Больше, чем братья

Глава 1. Семья Коробовых

Если бы кто-нибудь из огромного количества людей, снующих взад-вперед по вестибюлю пассажирского терминала Домодедово, обратил внимание на стоящую у стеклянной стены пару, то непременно бы улыбнулся. Настолько несуразно и даже комично выглядели стоявшие в обнимку мужчина и женщина. Высокий, в ладно сидящем дорогом костюме, средних лет гражданин явно принадлежал к советской или партийной номенклатуре. А женщина, одетая в скромное, что называется, «колхозное» платье, по определению не могла быть его супругой или, не приведи Господь, любовницей. Впрочем, встречающим и провожающим не было дела до странной парочки. Им вполне хватало своих забот.

***

В ту ночь Юрий Алексеевич Коробов долго не мог уснуть. Людям его положения не часто приходится встречать сыновей из армии. Ещё бы. Дети советских и партийных руководителей высокого уровня, закончив школу, могли выбирать институт без опасения провалить вступительные экзамены. Они, можно сказать, с рождения были «приписаны» к более-менее престижному ВУЗу. Ничего постыдного в этой практике нет. Как в стародавние времена, не было ничего зазорного в том, что дворянские чада мужеского полу с рожденья были приписаны к полкам. И желательно к гвардейским. С дворянами в стране, как известно, ещё в семнадцатом покончили, но свято место пусто не бывает. Государство без элиты существовать не может. Как, собственно, и сама элита без положенных привилегий. И дело здесь вовсе не в общественном строе. Дело в незыблемости устоев.

Впрочем, Юрию Алексеевичу этой тёплой летней ночью 86 года, было не до философских изысков. Его сын Пашка завтра возвращается даже не из армии, а из самого настоящего плена, в котором провёл несколько месяцев. Ответственный работник московского городского комитета партии смотрел с лоджии цековской многоэтажки на проезжающие по Рублёвскому шоссе машины и вспоминал события полугодичной давности. Фрагменты возникали хаотично и никак не желали выстроиться в хронологический порядок. Словно подвыпивший монтажёр, искромсав по «этому делу» киноплёнку, впопыхах, да на скорую руку склеил материал, чтобы поспеть к назначенному мэтром часу. Вот он, преданный и многолетний соратник Первого секретаря МГК Б.Н. Ельцина, сидит в кабинете шефа и просит включить себя в списки комиссии от ЦК КПСС, чтобы прибыв в Кабул, лично разобраться в обстоятельствах гибели единственного сына. Эпизод ещё не успел обустроиться в потаённом закоулке мозга, а память уже услужливо подсовывает историю с похоронкой, которая, не сумев добить супругу, надолго, если не навсегда, усадила Елену Сергеевну в инвалидную коляску.

Мужчина вздохнул и подумал о том, что именно извещение о гибели сына заставило его обратиться к Борису Николаевичу за помощью. И тот помог. Поднял, так сказать, нужные связи. Командировка в Афганистан в корне изменила взгляды Юрия Алексеевича на себя самого, семью и даже на окружающую действительность. Он видел, как едва знакомые ему люди стремятся помочь в беде. Стремятся вовсе не потому, что он принадлежит к номенклатуре, а как несчастному отцу, потерявшему сына.

Из той поездки Коробов-старший вернулся полным надежды. Командир бригады, в которой служил сын, сообщил, что с извещением о смерти вышла трагическая ошибка. Сержант Павел Коробов жив, но находится в плену у моджахедов и, вероятнее всего, в Пакистане. Странное, а скорее всего, вполне себе обычное дело: сегодня та ситуация с похоронкой воспринимается даже с некоторой иронией. А тогда ему очень хотелось избить полковника. Хорошо хоть ума достало, чтобы выслушать Владимира Павловича до конца. Что и говорить, время - лучший доктор.

