя жизнь закончится здесь и скорее всего, безобразно. Либо кого-нибудь убью я, либо убьют меня. Но как бы то ни было, я никогда не вернусь домой. Я отдавал себе отчет, что, скорее всего дело не в предчувствии, а дело в недосыпе, недоедании и разгулявшихся нервах. Один мой приятель говорил: «Москвич образованнее деревенского хотя бы потому, что читает книги». Я был вооружение деревенских тем, что мой кругозор был шире. В армии знали, что хуже всех держат удар именно ребята из сел и деревень. Убегая в самоволку, они попадались чаще. Они же были склонны к самоубийству. В отличие от деревенских, у горожан будущее предлагало куда больше возможностей. Оно было многоцветное и разнообразнее. Поэтому стимул терпеть ради этого будущего пересиливал тоску и безразличие.

Старики, которые в казарме топырили пальцы и давали тычки салагам, покрывая их матом, перед дембелем выдавали из своей среды «отказников». Стоит строй в одну шеренгу с одетыми парашютами. В этом строю «старик» с сумкой у ног. Его согнутая спина, парашютная сумка на земле всем видна. Офицер спрашивает: «Почему не одеваешь?»; «Не хочу, не буду»; «Если не уверен, что правильно уложил, возьми мой купал»; «Не возьму, не одену»; «Боишься?». Молчит, терпит с тупым упрямством свой позор. Среди «салаг» случаев отказа не было ни одного. Отказывались только дембеля, потому что по животному хотелось выжить.

В июне 1968 года в палку стали ходить упорные слухи, что нас хотят куда-то отправить. Обычно об учениях мы узнавали загодя, но тут про учение ни слуха, ни духа. Само собой никаких увольнительных. Офицерам, живущим далеко от полка, приказали ночевать в казарме. Подняли нас, как всегда ночью, посадили в машину и отвезли в при аэродромный лесок. Оружие было при нас. Без палаток мы стали выживать под открытом небом. Почему без палаток? Потому что, могли поднять в любую минуту. Минута растянулась длиною в месяц. Один раз дали мыло и сводили к небольшому пруду постираться и помыться. Стирали на себе сапожными щетками, потом мылись сами. И так по очереди полторы тысячи рыл. Вода стала мутной, а пруд превратился в большую лужу. И пусть в грязи, а все-таки это было удовольствие. Живя под кустами, в кое-как построенных шалашах, все покрылись фурункулами. Мне крупно повезло, фурункул выскочил на руке. Хуже было тем, у кого он появился на шее, или на икре, ниже колена. Фактически небоеспособный полк один раз в день лечили зеленкой. На наше солдатское счастье весь это месяц не было дождей. Надо отдать должное командованию, нас не забывали кормить. В лесу стояли полевые кухни. И один раз за весть этот месяц появился выездной магазин. У тех, кто имел деньги, смогли запастись сигаретами.