Юрий Алексеевич, приняв сегодняшнюю бессонницу как данность, на цыпочках прошёл в столовую и вернулся на лоджию, держа в руках початую бутылку коньяка и хрустальную стопку. «Интересно, - думал он, смакуя благородный напиток, - как бы сложилась наша жизнь, если бы я тогда ещё в Свердловске, не подарил бы Павлу «Жигули» за успехи в университете? Нет. Не так. Правильнее будет, если бы я не прислушался к Лене и всё-таки настоял на учёбе сына в МГИМО? Пожалуй, ничего. Он бы и в столице выкинул из что-нибудь ряда вон. Только без легковушки. Связался бы с компанией таких же оболтусов из числа «блатных» и натворил бы дел. Теперь в МГИМО вместо него учится Верочка. Пашкина подруга. Любопытно, сказал ли ей отец, как ему удалось «выбить» единственное на всю область место? К чему это я? Сказал - не сказал - какая разница? Вера хорошая девочка. Так переживала за Павла, когда узнала про плен… Странная штука жизнь! Верочка улетела на стажировку в Исламабад примерно в тоже время, когда Пашке удалось вырваться на волю. Завтра, нет, уже сегодня встречу сына, и мы вместе с ним пошлём телеграмму в посольство. Вот она обрадуется! Приму-ка я ещё рюмашку. Только сырку возьму на закуску. Ничего, сто грамм спиртного помехой не станут. Я ведь на служебной… не за рулём. Пока доберёмся до Домодедово, запах сто раз выветрится успеет».

Юрий Алексеевич поставил бутылку на пол и, развернувшись, вздрогнул от неожиданности. Он не слышал шуршания колёс инвалидной коляски супруги. Во взгляде Елены Сергеевны не было упрёка. Только сочувствие и тихая радость.

- Заснуть не можешь? – Женщина понимающе улыбнулась. – Вот и мне не спится. Даже Аннушку разбудила… Да только и она вряд ли спала. Налей-ка мне тоже коньку…

- Тебе ведь нельзя. – Смущённо пробормотал Юрий Алексеевич. Он вдруг почувствовал себя застигнутым врасплох выпивохой. – Врач спиртное строго-настрого запретил…

- Не переживай, заботливый ты мой. Я только кончиком языка попробую. – Елена Сергеевна, приняв из рук мужа стопочку, неожиданно спросила. – Как я выгляжу, Юра? Наверное на бабу Ягу похожа? В исполнении Милляра. Только, пожалуйста, не лги мне. Скажи честно.

Коробов-старший хотел было одёрнуть супругу, но вдруг неожиданно для себя нагнулся и поцеловал в обиженно приоткрытые губы.

- Успокойся, Лена. Ты для меня самая прекрасная баба Ёжка на свете. Никакие Вертинские-Алфёровы тебе не соперницы.

Юрию Алексеевичу вдруг почудилось, что в кресле сидит не нынешняя аристократичная Елена Сергеевна, а та студентка-одногруппница Леночка, которая стала его судьбой. Да это вовсе и не кресло, а коляска старого трофейного мотоцикла, на котором он в молодости катал будущую невесту. Коротенькое ведение было настолько волнующим, что Коробов даже зажмурился, чтобы подольше задержать его. Жена, заметив перемену, по-своему истолковала её:

- Не совестно? Хотя, честно сказать, мне приятно. Сто лет от тебя такого не слышала. Как будто снова в студента-комсомольца превратился.

- Будет тебе, Ленка! – Муж открыл глаза и бережно погладил жену по плечу. – Я ведь только сейчас начинаю понимать, что такое настоящее чувство. И не стоит меня ловить на слове. Я всегда тебя любил. Но сегодня как-то по-особенному. Не пытай. Всё равно высказать не сумею. Не привык, знаешь ли. В голове только стандартная бюрократическая дребедень кружится. А в ней сантиментов не бывает. Только лозунги и здравницы.

Елена Сергеевна поставила стопку на стол и, немного помолчав, решилась:

- Юра! Давай вернёмся домой, в Свердловск? Плохо мне здесь. Всё вокруг чужое. И люди чужие. Одна только Аннушка. Откажешься, я пойму и останусь с тобой. Только я знаю наверное: здесь я никогда не встану с этой проклятой коляски!

Супруга, умолкнув, с тревогой смотрела в лицо мужа. Она вполне отдавала себе отчёт в том, что её просьба нелепа, глупа и абсурдна, но всё-таки надеялась.

Юрий Алексеевич повёл себя довольно странно. Встряхнув бутылку с янтарно-коричневым напитком, так, как алкаши встряхивают ёмкость с политурой, в один глоток ополовинил содержимое и, по-ребячьи вытерев рот рукавом пижамы, ответил, как о давно решённом:

- Завтра переговорю с Борисом Николаевичем. Думаю, шеф пойдёт нам навстречу. Только дело это нескорое. Да и захочет ли Пашка с нами ехать?..

Супруги ещё долго говорили и о сыне, и о своём будущем, и о предстоящем возвращении на Урал. Пожалуй, впервые за много-много лет они разговаривали на одном языке…

***

У дверей спальни Елена Сергеевна придержала коляску:

- Ты только с собой в аэропорт Аннушку возьми. Совсем она по Павлику истосковалась. Я даже порою ревную. Тебе смешно?

- Почему мне должно быть смешно? Столько лет вместе. Я иногда Нюру побаиваюсь. Чесслово. Как старшую сестрёнку. Насколько я помню, это ведь Анюта Пашку Баловнем прозвала? Прямо в точку. Только ты мне запретила. А я не послушался. Меж собой так его и зовём.

***

Юрий Алексеевич то и дело поглядывал на часы, как будто опаздывал или, напротив, хотел подогнать время. Он говорил машинально, не вдумываясь в слова и совершенно не интересуясь, слушает ли его Аннушка, успевшая поменять несколько насквозь промокших платков:

- Представляешь, Анютка? Военком оказался очень порядочным и компетентным человеком. В документах ни слова не будет о том, что сыну довелось побывать в плену… У Пашки будет незапятнанное личное дело. И комиссован он по ранению… Представляешь, Нюра? Наш Павлик был ранен в бою!.. Надо чуть попозже, как-то отблагодарить полковника. Я уже голову сломал…. Может, часы ему подарить?.. - Юрий Алексеевич, запнувшись на мгновение, хотел было продолжить мысль, но в этот момент объявили о прибытии рейса из Ташкента.

***

Они стояли втроём, крепко обнявшись, не обращая внимания на проходящих мимо пассажиров. У них не было слов. Но разве нужны слова близким людям, встретившимся после долгой разлуки?

***

В машине некоторое время никто не решался заговорить первым. То ли стеснялись постороннего, то ли не знали, с чего начать разговор. Коробову-старшему почему-то было неудобно перед водителем. Всю дорогу в Домодедово он, не в силах справиться с чувствами, в подробностях рассказывал малознакомому мужику предысторию сегодняшнего события, и вот теперь, вместо живого общения с сыном, вынужден бороться с несвойственной ему нерешительностью. Понимая, что Аннушка с Пашкой оставили инициативу за ним, Юрий Алексеевич развернулся и задумчивым голосом произнёс избитую, но вполне подходящую на его взгляд, фразу:

- Ты сильно изменился, сынок. Возмужал.

Павел отреагировал моментально, словно заранее знал, с чего начнёт отец. Крепче прижав к себе растроганно-счастливую Аннушку, ответил коротко, с явно потаённым смыслом:

- Ты тоже, батя.

Отец заметно смутился. Он сам хотел рассказать Пашке о произошедших в нём переменах, но только не сию минуту. Ведь нельзя же обсуждать серьёзные вещи на бегу, да ещё в присутствии водителя? Впрочем, любопытство взяло вверх. Иронично улыбнувшись, спросил вроде бы даже не из интереса, а для поддержания разговора:

- И как я, по-твоему, изменился? Постарел-поседел? Так это процесс естественный, сынок. Как говорится, мои года – моё богатство.

Павел ответил со всей серьёзностью:

- Не в этом дело, отец. Давай не сейчас? Нам с тобой хотя бы дня три к друг другу присмотреться надо. Заново привыкнуть. – Видимо, посчитав беседу оконченной, тут же повернулся к Аннушке. – Твой крестик мне очень помог, мама Аня. Можно я насовсем оставлю у себя?

Юрий Алексеевич не видел реакции женщины. Отвернувшись к лобовому стеклу, он смотрел невидящим взором на серое полотно Каширского шоссе и думал о том, что не знает, как реагировать на откровенный призыв сына разговаривать на равных. Да что там разговаривать? Ведь, по сути, Пашка только что предложил отцу отказаться от роли непререкаемого лидера в их отношениях. Вот это поворот! И что теперь делать? Коробов-старший, окончательно запутавшись в мыслях, тихо вздохнул и покосился на водителя. Мужчина, словно почувствовав состояние начальника, заговорил, стараясь не отвлекаться от дороги:

- Не переживайте, Юрий Алексеевич. Мы, мужики, часто замечаем своих детей, когда они уже выросли. Всё работа, работа и работа. Думаем, что работа — это главное. Понятное дело. Нам так жить проще. И тут оказывается, что дитё уже вовсе и не дитё, а вполне себе самостоятельный человек. Со своим характером, мыслями и, что самое важное, со своей жизнью. Удивляемся, спохватываемся и начинаем дружбы с ними искать. Чтобы упущенное если не наверстать, так хотя бы за хвостик ухватиться. Далеко не у каждого получается. Стенка-то годами возводилась, а мы хотим за пару часов её разрушить. Так что ваш Павел - молодец. Настоящим человеком вырос. Можно сказать, опорой. Такие, как он, предавать не умеют.

- Вы так думаете? Простите. Имя-отчество ваше запамятовал.

- Мы с вами полные тёзки, товарищ Коробов. Мне уже за пятьдесят, а начальство всё по имени зовёт. Как будто я отчества не заслужил. Иной раз крепко задевает.

Водитель выжидательно посмотрел на высокопоставленного пассажира, но тот, раздумав продолжать разговор, снова упёрся взглядом в лобовое стекло.

«Я сам виноват, - думал Юрий Алексеевич, стараясь не оглядываться на шофёра, - болтал без умолку всю дорогу о Павле и ещё невесть о чём. Даже вспоминать стыдно. Вот и нарвался на психолога от баранки. А тот и рад стараться. Вроде бы толково начал, а закончил не по теме. Причём здесь предательство? Здесь абсолютно другая история. Ладно. Век живи, век учись. В одном тёзка прав: мне бесконечно повезло с сыном. Ведь он всегда был таким. Упёртым, неразговорчивым и … правильным. Интересно, как Аннушка, простая фабричная девка, смогла воспитать такого … мм … стойкого и крепкого, что ли, парня? Я-то вообще в стороне стоял. Карьера, карьера и карьера… Лена занималась образованием. Литература, языки и прочее. Даже спорт - её заслуга. Но ведь хорошее образование не делает человека человеком? Вернее, настоящим человеком? По идее, сын должен был вырасти в этакого отпрыска ответственного партаппаратчика, у которого родителями на сто шагов вперёд всё расписано. Почему не вырос? Ведь всё к этому шло? Если быть до конца откровенным, то все его выходки в прошлом - прямое следствие нашей с Еленой линии жизни. Правда, наше поколение было более идейным и дисциплинированным. Война, разруха и прочие дела. В то время особо не забалуешь. Комсомол был другим. Настоящим. По всей строгости спрашивали, невзирая на, так сказать, происхождение. А сейчас? Комсомол стал обязательной ступенькой служебного роста. Все всё понимают, но делают вид, что ничего не происходит. Мы сами виноваты уверовав, что карьера всего лишь путь к личному благосостоянию. Не более того. Думали, что достаточно обеспечить наследников материальными благами, а всё остальное приложится. Проморгали подрастающее поколение. А молодёжь, почувствовав вседозволенность и безнаказанность, плюёт свысока на идеалы. Почему нет? Папаши-мамаши и прикроют в случае чего, и от армии отмажут. Ведь Пашка тоже едва не стал прожигателем жизни. Если бы не та авария и служба в армии… И всё-таки Пашка молодец. Варианты были. Елена предлагала ему в больнице отлежаться. А он службу в армии выбрал. Да ещё и в самое пекло попал. Командиры его ценили и товарищи хорошо отзывались. Постой! Получается, это всё Аннушкина заслуга? Её, малограмотной бабы воспитание? Всё. Хватит! Что-то меня уж совсем занесло. Достоевщина какая-то».

Юрий Алексеевич хотел было спросить у тёзки, сколько ещё ехать до дома, но, вспомнив нечто важное, повернулся к сыну:

- Давай ко мне на работу заедем?

Пашка недоумённо взглянул на отца:

- Давай. Только зачем? У тебя там дела?

Тот широко и немного загадочно улыбнулся:

- Надо Верочке твоей в Исламабад телеграмму дать, что ты уже дома. На обычной почте вопросы могут возникнуть. Весьма вероятно, что телеграмма будет идти неизвестно сколько. Да и не знаю я, можно ли заграницу просто так телеграммы отправлять. Не доводилось как-то. Лучше через наш узел спецсвязи отправим. В принципе, оттуда и позвонить можно. Ну что, заскочим? Бедная девочка места себе не находила, когда узнала про плен. Каково ей там, в неведении?

По лицу парня пробежала лёгкая тень, но он быстро сумел взять себя в руки:

- Потом, батя. Очень хочется маму увидеть. Если бы ты знал, как я соскучился!

***

Поздним вечером Аннушка вошла в комнату Павла и, поправив покрывало, хотела было уйти, но тот, открыв глаза, придержал её за руку и тихим голосом попросил:

- Посиди со мной, хорошо?

Аннушка, несказанно обрадовавшись неожиданной просьбе, с готовностью присела на пуф:

- Конечно, родной. – Свободной рукой смахнув слезинку, еле слышно добавила. – Один Господь знает, как мы переживали за тебя, Пашенька. Особенно…, - она хотела сказать про похоронку, но вовремя спохватившись, неуклюже перевела тему. - Хочешь верь, хочешь не верь, но мы с Еленой Сергеевной почти каждый день в церковь ходили. Пока она в больницу не слегла. Только я тебе про это больше ничего не скажу. Сама расскажет, если захочет.

- Почему я должен тебе не верить? – Удивился Павел. - Тем более, что знаю точно: без твоего крестика я не смог бы вернуться домой. Не вру. – Приподнявшись на подушках, чтобы лучше видеть родное лицо, договорил чуть дрогнувшим голосом. – Мне кажется, что я уже ни при каких обстоятельствах не смогу врать. Так бывает?

- Бывает, Павлик. – Легко улыбнулась женщина. – Бывает. Только трудно тебе в жизни придётся. Иногда и соврать не грех. До революции, такие люди чаще в монастырь уходили, чтобы дурачками не прослыть. Ты ведь не собираешься в монахи? Времена другие. – Аннушка вдруг не на шутку всполошилась. – Тебе ещё жениться надо и детей завести. Чтобы я с ними нянчиться могла. Даже не думай!

Парень не смог удержаться от улыбки:

- Успокойся. Ни в какой монастырь я не собираюсь. И в мыслях не было ничего подобного. – Посерьёзнев спросил, чуть запнувшись. – А что делать-то? Я Мышкиным становиться не хочу. – Заметив вопрос в глазах собеседницы, пояснил. – Это из Достоевского персонаж. Его все идиотом звали, несмотря на княжеский титул.

Домработница одобрительно кивнула:

- Вот-вот, родной. Видишь? И в старину идиоты не в чести были. А сейчас тем более. Я тебе тут многого не насоветую. Если по совести, то жизни я толком и не знаю. Она у меня в доме Юрия Алексеевича, считай, прошла. А разве жизнь из окошка квартиры узнаешь? Нет, конечно. Болтовня с подружками не в счёт. Я вот что думаю, сынок. Если солгать невмоготу, то лучше промолчать. Или в сторонку отойти. Ты смеёшься? А зря. Через душу свою переступать нельзя. Это - верно. Но и резать правду-матку налево и направо тоже не следует. Много горя людям можно причинить. И своим, и чужим. Свои-то поймут и простят. А вот чужого горя ты можешь и не заметить. Рубанёшь с плеча, жизнь человеку поломаешь и дальше пойдёшь. Не свой ведь. А чужое горе не болит. В народе так говорят.

Пашка почувствовал, что ему стало скучно. Погладив женщину по щеке, проговорил, с трудом сдерживая зевоту:

- Ты наверное устала, мама Аня? Ведь завтра ни свет ни заря подскочишь.

- И то верно. – Аннушка приподнялась с места, но тут же присела. – Только ты мне скажи, почему не разрешил отцу телеграмму Верочке отправить? Тревожно мне. Я же видела, как тебя перекосило. С чего вдруг? Она к нам часто приходила, когда про твою беду от Юрия Алексеевича узнала. От души переживала.

Сон как рукой сняло: Павел даже вздрогнул от неожиданного и прямого вопроса. Он давно про себя решил, что не будет делиться душевными переживаниями ни с отцом, ни с матерью. Но сейчас его словно изнутри обожгло, так захотелось открыться. Смущённо улыбнувшись, пробормотал:

- Так ведь разговор быстрым не получится. До самого утра, пожалуй.

- Ничего. – Женщина явно не собиралась идти на попятную. Напротив, устроившись поудобнее, притихла, словно ребёнок в ожидании обещанной сказки.

Пашка хотел было сразу приступить к событиям в посольском самолёте, но вдруг понял, что без короткой предыстории Аннушка не сможет уловить главного. Отступив во времени, он тут же осознал, что и предыдущий эпизод получается вырванным из контекста, и ему непременно следует шагнуть ещё глубже. Прокручивая в голове нахлынувшие воспоминания, Павел неожиданно для себя начал со Свердловского военкомата. Он рассказал няне о своих товарищах: Витьке, авторитетном пацане с замашками уголовника, и домашнем мальчике Стасике, страдающим энурезом. Разговор с Витьком перед его побегом из эшелона, Пашка счёл нужным привести в деталях. Но лишь для того, чтобы объяснить Аннушке, что Витёк, вовсе не дезертир, а запутавшийся в жизненных обстоятельствах парнишка из рабочего посёлка. Службе в учебной части он уделил совсем немного времени, поскольку снова захотел поскорее добраться до финальной части истории. Так, эпизод за эпизодом, Павел постепенно подошёл к тому жизненному порогу, за которым начинался плен…

***

Женщина подняла заплаканные глаза на притихшего Пашку:

- Может, не надо, сынок? А не то у меня сейчас сердце разорвётся.

Тот вздрогнул, будто очнувшись от кошмарного сна, и посмотрел на няню невидящими глазами:

- Да. И в самом деле не в ту степь меня унесло. – Он встряхнул головой, отгоняя видения прошлого, и закончил без какой-либо связи с повествованием. – Я увидел Верочку в том самолёте. В посольском самолёте, приземлившемся в Исламабаде. Я стоял в тамбуре и орал, что я гражданин Советского Союза. Она испугалась… Но не от неожиданности, и даже не за себя… Она испугалась за своё «дипломатическое» будущее. Я точно видел это по её глазам.

***

Юрий Алексеевич лежал на спине, закинув руки за голову, рассеянно наблюдая за полосками света от автомобильных фар на потолке. Он знал, что Елена Сергеевна тоже не спит и ждёт начала разговора, но умышленно оттягивал, поскольку так и не сумел найти ответа на встревоживший его вопрос. «Глупость, какая-то! С чего это я так завёлся? – Пытался разобраться в себе Коробов-старший. – Половину жизни прожил, ничуть не заботясь о воспитании сына. И на тебе! Спохватился, когда тот уже вырос и горя по самые ноздри нахлебался. К Аннушке приревновал? Или меня корёжит, что простая баба на порядок выше нас с Ленкой оказалась? А если продолжить, то скоро я вынужден буду сознаться, что моя жизнь — это пшик? Впустую прошла? Нет, товарищ Коробов, надо выкинуть этот бред из головы и жить дальше. Вот только по-прежнему я уже не смогу. А значит, сожрут меня вскорости коллеги. Система слабых не терпит. Перемалывает или на пенсию выплёвывает. Хорошо, если ещё на пенсию».

Супруга, не выдержав молчания, повернулась на бок и прикоснулась к плечу мужа:

- Как ты думаешь, Юра, Павлик сильно изменился?

Юрий Алексеевич едва сдержал желание съязвить, до того неуместным и глупым показался вопрос. Помолчав для приличия, ответил с полагающимся к такому случаю вздохом:

- Сильно. Повзрослел, заматерел и возмужал. Полный мужицкий набор. – Он хотел было продолжить в том же духе, заполняя речь шаблонными фразами, но неожиданно для себя признался в сокровенном. – Честно сказать, я даже не знаю, как себя с ним вести. У меня такое чувство, что Пашка не повзрослел, а превратился чуть ли не духовного наставника. Понимаю, что это вздор, что это совершенно не так, но я…

- Перестань. – Перебила супруга без упрёка в голосе. – Просто мальчик не успел адаптироваться к нормальной жизни. Поверь, не пройдёт и недели, и Павлик снова войдёт в ритм. Забудутся и служба, и плен. Молодые не умеют долго помнить дурное. У них вся жизнь впереди, и нет времени оглядываться в прошлое. Они просто не успели его нажить. Прошлое - удел стариков.

Юрий Алексеевич хотел было не просто возразить, а по-хозяйски взбрыкнуть, но Елена Сергеевна, интуитивно почувствовав опасность, тут же поменяла тему:

- Если Павлик не захочет возвращаться с нами в Свердловск, мы сможем оставить ему эту квартиру? Почему нет? Место очень удобное. Практически центр столицы.

Психологическая уловка жены сработала безотказно, и муж с охотой переключился на излюбленную тему:

- В том-то и проблема, что пятикомнатная в центре. Здесь, пожалуй, даже влияния шефа не хватит. Ничего, я думаю, что двушку где-нибудь в Чертаново выхлопотать удастся. Завтра займусь этим вопросом, а заодно и вопрос с институтом прозондирую. Пока рычаги есть и связи не оборвались. Без высшего образования карьеру не построишь.

Глава 2. Два «беспечных», «бесцельно» прожитых дня

Проснувшись поздним утром, Пашка тут же присел на постели. Ещё вчера он был уверен, что до самого вечера будет бездумно валяться, наслаждаясь спокойным бездельем. Однако привычка к раннему подъёму оказалась сильнее. Потянувшись до хруста в позвоночнике, парень вдруг увидел на прикроватной тумбочке коробочку с часами, которые оставил отцу перед уходом в военкомат. «Молодец, батя! Не забыл. – Думал Павел, разглядывая подарок родителей ко дню окончания школы. – Интересно, помогла ли дедовская «Победа» Фролу добраться до наших? Мне бы узнать, что с ним случилось. Главное, чтобы выжил».